Андрей Посняков 
Боярин: Смоленская рать. Посланец. Западный улус

«Андрей Посняков "Боярин"»: АСТ; М.; 2020
ISBN 978-5-17-121722-8
Аннотация

Павел Петров-сын Ремезов… научный сотрудник, кандидат наук, оказался в прошлом в теле молодого боярина из средневековой смоленской глуши в результате удачного эксперимента. Вроде бы все могло быть и хуже, слава богу – хоть не в смерды да не в холопы попал, однако полным полно кругом завистников да интриганов в лице ближайшего соседа и «родных братцев», давно уже облизывающихся на ремезовские землицы. К тому же в ближайших лесах объявился какой-то волхв, а по всей вотчине полыхают пожарища, происходят странные и необъяснимые убийства. Из двадцать первого века – в тринадцатый… а вот как обратно? Правда, есть один способ – вступить в резонанс с одним из самых удачливых монгольских полководцев – Субэдеем. Однако подействует ли? Еще повезло – на дворе конец 1240 года – совсем скоро непобедимые тумены Батыя начнут свой знаменитый западный поход – к последнему морю.

Андрей Анатольевич Посняков
Боярин: Смоленская рать. Посланец. Западный улус (сборник)

Смоленская рать

Глава 1
Площадь Ада

Открыв глаза, Павел внимательно осмотрел комнату – небольшую, вытянутую к распахнутому в цветущий сад окну, но уютную, светлую, с выкрашенным красновато-коричневой краской комодом с овальными железными ручками, узкой оттоманкой-софою и письменным столом, на котором беспорядочной кучей были разбросаны ученические тетрадки и учебники – математика, русский язык, литература… физика за восьмой класс.
Так… а год издания?
Павел протянул руку и вздрогнул – из висевшего на стене радио – обычного, проводного, в старомодно-овальном, чем-то похожем на тот же комод, корпусе – послышалась громкая музыка, и бодрый голос диктора призвал трудящихся к физической зарядке.
– Поставьте ноги на ширину плеч… Начинаем! И… раз-два… три-четыре… раз-два…
Взяв, наконец, учебник, Павел посмотрел год издания – 1956-й.
Пятьдесят шестой! Ага… вот, значит, как… Интересно… Интересно, есть ли в этой комнате зеркало, должно было бы быть… ага, вон оно, на комоде.
Посмотрев в небольшое зеркальце, Павел невольно усмехнулся, хотя и был готов сейчас ко всему… как и любой ученый, тем более – экспериментатор… и эксперимент-то оказался удачным, более чем удачным.
В зеркале отражался тощий лохматый молодой человек в светло-голубой майке «Динамо» и длинных черных трусах. Похоже, он только что проснулся или только что умылся – с шеи и по плечам стекали, оставляя мокрые борозды, крупные холодные капли. На вид парню было лет пятнадцать-шестнадцать, что-то вроде этого… и всем своим внешним обликом он сильно походил на Павла, на того Павла, каким тот был в том же возрасте, буквально одно и то же лицо, и даже на шее, слева – белесый, еле заметный шрам. Ну, надо же! Как такое вообще быть может? Впрочем, удивляться сейчас можно было всему… точнее даже не удивляться, а радоваться.
В коридоре, за неприкрытой филенчатой дверью, послышались чьи-то торопливые шаги… донесся женский голос:
– Хлеба не забудь купить, Вадик. Я на тумбочке деньги оставила. Да, и в мясной отдел загляни… хоть там и очередь. Ну, я ушла.
Скрипнув, хлопнула дверь, и Павел с облегчением выдохнул, как будто бы эта неизвестная женщина – скорее всего, мама Вадика, – заглянув в комнату, могла увидеть в своем сыне нечто иное… совсем другого человека – Павла. Ну, нет, так не могло быть! Другое дело, что Вадик мог показаться ей немного странным, Павел же не знал, как сей юноша привык общаться, не знал ни его любимых словечек, ни увлечений, ни друзей…
– Да-а, – усевшись на подоконник, молодой человек покачал головой. – Значит, полное замещение… Прекрасный резонанс!
– Вадик! Эй, Вадим, ты там что, спишь, что ли?
У калитки остановилась на велосипеде юная девушка в синем крепдешиновом платье в горошек, со смешными, модными в пятидесятые годы, рюшами. Темноволосая, смуглая… нет, просто загорелая. И где успела уже? Хотя… на дворе-то, похоже, май… или начало июня – сирень в саду цветет, яблони.
Ишь, улыбается, уперлась ногами в землю, вся такая красивая, аккуратненькая. И дамский велосипед – синий, с багажником – аж блестит на солнце.
– Вадим, ты ватман приготовил?
– А? – Павел соизволил ответить, чувствуя себя совершенно по-дурацки… а как еще он мог себя чувствовать?
– Так я зайду? Ну, давай, просыпайся же ты наконец, времени-то уже полдесятого!
– Да-да… заходи, конечно.
Молодой человек спрыгнул с подоконника – где ж тут у этого Вадика брюки? На стуле? Нет, там только пиджак с большим комсомольским значком на лацкане. А, ладно, некогда искать – судя по шуму в коридоре, девушка уже вошла, встречать надо.
Павел поспешно распахнул дверь и улыбнулся:
– Ну, это… привет. Хорошо, что зашла.
– Как и договаривались! – войдя в комнату, гостья по-хозяйски уперла руки в бока и внезапно похолодевшим тоном поинтересовалась: – Ну, и где же ватман? Ты что, его вчера не забрал?
Да, и где же этот чертов ватман? Павел и сам хотел бы знать.
– Нет, точно – забыл! – девчонка обиженно всплеснула руками. – Я, между прочим, так и знала! Еще вчера, после бюро, когда ты с Ленкой Берцевой любезничал.
– С кем любезничал?
– Любезничал, любезничал! С Ленкой. Ворковали, как два голубка – смотреть противно. Еще комсомольцы называются!
Молодой человек потупился, не зная, что сказать в ответ – гостья-то оказалась обидчивой. Интересно, что у них с Вадиком? Просто дружба или нечто большее? Скорее всего – просто дружба, легкий такой флирт – записочки, провожания – на дворе-то, судя по учебничкам, где-то конец пятидесятых, не самое приличное время для «нечто большего». А, впрочем, ладно. Не хотелось бы обижать девчонку…
– Ничего у нас с этой Ленкой не было! Просто болтали и все.
– Ага, говори, говори…
Взмахнув ресницами, гостья гордо повела плечом… однако видно было, что слова Вадика (вернее – Павла) ей пришлись по душе. Девушка даже соизволила улыбнуться… а потом вдруг повернулась к радио:
– Ой, вальс какой замечательный… пам-падам… пам-падам… Я погромче сделаю, да?
– Конечно!
Облегченно кивнув, молодой человек уселся на оттоманку.
– Пам-падам… пам-падам…
Немного покружившись под льющуюся из ретранслятора музыку, девушка, неожиданно застыв перед Вадимом, схватила парня за руки:
– А давай потанцуем! Ну, пожалуйста, а? Музыка такая замечательная, правда?
– Правда…
Поднявшись, Павел сглотнул слюну, обхватив девчонку за талию и чувствуя на своих плечах нежные девичьи руки.
Ах, какие глаза! Серые, сверкающие, словно жемчуг! Темные пушистые ресницы, волосы по плечам, чуть вздернутый носик… Господи! Как она похожа на Полину! Нет… в самом деле, очень похожа! Как будто и не было никакой аварии, как будто Полина… нет, не просто воскресла, а помолодела на десять лет… да и сам Павел прилично годков скинул!
– Пам-падам… пам…
Какие глаза… Ведь они, они – глаза любимой, Полины!
Когда музыка кончилась, они так и остались стоять, обнимая друг друга…
– Полина! – едва слышно прошептал Павел… и тут накрыл губы девушки поцелуем… – Полина! Любимая!
– Отпусти! Пусти сейчас же! – гостья отстранилась далеко не сразу… и вдруг улыбнулась и приникла к губам…
И снова отпрянула:
– Ты где это научился так целоваться?
– Да так…
– Я помню тогда, в апреле, после весеннего бала… Но ты тогда не так…
– Тебе не нравится?
– Нравится… Очень… Ой, Вадька! Что ж мы с тобой делаем-то?
– Ничего такого. Просто целуемся.
И снова поцелуй – затяжной, глубокий – и трепет юной красавицы, и горячая кожа под тонким крепдешиновым платьем… И глаза – серо-палевым жемчугом…
Полина! Полина!
Обнять! Крепче прижать к себе… Расстегнуть платье… Ага! Попробуй-ка расстегни – никакой молнии и в помине нет – пуговицы! Смешные тугие пуговицы…
– Подожди… – томно дыша, девушка повернулась спиной. – Расстегивай… ну, давай же, не жди! Но помни – мы просто целуемся!
– Конечно…
Пробежались пальцы… Поцелуй в нежное плечико, теперь – меж лопатками, теперь…
– Это что ж вы такое тут творите-то, а?
Мамаша пришла! Точно! Эх, дверь-то позабыли закрыть, дверь…

Дверь скрипнула под дуновением ветра… Нет, не дверь – это окно. Хотя – какое, к черту, окно? Окно Павел еще месяц назад поставил пластиковое – вот как раз сюда, в мансарду, старое-то уж совсем скособочилось.
Так что же тогда скрипит? Или это внизу, на крыльце? Пришел кто-нибудь? Ладно, подождут.
Сняв с головы металлическую сетку – антенну, Павел отсоединил от компьютера электроды и взглянул на экран.
Пятнадцать минут сорок семь секунд чистого времени! Вот это удача! Так долго еще никогда не удавалось, не получалось настроить резонансные колебания, впрочем, настроить-то можно было, а вот удержать… И все-таки – пятнадцать минут! Почти шестнадцать. А ведь еще на той неделе и одна минута за великое счастье. А теперь – пятнадцать! Шестнадцать почти. Если дела так и дальше пойдут…

– Хозяин! Эй, хозяин!
Ну, точно, кричали внизу, с крыльца. Принесла кого-то нелегкая. Может, электрики? Но те вроде должны были бы на той неделе заглянуть.
Подойдя к окну, Павел распахнул створку и свесился вниз, увидев на крыльце двух незнакомых парней лет по двадцати или около того. Оба в резиновых сапогах, в грязных джинсах, один – толстоморденький – в красной баскетке.
– Нам бы проводку проверить.
Ага – электрики все же.
– Сейчас спущусь. А я вас через неделю ждал.
– Так у нас это… в планах окно появилось, вот думаем – осмотрим пораньше. А то потом осень, дожди, грязь. А кому охота по грязи шляться?
– Это верно, никому… – спустившись по узкой лестнице, Павел гостеприимно распахнул дверь. – Проходите.
Несмотря на молодость и общий дебиловатый вид а ля «реальные пацаны», электрики оказались весьма вежливыми, даже на пороге разулись.
– Мы у вас немножечко тут посмотрим…
– Смотрите, смотрите.
Парни управились быстро, да и что тут было смотреть – старая дача в две комнаты с печкой и мезонином, ну, телевизор с ресивером, ноутбук на столе.
– В мансарде есть что?
– Нет, нет, – Павел улыбнулся как можно беспечнее. – Там даже розетки нет.
– Ну и ладно, – покладисто кивнул тот, что в красной баскетке, похоже, он был в этой паре за главного – напарник-то за все время визита ни словечка не проронил.
– Хозяин, вы завтра целый день дома будете?
– А что? Что-то не в порядке?
Поправив баскетку, мордастенький улыбнулся:
– Да с нашей стороны никаких претензий нет, просто пожарник просил узнать – Леха. Он-то тоже обход задумал. Чтоб до осени, не по грязи. Так завтра-послезавтра как? Не уедете?
Павел рассмеялся, потеребив небольшую бородку, придававшую ему вид типичного «антилигента». Ой, как не любила эту бородку Полина, все время заставляла сбривать. Эх, Полина, Полина… и черти тебе тогда понесли… в гололед. Ну да, осторожно всегда девочка ездила, да и резина новая, зимняя… это у нее. А вот у того грузовика… Не ты – так тебя!
– Лехе-пожарнику передайте – завтра пусть не приходит, – подумав, промолвил молодой человек… молодой – если так назвать тридцативосьмилетнего кандидата наук, да не каких-нибудь – а физико-математических, да еще и технических в придачу! Наверное – все-таки можно, Павел Петрович Ремезов всегда выглядел подтянуто и моложаво, особенно когда Полина еще была жива… а тому уж полтора года… Да и что там говорить – тридцать восемь лет – для кандидата наук – не возраст! Именно что – молодой. Бородка и очки – для чтения, вдаль-то Павел и без них неплохо видел – его, конечно, старили… так, слегка.
– Кстати, господа электрики, – вспомнив, Ремезов стукнул себя ладонью по лбу. – А скачка напряжения случайно сегодня не было? Ну, вот только что, буквально минут двадцать назад.
– Скачка? Не, не было… вроде…
Быстро попрощавшись, парни-электрики ушли, мордастенький аккуратно закрыл за собою калитку. Павел прошелся по саду, не большому и не очень ухоженному – именно такой и должен был олицетворять матушку-природу. Недавно прошел дождь, и пахло мокрицей, а, может, и какой другой травою, Ремезов не очень-то вникал в огородно-сельскохозяйственные дела; дача эта – километрах в ста от Смоленска – досталось ему, в общем-то, случайно, от двоюродной тетки, о существовании которой племянник, к стыду своему, и думать давно забыл, а тетушка, видать, помнила, завещала домик, так кстати теперь пригодившийся. Вообще-то, институт находился в Москве, обычный «почтовый ящик», из тех, что не полностью исчезли в девяностые, и ныне приносящий неплохую прибыль. Здесь же, на даче, Павел, подсуетившись, устроил неплохую лабораторию по изучению психо-физических резонансных воздействий. Установил необходимые приборы, компьютеры, все, что нужно – и, кстати, именно тут ему и повезло! Шестнадцать минут – еще бы!
Испускаемые мозгом колебания, которыми занимался Ремезов, изучались на стыке наук – физики общего энергетического поля, физиологии, медицины, исторической психологии, – обычному ученому трудно было бы сделать в этой области хоть какие-то открытия. Правда, вот Ремезов все же был не обычный, а из тех, что не так давно именовались энциклопедистами. Физики, психология, медицина – казалось бы, что между ними общего? А вот есть, оказывается – явление психо-исторического резонанса, изучаемого Павлом не само по себе, а комплексно, в свете общей теории поля, разрабатываемого когда-то еще Эйнштейном. Кстати, сам великий физик еще в двадцатые свернул все работы по этой теме, как говорят – ужаснувшись возможных последствий. Ремезова же последствия вовсе не ужаснули, наоборот – обрадовали… и потрясли до такой степени, что, полностью отдаваясь работе, он на какое-то время забывал Полину.
Полина…

Войдя в дом, молодой человек уселся на диван, перед стоявшим на круглом – тетушкином еще – столе портретом. Черно-белым, в строгой деревянной рамке – Павел с детства еще увлекался фотографией – ФЭДами, «Сменами», «Вилиями», да и сейчас «цифру» лишь на работе признавал, считая, что для души лучше обычная черно-белая пленка, а к ней – красный фонарь, фотоувеличитель, ванночки. Ничто так нервы не успокаивает, как обычная фотопечать, когда в красном приглушенном свете на листе фотобумаги под тонким слоем разведенных в воде реактивов вдруг начинают появляться какие-то контуры, фигуры, быстро приобретающие знакомый облик. По сути – волшебство какое-то, даже для кандидата наук! Волшебство, знакомое с детства.
Черно-белая Полина, улыбаясь, смотрела с фото… еще бы не улыбаться – снимал-то Павел старинным, отцовским еще, ФЭДом! Один из последних снимков. Как хорошо, выразительно вышли глаза – большие, блестящие, и немного грустные, несмотря на растянутые в лукавой улыбке губы. Черные, цвета воронова крыла, волосы, светло-серые жемчужные глаза, чуть припухлые губы, ресницы, длинные и густые, как берендеевский лес… все-таки Полина была редкой красавицей, и выглядела на удивление юно – никто ей не давал тридцати лет, девчонка и девчонка. Правда, профессия – старший следователь районной прокуратуры… Сей факт Павла, говоря молодежным сленгом – «прикалывал».
И все же, все же! Как похожа на Полину та девчонка из недавнего «резонанса»! Как похожа… И парень, Вадик – судя по отражению в зеркале, почти вылитый Павел в ранней юности. Быть может, тут должно присутствовать не только внутреннее, психо-физическое совпадение, но и внешнее? А что? Ведь почти целых шестнадцать минут в чужом теле да еще в пятьдесят каком-то году – успех несомненный!
Молодой человек улыбнулся, поправив стоявшие в вазе цветы. Увяли уже… Съездить завтра в Смоленск, купить розы? Павел глянул в окно, на припаркованную рядом с яблонями светло-зеленую «Шевроле-Лачетти», и покачал головой. Нет, не завтра. На завтра наметил он одно важное для своего эксперимента дело. А что, если резко повысить силу тока и, может быть, напряжение? Ведь эти шестнадцать минут… скорее всего, в местной сети был-таки скачок, врали электрики, точнее, не врали, а не признавались, кто ж признается – вдруг у кого какая техника «полетела», холодильник там, ноутбук. Не у всех же фильтры стоят.
Повысить! Да-да, именно так – повысить. Откуда только его взять, напряжение… а заодно и силу тока.
Откуда, откуда! Все оттуда же – из трансформаторной будки, до которой, если считать от мансарды – ровно сорок девять метров тридцать пять сантиметров, Павел лично позавчера измерял. Так вот и…
Ох! Слышала бы эти мысли Полина! Тут же бы щелкнула Ремезова пальцем по носу: «А не задумали ли вы, дорогой товарищ, похитить общенародную собственность? Ну, или, скажем, муниципальную, федеральную, на худой конец – частную? Ах, говорите, электрический ток… Так он ведь тоже не сам по себе в проводах завелся, тоже кому-нибудь да принадлежит!» Именно так бы и сказала… Старший следователь районной прокуратуры, Полина была женщина с юмором, не хуже, чем у Павла… на том, во многом, и сблизились, та как раз от второго мужа ушла, а Ремезов… Ремезов со своей женой да-авно развелся, правда, не сказать, чтоб одной работой жил – случались девушки, и довольно-таки часто, но… вот именно что «случались». А с Полиной… С Полиной почти сразу ясно стало – вот она, «вторая половинка»… Увы, недолго музыка играла… вернее, другая стала музыка – похоронная.
За те полтора года, что были прожиты без Полины, Павел с головою ушел в работу и с горем своим справился на удивление быстро, вовсе, впрочем, не потому, что зачерствел душой. Просто любимой это горе бы не понравилось, она вообще не любила выставлять напоказ чувства, может, это было профессиональное, а, скорее всего – вполне искреннее желание не выставлять на чужие глаза своего личного счастья. Чтоб не сглазили.
Не помогло, увы…
Однако горя уже давно не было, осталась лишь мягкая грусть, да вот цветы рядом с фотографией, в вазочке. И еще – работа, работа, работа!
Кстати, надо бы купить кабель – пятьдесят метров хватит.
Чу! Ремезов вздрогнул – показалось, что Полина на портрете сурово нахмурила брови… ну, как же – старший следователь прокуратуры все ж таки!
А кабель он сегодня же купит! Вот прямо сейчас съездит в Смоленск и…
Нет, для начала глянуть почту – что там прислали коллеги? Со вчерашнего дня не смотрел, и было такое ощущение, что – прислали, и нечто важное.
Ну, да – так и есть! Дождавшись, когда загрузится рыжая лисица «Мозилла», молодой человек открыл входящие… и возликовал душой!
Графики! Наконец-то Мишка прислал графики!
Мишка – Михаил Полонский – это был старый друг, психолог и историк, которого исследования Ремезова задели за живое, да так, что Михаил и сам стал помогать, явно обрадовав Павла – исторической психологией вообще-то в России мало кто занимался. А ведь даже наши родители – не говоря уже о более ранних предках – воспринимали окружающий мир совсем не так, как мы. А взять средневековых людей, древних… По сравнению с современными людьми – они абсолютно иные, при всей внешней схожести… да и насчет схожести тоже еще проблема. Взять любого дворянина века семнадцатого, поставить, рассмотреть пристально… любой скажет – урод! Икры – толстенные, как у слона (от каждодневной верховой езды), руки в предплечьях – такие же мускулистые, причем правая явно больше левой (шпага!), остальная же мускулатура крайне неразвита. Взглянуть – тихий ужас! Ну да, никаких анаболиков и «качалок» не было, развитые мускулы – это к простонародью.
Графики!
Волнуясь, Павел наложил присланное Мишкой на снятые со своего мозга кривые… Что-то совпало… что-то нет…
Господи, неужели все же хоть с чем-то совпало? Интересно – с чем? То есть – с кем…
Оп-па! С Сократом пролетел… ёшкин кот, а было бы приятно! Как и с Сенекой – увы…
Зато вот – Аттила… М-да… И еще – Субэдей-багатур… нечего сказать, хорошая компания! И вот – Стефан Баторий, Меншиков…
Ремезов понимал, конечно, что все Мишкины графики и прикидки основаны лишь на том, что известно историкам, и все же было как-то обидно, что, скажем, с Аттилой он, Павел Петрович Ремезов, может вступить в резонанс, а с Сократом – нет… Рылом, что ли, не вышел? Или, точнее – мозгом.
Интересно, а если, как и собирался, резко увеличить силу тока и напряжение, то… то можно ли будет хотя бы на какое-то время оказаться в теле Аттилы? Да, наверное, можно. И не наверное, а – на самом деле, зря, что ли, затеял эксперимент!
А вообще, если честно, Павел хотел бы срезонировать (так он это все называл) в себя самого. На полтора года назад или чуть раньше, когда Полина еще… Эх, а вдруг получится? Почему нет? Поднять напряжение и силу тока…
Да! Кабель срочно купить. Ровно пятьдесят метров – столько до трансформаторной будки.

В будку Ремезов проник, ежели выражаться романтически – «под мягким покровом ночи», а если же использовать термины, принятые в среде Полины – «воспользовавшись недостаточной видимостью в условиях вечернего времени суток». С замком провозился недолго – все ж таки технарь, физик – отпер, посветил фонариком, присоединил «крокодилами» и, переведя дух, вытер рукавом джинсовой куртки выступивший на лбу пот.
Кабель лег, как придется – через забор, по грядкам, меж яблонями – Ремезова это по большому счету не интересовало, к утру он собирался закончить и все «следы преступленья» убрать.
Потому сейчас и спешил – успеть бы!
Уселся живенько к компьютеру в кресло, нахлобучил на голову металлическую сетку-антенну (собственное изобретение, которым очень гордился, но пока никому не показывал – «обкатать» надо было).
Так… Сила тока… Есть! Напряжение… наверное – так. Да, на первое время – достаточно. Павел улыбнулся широко и открыто, словно Гагарин перед отправкой в космос… Гагарин, кстати, тоже отсюда, со Смоленской земли.
Улыбнулся, прищурился и точно по-гагарински прошептал:
– Ну, поехали, что ли?
Щелчок… Треск… С силой сдавило голову… перед глазами поплыл голубоватый дым…

Голубоватый дым сигарет заполонил всю комнату, пусть и большую, пусть и балконное окно-дверь было распахнуто в ночь, все равно – в комнате находилось слишком много народу – молодые, богемного вида парни, девушки. И все курили!
– Марсель, старик, ты что, отключился?
Нал лежащим на диване Павлом… над тем, в чьем теле он сейчас был – участливо склонилась светловолосая девушка, не очень красивая, но вполне миленькая и обаятельная, в потертых джинсиках-клешах и длинной клетчатой рубашке в обтяг. Странная мода… У всех – клеши, поголовно – джинса – куртки с «лапшою», туфли на каблуках. Нет, вон тот очкарик с красным шарфом – в желтом вельветовом пиджаке. И тоже в клешах. Все парни – волосатые, музыка играет – вон и проигрыватель – здоровущий! – винил крутят… «Дип Пёрпл». Павел хоть в музыке не очень-то разбирался, но классику рока знал. Что-то помнил с детства, а к чему-то – к «Стратовариус», например – приобщила Полина.
Не иначе, как в семидесятые занесло! Куда вот только?
– Марсель, друг мой, да проснись же!
Рядом на диван, едва не пролив на Павла красное вино из прихваченного с собою бокала, плюхнулся тот самый очкарик в желтом пиджаке. Тряхнул шевелюрой:
– Перепил, что ли? Или чего покруче принял? Lusy in the Sky with Diamonds?
На ЛСД, что ли, намекает? А похоже на то. Вот так попал – в наркоманский притон! Угораздило же… То-то имена здесь какие-то странные – Марсель…
– Соланж, за вином на кухню сходишь?
Соланж опять же… Да, странные. Интересно. Как этого очкастого чувака зовут? А и спросить вот прямо так, внаглую!
– Чувак, а ты кто?
– Ха! – собеседник, казалось, ничуть не удивился вопросу, лишь только развеселился, захохотал даже. – Ну, ты даешь, старик! Я ж Этьен, друг твой! Хорошо, хорошо, не парься – Соланж сейчас вино принесет… да вон она уже!
Девчонка принесла вино, присела рядом:
– Я сказал, чтоб «Джетро Талл» поставили. Люблю «Джетро Талл», хоть тебе, Марсель, и не нравится.
– Чего же не нравится-то? – ответил за Павла Этьен. – Это он все Полетт позабыть не может, вот и грустит. Да и перебрал, видно. Может, не надо тебе уже больше вина? Пойдем-ка лучше на балкон выйдем.
– А я что говорила? – встрепенулась девушка. – Лучше б в ресторан пошли. Я знаю на Бастилии один хороший, он недавно открылся…
– На Бастилии много хороших…
– Так я о чем? Или можно ближе, на Монпарнасе – «Ле Дом», «Ля Куполь», «Ротонда»…
Поправив смешные роговые очки, Этьен удивленно присвистнул:
– У тебя, Соланж, лишние деньги завелись? Ты б еще в «Максим» позвала!
Девчонка пожала плечами:
– Ну, предложила же – на Бастилии.
– Вина-то дайте! – Ремезов, наконец, открыл рот, озадаченно раздумывая – а на каком языке здесь все говорят?
Монпарнас, «Ля Куполь» – по всему выходило, что на французском! Но Павел-то его не знал, хоть во Франции бывал неоднократно и один, и с Полиной. Не знал… Но вот, похоже, что разговаривал. И все понимал.
Да-а… удивительно – почему так? Значит, все же не полный резонанс происходит? Или – просто в данном случае так вот произошло? Почему? Слишком велико напряжение? Сила тока? Странно… и требует последующих размышлений. Именно, что последующих – сейчас голова кружилась, и все происходящее вокруг воспринималось словно в тумане, в бреду. Видать, Марсель сегодня принял на грудь немало.
– Пошли на балкон, старик, покурим, – в тему предложил Этьен. – Да не думай ты о своей Полетт. Держись веселей да глянь, сколько здесь девчонок!
А пошел ты! – именно так почему-то вдруг захотелось сказать Павлу, даже не просто сказать, а выкрикнуть…
С чего бы? И ведь едва-едва удержался… Поставив стакан на пол, Ремезов встал с дивана и, пошатываясь, вышел на балкон вслед за друзьями Марселя.
Вышел… Вдохнул полной грудью свежий ночной воздух, глянул вниз… Мать честная! Ну, ведь так и знал! Догадался уже, куда занесло.
Внизу, с высоты этажа эдак примерно шестого, в сиреневом свете узорчатых фонарей хорошо был виден лев, вполне по-хозяйски расположившийся на небольшом постаменте. Лев, конечно, не живой – памятник работы знаменитого скульптора Бартольди, кстати – автора статуи Свободы. И памятник – «Бельфорский лев», и парижскую площадь Данфер Рошро Павел узнал сразу – когда-то вместе с Полиной снимали здесь неподалеку номер в маленькой гостинице «Флоридор». Полина…
Полетт!
Это имя… и возникший – вспыхнувший! – на секунду образ словно ударили обухом. Молодой человек склонился над балконной решеткой и пристально посмотрел вниз, на припаркованные автомобили… А если броситься вниз головой? Полетт…
Сжав руками виски, Павел помотал головой, отгоняя невесть откуда взявшиеся суицидные мысли. Стоявший рядом Этьен хлопнул его по плечу:
– Ну, как, старик? Полегчало? А помнишь, пять лет назад – ка-ак тут все полыхало?! И баррикады тянулись – аж от самой Сорбонны!
– Да, весело было, – тут же откликнулась Соланж. – Я тоже помню.
Этьен усмехнулся:
– А тебе сколько лет-то тогда было? Десять? Двенадцать?
– Ага… вам, можно подумать, больше!
Насколько сообразил Ремезов, речь сейчас шла о знаменитых студенческих беспорядках в мае шестьдесят восьмого года. Перед глазами его вдруг возникли быстро пробегающие картины, словно слайд-фильм: горящий автомобиль, полицейские в белых шлемах, что-то скандирующая молодежь, портреты Че Гевары, Троцкого, Мао…
Эта память была точно не его! Выходит…
– Ну, пошли, что-то я уж замерзла… – докурив, Соланж зябко повела плечиками, но услыхав вновь донесшуюся музыку, улыбнулась. – О! Наконец-то они поставили «Джетро Талл»! Марсель, твои соседи точно уехали?
– Уехали, уехали, – хохотнув, отозвался за Павла Этьен. – Кто же будет сидеть весь уик-энд в пыльном и жарком городе?
– Не сказала бы, что уж очень жарко…
Внизу, сворачивая на бульвар Распай, промчалась полицейское авто – как положено, с сиреною и мигалкой.
– Вот, кто людям спать не дает, а вовсе не мы! – Соланж тихонько засмеялась и выскользнула с балкона.
Ремезов отправился следом за ней, однако к группе расслабленно танцующей молодежи не примкнул, прошел по коридору к кухне… Да, судя по запаху – к кухне… А зачем он туда пошел? Или – не туда?
Пожав плечами, молодой человек толкнул первую попавшуюся по коридору дверь… В синем свете ночника группа абсолютно голых – двое юношей и две девушки – азартно занимались любовью.
– Ха! Марсель! – как ни в чем ни бывало оглянулся один из парней. – Давай к нам!
– Не…
Павел дернулся и махнул рукой – что-то не хотелось вот так, по-скотски…
– Ну, как знаешь. Только не говори, что это кровать твоей матушки!
Ремезов раздраженно прикрыл дверь и, сделав пару шагов, вошел в другую комнату, небольшую, с рабочим столом, проигрывателем и окном с раздвинутыми шторами, сквозь которое был хорошо виден рвущий ночь луч прожектора, бьющего с Эйфелевой башни.
На столе, кроме блокнота и каких-то книг – пластинки в пластмассовом держателе: «Лед Зеппелин», Джонни Холидей, «Холлиз»… рядом с ними – горящая настольная лампа и портрет в овальной пластмассовой рамке. Портрет красивой темноволосой девушки… Господи!
Присмотревшись, Павел едва не выронил фото из рук… Полина!!! Галлюцинации какие-то… Но нет, нет! Все ее – и глаза, и улыбка… А вот на стене… на стене тоже ее фотографии – черно-белые, большие, одна за другой… Даже в обнаженном виде, «ню»… и хорошо видна родинка. На левой груди, чуть пониже соска…
Полина!!!
Полетт…
Полетт!!! Скоро я буду с тобой… прямо сейчас…
А вот это уже были вовсе не ремезовские мысли, о, нет, чья-то чужая воля, чужое сознание вдруг вспыхнуло в голове ядерным взрывом, и молодой человек уже не соображал, что делал. Как с размаху грохнул портрет об стену, как выбежал, как хватанул по пути чье-то недопитое виски, как выскочил на балкон, и с разбега, не останавливаясь, сиганул вниз, навстречу каменной мостовой площади Данфер Рошро, некогда именовавшейся площадью Ада!
А дальше уже не видал ничего. Ни взволнованно выбежавших на балкон друзей, ни круглые глаза Соланж, ни полицейскую машину.
Только тьма. И каменная кладка. И кровь – темная, вязкая. И раскалывающий небо луч – прожектор с Эйфелевой башни.

Глава 2
Пустота, чернота, смерть

– Ах, ты так?!
Взвился к потолку, к самой крыше, кнут, застыл на миг, а затем, извиваясь ядовитой болотной гадиной, бросился вниз – хлестко, больно.
– Получай, дщерь неразумная!
– Не надо! Не надо, дядюшка-а-а!
Юная темноволосая девушка с жемчужно-серыми, широко распахнутыми глазами, дернулась, закрывая лицо руками.
Удар пришелся по спине, распорол платье – темно-зеленое, вышитое по подолу, вороту, рукавам затейливым узорочьем…
– Дядюшка!
– Ох, дщерь!
Здоровенный мужик с нечесаной бородищей, утомившись, отбросил кнут в сторону, уселся на поставленную расторопным слугою скамейку. Посопел, поскреб затылок огромной ручищей, поглядывая на девушку вовсе без всякой обиды, без всякого зла, так, словно на набедокурившего ребенка:
– Ох, Полина, Полина… Пойми ж, дуреха, я ж тебе блага желаю!
Девчонка выпрямилась, сверкнула гневно глазами:
– Да какое ж то благо, дядюшка? За Павлуху Заболотного выйти? Да лучше – смерть! Вона, что про него говорят-то!
– И сдохнешь!
Вскинувшись, бородач подскочил к девушке, схватил ручищей за шею, зыркнул в глаза:
– Ты не смотри, дщерь, что у Павлухи людишек мало да землица в запустении. Его-то землицу да к нашей – вот то и дело, вот то и славно было бы!
– Спасибо, дядюшка, за откровенность, – Полина вовсе не собиралась так просто сдаваться. – Тебе – землица, а мне с тем чертом всю жизнь жить, маяться? Да и не жить… Он же меня забьет, замучит, забыл, что люди говаривали? Холопи да челядь не зря ж от него бегути? У тебя, дядюшка, кнут, а у Павлухи – десять! Да отпусти ты меня, задушишь ведь.
– Ничо, – пригладив бороду, мужичага шумно вздохнул и, вновь опустившись на скамью, позвал слугу:
– Охрятко, эй, Охрятко!
– Да, боярин-батюшко?
– Я вот те дам – «да»! – бородач смачно отоварил подскочившего рыжего служку по шее тяжелой своею ручищей.
Отлетев в угол, бедолага шустро вскочил на ноги и принялся кланяться:
– Сполню все, батюшко Онфим Телятыч, что накажешь – сполню.
– Квасу испить принеси, – махнул рукою боярин. – А ты… – едва слуга скрылся за дверью, он перевел взгляд на племянницу. – А ты тоже кваску-то попей, да посиди-ка в амбаре, подумай… Не нравится Павлуха? Так он и мне не люб.
– Тебе-то дядюшка, землица, а мне?
– Цыц, змеюка! – снова осерчал боярин. – Бесприданницей хошь остатися? Давай, давай… А с Павлухой… да мало ли что про него болтают? Про меня вон тоже – много чего… Да Павлуха ведь, чай, не вечен, дурища! Это-то тоже понимать надо. Да и парень-то ликом пригож, собою красен…
– Видала как-то раз, на ярмарке… Ликом да – красен. Зато душою – черен! Да ведь ты знаешь, дядюшка, сколько людей он уже загубил! – Полина выпрямилась во весь рост, выставила вперед правую ногу, кулаки сжала, вот-вот и заедет дядюшка в ухо, а что – такой уж грозной да гневливый вид у нее сделался – аж жуть! Впрочем, на боярина Онфима Телятыча впечатления все это не произвело ровным счетом никакого.
Потеребив бороду, он снова позвал слугу:
– Охрятко! Где там тебя черти носят, псинище?!
– Здесь! Здесь я, батюшко, здесь. Вона, бегу ужо.
С глиняным жбаном в руках рыжий слуга ужом проскользнул в приоткрытую дверь.
Онфим Телятыч пил долго, шумно вздыхая и неодобрительно поглядывая на племянницу. Напившись, протянул жбан:
– Пей, дщерь.
Девчонка повела плечом:
– Обойдуся!
– Ну, как знаешь.
Махнув рукой, боярин посмотрел на служку:
– Охрятко, Пахома с Карякой покличь!
– Сделаем, батюшко!
Рыжий тут же усвистал прочь, за дверью послышался крик… Двух огроменных долболобов – Пахома с Карякой – долго звать не пришлось: оба несли службу у хозяйского крыльца, откуда и явились ретиво, преданно поглядывая на боярина одинаковыми пустыми глазами.
– Девку – в амбар! – тут же распорядился Онфим Телятыч. – Да стеречь, ужо у меня, смотрите!
Парни разом поклонились.
Боярин ухмыльнулся, оборачиваясь к строптивой племяннице:
– Ну, что стоишь, дщерь? Пшла!
– И пойду! – сверкнули жемчужно-серые глазищи, руки в кулачки сжались.
– Но, но, ты не зыркай!
– Лучше в амбаре с голоду помереть, чем за Павлуху замуж!
– Иди уж! – Онфим Телятыч аж притопнул ногою, даже хотел было выругаться, но постеснялся висевшей в углу иконы Николая Угодника, на которую и перекрестился широко и смачно, заступничества и помощи попросил: – Ой, святый батюшка, помоги! А уж Онфим Телятников заботами своими приход не оставит, чем могу – помогу. Лишь бы дело сладить! Ах как бы хорошо все устроилось: к моим-то пастбищам – да Пашкин заливной лужок, к сенокосам – пожню… Да и за пожней у Павлухи – не одна болотина, еще и лесок – а там и дичь, и грибы и ягоды. Девок-челядинок послать… Уф! Лишь бы сладилось все, лишь бы сладилось. А? Как мыслишь, Охрятко?
Проводив взглядом вышедшую из горницы Полинку, слуга тряхнул рыжей челкою:
– Непременно все сладится, батюшка боярин, непременно! Павлуха Заболотний – зол, жаден… да глуп – о том все знают. А Полинка – девка не дура.
– Не дура, так, – согласно кивнул боярин. – Одначе строптива больно! Ни-чо. Мы строптивость-то еённую сбавим. В амбаре денек-другой посидит, подумает – сама за Павлуху попросится!
– То так, боярин-батюшка, то так!

Скрипнув, затворилась за строптивой боярышней тяжелая дверь. Слышно было, как пустоглазые оглоеды, хмыкнув, подперли дверь колом.
– Ишо б во-он ту щель заколотить, – задумчиво произнес кто-то из парней.
– Которую?
– Да эвон, под крышей. Вдруг да выберется?
– Не выберется, Пахоме. Что она, кошка, что ли?
Хм… что там за щель-то?
Дождавшись, когда глаза немного привыкнут к амбарной полутьме, юная пленница пристально осмотрелась. Вообще-то, щелей вокруг было много – солнечный свет проникал сквозь них тоненькими светлыми лучиками, казавшихся вполне осязаемыми из-за танцующих в них пылинок, боярышня даже не выдержала: улыбнулась, протянула руку – потрогать.
И тут же отдернула – ну, вот еще! Делом нужно заниматься, а не дурью страдать. Чем за Пашку замуж, так лучше уж утопиться, или… сбежать! Все одно в дядюшкином доме больше не жизнь, тем более – у Заболотнего Павлухи, который, говорят, же не одного слугу самолично насмерть кнутищем забил. А один раз – опять же, люди сказывали – Павлуха сей чуть не женился, правда невеста вовремя сбежала – позор смертушке лютой предпочла. Да-а, было дело. Нехристь этот Павлуха, хуже татарина, про которых за последние года два тоже много чего сказывали. Говорят, что… Впрочем, черт-то с ними, с татарами, о другом думать надобно! И что ж делать? Щели-то, хоть их и много, да маловаты, и в самом деле – только кошке пролезть. А кроме щелей, что тут, в амбаре-то? Солома, какое-то тряпье, старые грабли… Через неделю, между прочим, жатва. Скоро, скоро уже наполнится амбарец житом-зерном свежим, отборным – мешки некуда ставить будет! Ну, а пока вот так – пусто.
Наклонившись, Полинка взяла в руки грабли, пошерудила по стенам, в щели потыкала, спугнув каких-то пичуг – видать, было у них под стрехой амбарной гнездо. Не! Не вылезти! Изнутри – ну, никак… Да и незачем: ежели изнутри дверь не открыть, так надо – снаружи. Попробовать стоит – чай, не дура! Раз уж задумала сбежать – никто не удержит, а уж тем более – дядюшка. Да какой он дядюшка, так, седьмая вода на киселе, дальний-предальний родич, «пригрел», сволота, сиротинушку – теперь ясно, зачем. И ясно, почему толоку-насилье не учинил, хотя и мог бы – жадность очи застила, землицы дармовой захотел – Павлухиной. Ой, стравить бы этих двоих – Павлуху и дядюшку – вот два-то псинища, скорпионы ядовитейшие! Стравить… да как бы самой промеж ними не оказаться. Нет, бежать отсюда скорей, бежать! Болек, приказчик краковский, польский, не зря на ярмарке глазки строил, пряниками сладкими угощал, расспрашивал… Намекал даже – вот бы, мол, с ним бы уехала. Как бы славно они зажили в Кракове. Ага, поверила Полина, как же! Этот – приказчик, она – бесприданница… зажили бы… Сдохли бы под забором с голоду!
Однако сбежать с ним можно… не в Краков, конечно же, а в Смоленск, там тоже дальние родичи есть, авось да пригреют. А нет – так и до Кракова. И там люди живут. Все лучше, чем тут, с лиходеями этими – дядюшкой да Павлухой. В Кракове-то, чай, у дядюшки Онфима Телятникова руки коротки достать. Впрочем, какой он, право слово, боярин, так… слуга вольный, за землицу с народишком Всеволоду-князю служит, как ему самому – рядовичи. Луг да пашни – все от князя, а своих-то вотчинных земель – раз, два и обчелся. Потому и рассчитывал на племянницу, удачно б на Павлухе женить – землицы б изрядно прибавилось. Хм… Интересно только – как? Что он, с Павлухой вместе хозяйничали бы? Не-е, дядюшка прехитер изрядно, не то что тот… уж обвел бы вокруг пальца заболотнего злыдня, это уж запросто!
Ладно! Черт с ними со всему – надобно жизнь свою самой устраивать, а для начала – выбраться из амбара. Это и хорошо, что дядька ее тут запер – меньше пригляду! А то куда ни пойдешь – всюду бабки, девки, слуги-дубинщики. Никуда, никуда от чужих взглядов не скрыться… А тут – всего двое: Пахом с Карякою. Оглобли они, конечно, еще те, да вот только ума невеликого. Вдвоем-разом все одно не будут ночью амбар охранять – по очереди, либо вообще смотреть не будут – к чему, коли наружу-то ну никак не выбраться?! Это уж правда – никак. Значит, надо так сделать, чтоб кто-то из стражей сам двери отпер. А как так устроить? Думай, думай, девка, на то тебе и голова дадена – не токмо косу черну носити.
Меж тем дело приближалось к вечеру: ярко-золотые полоски-лучики с танцующими пылинками превратились в оранжевые, а затем и вовсе исчезли, расплылись белесым туманом.
Полина вздрогнула, услыхав, как во дворе заржал конь. Неужто боярин ехать куда-то собрался? Это на ночь-то глядя?
А, похоже, что так!
Девушка прильнула ухом к щели, прислушалась.
Ага! Вот раздались озабоченные голоса слуг, а вот прогрохотал басом хозяин:
– Пахом, Каряка – копья берите, дубины, да седлайте коней – со мной поскачете. Может, еще – хо-хо – не придется Полинку никому отдавать…
Услыхав такие слова, девушка радостно улыбнулась – неужто? Ежели так, тогда и бежать никуда не надобно.
– Не отдам, – глумливо хохотнул боярин. – Себе оставлю – девка она справная, а язм – вдовый. А? Как вам, парни?
– Славно придумал, Онфим Телятыч! Полинка девка красная! Детушек те нарожает, да…
– От дурни! – на этот раз похоже, что от души расхохотался хозяин. – Нужны мне от нее детушки? Она ж племянница – все про то знают… Так, побаловаться, укротить – да продать купцам хвалынским. За красивую девку те немало дадут, даже и за порченую. Хо! Ну что там, собрались? Едем! Охрятко, открывай ворота… да за девкой приглядывай, не спи, а то ужо у меня!
– Сделаю, боярин-батюшка! Сполню.

Вот аспид! Вот ворон-то, собачина облыжная! Пряник обсосанный, хмырь, гад ядовитейший! Что удумал!
Разъяренная Полинка уже и не знала, как еще обозвать дядюшку… ишь, родич выискался – попользоваться да продать хвалынцам? Корвин сын! Однако, по всему, тут сейчас не ругаться, тут думать надо. Ишь ты, вроде б за Павлуху сватал, в амбар, вот, посадил, и вдруг… Да! Он же сказал – «может». Что-то задумал, гад премерзкий. Против Павлухи – ясно. Каким-то иным образом землицу забрать… а уж если не выйдет, тогда уж и отдать племянницу замуж. Для нее, для Полинки-то, и так и этак – плохо. И еще неизвестно, что хуже! Одно теперь ясно – бежать надобно всенепременно. Хоть в Смоленск, хоть… в Краков, лишь бы подальше отсюда, от деревень, от вотчины этой гнуснейшей, от дядюшки, ворона подлого! Бежать…
– Полинушка…
Позвал кто-то снаружи. Ясно, кто – слуга рыжий, Охрятко, охальник тот еще, да и трус, каких мало. Правда, не дурак, это уж точно – не может же в человеке уж абсолютно все плохо быть.
– Полинушка… я тебе покушать принес… Боярин-то батюшка наказывал, чтоб хлеб да вода, а я вот тебе – вчерашних щей в крынке…
– Так давай, коли принес, – быстро отозвалась девчонка. – Открывай ворота-двери, распахивай…
– Погодь. Погодь малость.
Ну да, распахнул, отворил двери. Только вокруг – челядь да закупы с факелами. Свету, вишь ты, мало… Вот попробуй, убеги тут!
– Кушай, милостивица.
– Мх… кушай. Ложку-то почто не принес?
– Ась? Посейчас… А вот тебе кадушка поганая, чтоб на улицу не ходить.
Тьфу ты, чтоб тебя! Чтоб не ходить… Чтоб тебе не выводить, вот что! Да уж, с кадушкой поганой хлопот меньше… только что запах. Ладно!
Наскоро похлебав щей, Полинка вернула миску слуге и, поведя плечом, вздохнула, пожаловалась:
– И всю-то ноченьку мне одной сидеть, комаров да лягух слушать.
– Так ты, милостивица, спати ляг.
– Так не уснуть сразу-то… скучно. Кабы ты, Охрятко, у амбара бы посидел, со мной поговорил бы.
– А это можно! – слуга довольно ухмыльнулся. – Чего не поговорить? Я, знаешь, сколько разных сказок-присказок знаю?
Уходя в амбар, девушка спрятала улыбку – ага, ага… подожди, будет тебе присказка. Ничего конкретно она, правда, еще не придумала, но знала – придумает. И – очень и очень скоро.
Так и вышло. Терпеливо выслушав пару недлинных Охряткиных «сказок», Полинка нарочито громко зевнула, как приличествует зевать вовсе не юной девушке, а какому-нибудь жирному хитровану-купцу – заморскому гостю.
– Ах, – пожаловалась. – Помню, как давно еще матушка мне спинку на ночь чесала. Так я и усыпала – легко да благостно… Уж теперь-то некому почесать. Ах, помнится раньше, в деревеньке дальней… ох, уйти б туда… когда-нибудь и уйду, может, даже совсем уже скоро.
Не зря так сказала девчонка, хитрая, как тот же заморский гость – давненько приметила, как посматривал на нее служка. Этак похотливо, со вздохами… Иной раз пройдет мимо – обязательно как бы невзначай заденет, прижмется… Большего-то чего опасался, а так… Ой! А се летось как-то подсматривал на реке… не только за Полиной, и за другими девками.
– Не знаю, зачем меня дядюшка сюда посадил, – словно сама с собой вслух рассуждала боярышня. – Я ведь не глупая, понимаю все – для моего же счастья старается…
– Вот-вот! – обрадованно поддакнул Охрятко. – И я о том говорю… Спинку-то тебе б и язм мог почесать, не хуже, чем иные. Уж не обидел бы. Руки у меня, знаешь, какие нежные!
– Прям так и нежные? – томно вздохнула Полина. – Ну… почеши, пожалуй. Может, усну.
– Ага… посейчас…
Голос рыжего слуги задрожал от нетерпения… нет, парень не собирался делать ничего такого, постыдного – кто он и кто эта девушка? Просто прикоснуться к ней, ощутить нежную теплоту тела, запах волос… закрыв глаза, представить, как…
– Ну, где ты там? Я уже платье сбросила.
Услыхав такое, Охрятко уже не раздумывал: вмиг отбросил удерживающий ворота кол, распахнул створку…
И получил по башке граблями – от всей души! Так, что искры из глаз покатились и свет белый померк.
– Ничо, отойдет, – сноровисто затащив в амбар бездвижное тело слуги, сама себе прошептала Полинка.
Бить она умела – знала, как – здесь же, у дядюшки, и научилась от воинских холопей-слуг, и сейчас приложила со всем старанием, однако меру соблюла – зачем христианскую душу раньше времени на небеса отправлять?
Будь вместо Охрятки Пахом или какой другой оглоедина, девчонка и не решилась бы на такое… что-нибудь бы другое придумала – на то и ум.
– Ну, прощай, парень…
Закрыв амбар, боярышня шмыгнула за овин, а уж там дальше перебралась и через ограду, совсем забыв подпереть дверь колом. Не до того было! Выбралась – молодец, на дворе ни одна собака не тявкнула, еще бы – кто ж всех этих псинищ кормил? А теперь поспешать надобно, поспешать, уж, слава господу, куда бежать, Полинка себе представляла неплохо – все стежки-дорожки знала.
Сломя голову, однако, вовсе не неслась – стемнело уже, да и девчонка не дура. Свалиться в какой-нибудь овраг да сломать себе шею? Оно ей надо? Шла ходко, но с осторожностью, иногда и в ручьи спускалась, по воде шла – погоню (вдруг да случится?), собачек с толку сбить.
На то еще был расчет, что, как вскроется все, начнут Охрятку пытать-спрашивать – он про дальнюю деревеньку и вспомнит, мол, туда вроде как собиралась беглянка. Деревенька та под Ростиславлем-городом, где с матушкой когда-то жили, не большими боярами, правда, а так, своеземцами. А потом нагрянул татарский отряд – ух, и рожи, ну до чего же поганые! Или то не татары были, половцы – черниговские князья их обычно с собой приводили, когда на смоленскую землю в набег шли.
– Ой, и корва ж я, не хуже дядюшки! – покачала головой Полинка, присев ненадолго передохнуть на опушке леса. – Охрятко, Охрятко, парень… не будет тебе жизни теперь. Однако, а что же делать-то было? Оно, конечно, так – говорят, на чужом несчастье свое счастье не выстроишь. Говорят – да, так, однако, поступают совершенно наоборот! Взять хоть дядюшку… да что там дядюшку – любого боярина, князя… Вот и у Полинки вышло то, что вышло – что и задумала.
Все, хватит отдыхать – дальше идти надо! Луна полная, ноченька ясная, звездная, идти не так уж и далеко – само собой, не в деревеньку дальнюю.
Яркая луна отражалась в жемчужно-серых глазах беглянки, мягко шевелилась под ногами трава, а росшие вдоль тропинки деревья – липы, осины, вербы – ласково махали ветками, словно бы прощались, словно б желали удачи и счастья:
– Прощай, Полинка, прощай! Ни о чем плохом не думай.

– Да-а, кто бы мог подумать? Интеллигентный вроде бы человек… Тебе зачем электричество-то воровать, Паша?
Распахнув глаза, Ремезов непонимающе огляделся. Где же площадь? Где Этьен, Соланж и все прочие? Где…
– А лев где?
– Лев? В нашем лесу, Паша, только волки водятся, да еще, говорят, медведя в прошлом году видали… Ой, ну и взгляд у тебя! На-ко, выпей…
Кто-то в сером плаще, стоявший напротив Павла, протянул открытую жестяную банку…
Пиво!
Господи, так, значит…
– Спасибо, господин майор!
Ремезов, наконец, узнал местного участкового – своего, между прочим, приятеля – заядлого доминошника, с которым не раз уже игрывали в садочке вместе с пенсионерами. Уж такого «козла» забивали – словно сваи вколачивали, в соседней деревне слышно.
– Ла-адно выпендриваться-то, – усмехнулся в ответ участковый. – Просто шел мимо, вижу, у тебя в мансарде свет горит, дай, думаю, зайду – договоримся на завтра партейку, я как раз в отгулы уйду. А то – на рыбалку?
– Не, на рыбалку не поеду, занят очень, – Павел уже окончательно пришел в себя и, поднявшись с кресла, снял с головы сетку-антенну, на что гость снова хмыкнул, на этот раз уже со значением:
– Да я вижу, что занят. Ты, Паша, похоже, уснул. Уж разбудил, извини.
– Ла-адно, – улыбнувшись, Ремезов махнул рукой. – А за пиво – спасибо. Давай вниз спустимся, там у меня самогон есть, хороший, вкусный… Кое-что обмоем.
– У бабки Левонтихи самогон брал? – утвердительно-осведомленно спросил участковый.
– У нее.
– Да. У нее – хороший. Только вот жена… Поздновато уже.
– Жаль…
– Но, раз ты так настаиваешь – выпью! И это, кабель-то прибери.
Павел недоуменно вскинул брови:
– Какой еще кабель? Ах… Слушай, Андрей, а нельзя мне его еще… на денек? Клянусь, больше не буду… даже заплачу, коли уж на то пошло.
– Ого-го! – спускаясь по лестнице, гулко расхохотался майор. – Ничего, Паша, обойдется Чубайс или кто там вместо него и без твоих денег. Только ты днем-то кабелек прибери… а на ночь опять протянешь. Народ у нас, сам знаешь какой бдительный – заколебали уже заявы друг на друга по хрени всякой писать! У одной по ее реечной тропе корова соседская ходит, другой от автоматчиков ухватом еле отбился…
– От автоматчиков – это дядя Леша-лесник, что ли?
– Он.
– Так он же непьющий!
– Вот по этой причине крышу и сорвало. Бывает! Ну, где твой самогон хваленый?
Ремезов гостеприимно распахнул дверь:
– В залу, в залу проходи, Андрей.
Сняв фуражку, участковый покачал головой:
– Ишь ты – в залу.
– Так тетушка называла. Сейчас, я колбаску порежу.
– Не надо, Паш. У меня сала с собой шматок. Вот если только хлебушка да луку.
Через пару минут приятели уже уселись на диване у небольшого журнального столика, хлопнули по рюмашке, зажевали, потом торопливо накатили еще…
– Ну, еще по третьей – и можно уже не так часто, – пригладив редеющие на макушке волосы, довольно произнес участковый, настоящий сельский «Анискин», только не дородный, как Михаил Жаров, а, наоборот, тощий, словно жердь.
Седые виски, усики, смешливые – у самых глаз – морщинки, на кителе – новенькие майорские погоны.
– Ну, не все же мне «пятнадцатилетним капитаном» ходить, – перехватив любопытный ремезовский взгляд, майор хмыкнул и подставил опустевшую рюмку из толстого голубого стекла, что были в ходу сразу после войны или еще до нее. – Ну, наливай, что ли… За твой эксперимент!
– Нет. Давай лучше за твою звездочку.
– За звездочку успеем еще… Умм.
Выпив, разом поставили рюмки на столик, зажевали лучком… Обоим стало хорошо, благостно, такое настроение наступило, когда вот так вполне можно просидеть до утра, при этом особо не пить, а так, болтать больше.
– Ты, если хочешь, кури, Андрюша, – Ремезов кивнул на пустую пивную банку. – Это тебе вместо пепельницы… Я-то бросил давно, ты знаешь.
– Знаю. Но если разрешишь – закурю.
Щелкнув зажигалкой, полицейский благостно затянулся «Беломором».
– Ну, как вообще жизнь? – улыбнулся Павел.
Майор выпустил дым в потолок:
– А знаешь, ничего в последнее время стало. Зарплату повысили, «Ниву» дали, ноутбук, чего не работать-то? Ну, конечно, требуют много, вот молодежь и жалуется, скулит. Эх, не застали они девяностые, под стол еще тогда пешком ходили, когда за ночь – ты прикинь – на участке по десять-пятнадцать краж! Тогда же все мели, все тащили… Нет, сейчас лучше. Спокойнее.
– Что, совсем не воруют? Не поверю никогда.
– Да воруют, как не воровать? – пожал плечами майор. – Вот, группа тут объявилась, нечистая на руку парочка. Днем – парни как парни – ходят, высматривают: мол, грибники или там, рыбаки – нет ли у вас соли, хозяюшка? А напиться не ладите? Таким вот макаром. Хитрые – выпытают, когда хозяев дома не будет, тогда и приходят – берут, что под руку попадет, в основном всякие гаджеты у дачников, но могут и на постельное белье польститься – всеядные! Кстати, электрообрудованием и проводами тоже не брезгуют, уже два трансформатора распотрошили.
– Наркоманы, что ль?
– Может. Так что ты, Паша, ежели где неподалеку вдруг «уазик»-«буханочку» углядишь, такой, воинского окраса… Дай знать, а?
– Хорошо, – Павел кивнул и потянулся к бутылке. – Увижу – сообщу обязательно.
– Только сам ничего не предпринимай, может, это и не они вовсе. Номеров же пока не знаем! Ну, за удачу!
– Давай! Чтоб про нас не забывала.
– Эх, хорошо пошла, зараза!

Хорошо, Полинка не по лесной тропинке пошла, по дороге – меж лугами, полями, кое-где – уже и меж скирдами. Удобно стало идти, ходко, хоть и ночь – а светлая, луна над головой во-он какая – как пламень. Не наобум шла девчонка, прислушивалась – если чего подозрительное впереди-позади слышала – ныряла немедля в кусты, пряталась, выжидала. Потом опять – ноги в руки – и вперед, с песней. Душа-то пела! Почему б ей не петь, коли удалось все? Ну, пусть даже не все пока, однако – начало положено.
Вот и шла боярышня, улыбалась, молила Николая Угодника – так же, как вот совсем недавно у дядюшки все время его молила. Удачи испрашивала, счастья…
– Ты мне только чуть-чуть помоги, святый Николай батюшко, только чуть-чуть. Чтоб дойти, чтоб найти. Чтоб не сгинуть. А уж остальное все – я сама. Я же, слава богу, не глупая. Помоги, а? Ну, что тебе стоит?
И ведь помог святой Николай, не зря Полинка молилась: едва начало светать, когда девчонка уже подходила к купеческому обозу. У стража с копьем спросила приказчика Болека из Кракова.
– Бо-олек? – задумчиво протянул стражник. – Ну, есть такой. А он тебе кто?
– Жених!
– Ах вот как!
– Ты его позови поскорей, мил человеце, он уж так рад будет… И тебе с нашей радости кое-что перепадет.
Страж явно повеселел, оживился:
– А ты, как я погляжу, дева умная. Ну, жди, посейчас. Вообще-то у нас тут почти все полоцкие… но есть и из Кракова.
– Зови, мил человеце.
Через некоторое время – совсем небольшое – явились из-за возов двое – стражник и молодой парень, смешной, курносый, с длинным, щедро усыпанным веснушками лицом и простодушно-голубыми глазами.
– Болеслав! Болек! – издалека закричала боярышня.
– Полина! – приказчик, подбежав, обнял девушку, закружил… поцеловать, правда, пока не осмеливался. – Полина, милая… так ты… ты согласна?
– Ты знаешь о том, что я – бесприданница, беглянка?
– Так и я – не ясновельможный пан!
– А я наоборот – по-вашему – паненка. Ну, веди меня скорей… когда отъезжаем?
– Очень скоро. Ты вовремя появилась, любимая.
– Я рада, – Полина взмахнула ресницами, томно и вместе с тем весело-беззаботно, так машет разноцветными крыльями бабочка теплым летним деньком.
– Рада? – так же весело воскликнул Болек. – А уж я-то как рад!
Купцы, приказчики, погонщики и воины охраны уже просыпались, уже запрягали волов, и вот заскрипели колеса груженных товарами возов, затрепетали на ветру купеческие разноцветные флаги, и седой, но жилистый и крепкий ратман Георг из Кракова – здесь главный, – вскочив в седло, что-то закричал по-немецки.
– Велит не задерживаться, – усевшись на возу рядом с Полинкою, пояснил белобрысый Болек. – И быть начеку. Мы, конечно, постараемся объехать безбожных татар, но… В пути, сама понимаешь, может случиться всякое.
– Понимаю, – девушка согласно кивнула. – А ты… ты понимаешь немецкую речь?
– Понимаю. И еще немножко – латынь.
– Научишь меня?
– Конечно, милая. Дорога у нас длинная.
Скрипели колеса. Перекрикивались приказчики и купцы. Погонщики мулов щелкали длинными своими бичами. Ветер развевал флаги.

Ветер…
Если б не он, можно было бы убежать к купцам, с ними бы и уйти, спрятаться, скрыться. Но ветер-то как раз с той стороны – собаки возьмут след, возьмут непременно. Значит… Туда нельзя, надо наоборот – в другую сторону, чтоб не почуяли псы.
Так рассуждал Охрятко, выбираясь со двора исхудавшего боярина Онфима Телятникова. Да, да, Охрятко-холоп тоже решил бежать – так уж вышло. Проклятая девка! Все из-за нее, из-за нее все. Вот ведь черт дернул поддаться… почесал спинку, ага! Эка, змеища, хватанула граблями – едва не прибила, хорошо хоть немного уклониться успел. Шишка теперь на башке… ну да бог с ней.
Подумав, рыжий слуга подался к болотам – уж там-то, верно, никто искать не будет, места гиблые, а за трясиною сразу – землица заболотнего Павла, сына боярина Петра Ремеза, чьи вотчины – да какие там вотчины, так, смех один – уже куда дальше к югу, ближе к Ростиславлю.
Беглец пробирался с опаскою, однако рассвета не ждал – всю округу знал как свои пять пальцев. Выйдя с амбара, не забыл подпереть колом воротца, да, поглядывая на луну, зашагал скоренько к дальнему лугу, а уж оттуда – пожнею да в лесочек – как раз и рассвело, и первые солнечные лучи вспыхнули на вершинах деревьев радостным золотым пожаром.
Охрятко уже подходил к болоту, как вдруг услышал впереди голоса. Парень сразу же затаился, нырнул в траву, отполз и – не пересилив вспыхнувшего любопытства – все ж подобрался поближе, выглянул… И тут же почувствовал, как екнуло сердце! Это ж надо: едва не попался!
У края болота, спешившись, стояли возле коней трое – Охряткин хозяин, боярин Онфим Телятников и его верные слуги, молодые оглоеды Пахом с Карякою. Парни были вооружены увесистыми дубинами и рогатинами, на боку у боярина поблескивала рукоять меча. Да, еще луки со стрелами – те были у всех троих. Ишь, снарядилися – словно в воинскую рать, можно подумать – воевать кого-то замыслили. А кого тут воевать? Разве что…
Оп-па! Вот тут-то Охрятко сегодняшний – вернее, вчерашний уже – разговор и припомнил. Не иначе, как против Павлухи Заболотнего что-то удумал боярин – а против кого же еще? Чья за трясиной землица-то? Знамо – Павлухина. Хоть Павлуха и тот еще гусь, подлюка да злыдень, какие не каждый день встречаются – однако ж вот и супротив него тоже подлость умыслили… ишь, стоят, поджидают.
– Батюшко, кажись, едет! – повернувшись к трясине, выпалил вдруг Пахом.
Боярин прислушался и довольно крякнул:
– Едет – то так. Ну, почто встали-то? Прячьтесь, едрит вашу мать! Да помните, не дайте ему до нашего края добраться – как на середине гати будет, так стрелы и шлите.
– Не беспокойся, батюшка, – ныряя в кусты, усмехнулся Пахом. – Спроворим!
Узрев такое дело, рыжий беглец осторожненько отполз подальше и, поднявшись на ноги, опрометью бросился прочь. Вот уж совсем ненужное дело – в таких делах невольным свидетелем быть! Дознаются – либо те пришибут, либо эти. Так что прочь отсюда побыстрей, прочь – тем более на том краю болота уже замаячили фигуры всадников – Павлуха Заболотний – с мечом, окольчуженный, верхом на вороном коне, и рядом с им – четверо воинов, естественно, тоже оружных.
Услышав, как засвистели стрелы, Охрятко затравленно оглянулся и опрометью бросился в чащу.

Весь день простоял солнечный, ясный, а вот вечером собрались облака, задождило, да не каким-нибудь там мелким дождиком – настоящим проливным ливнем! На раскисших грунтовках быстро образовались лужи, вспыхнул в домах свет, а где-то за лесом – пока еще далеко – грянул первый гром.
– Ну вот, грозы нам еще не хватало, – выругался толстоморденький парень в красной баскетке, сидевший за баранкой болотного цвета «буханки» – «уазика». – Чувствую, вымокнем, словно гады. А? Что молчишь, Леха?
Леха – неприметный, совершенно никакой парнишка, на вид чуть помладше своего сотоварища – в ответ лишь шмыгнул носом.
– Хотя, с другой стороны – дождь-то нам не помеха, – переключившись на пониженную передачу, толстомордый аккуратно проехал лужу. – Да еще и гроза. На подстанции электричество точно отключат! Чуешь, к чему я?
– Провода срежем запросто, – наконец, отозвался Леха.
– Провода, конечно, срежем, – водитель остановил «буханку», не доезжая до деревни, у самой околицы, за деревьями. – Ну и того черта навестить надо… ну, который уедет.
– А, профессора… Слышь, Виталик, так, может, это… дождь-то переждем малость?
– Зачем? Наоборот хорошо – лишняя тварь на улицу не вылезет, – засмеявшись, толстомордый Виталик поплотней запахнул куртку и распахнул дверь. – Ну, пошли уже. Что сидишь-то?

Едва начался ливень, Павел не поленился, отогнал машину за два дома – там было и повыше, и посуше, да и вообще – выезжать удобнее. А тетушкин-то домик располагался в низинке, и проходившая мимо дорожка в дождь превращалась в совсем уж непролазное месиво, которое возможно было форсировать лишь на «Ниве» или «уазике», а уж никак не на «Шевроле-Ланчетти».
Сделав сие важное дело, Ремезов вновь подключил к трансформатору кабель, намереваясь сегодня еще больше увеличить мощность эксперимента, а потом – резко снизить. Посмотреть, быть может, именно от этого зависело частичное проникновение в его сознание сознания реципиента?
Никакой ливень молодому ученому не мешал, Павел вообще любил работать в дождь – как-то лучше дело спорилось и никуда не тянуло.
Вот и сейчас, подключая аппаратуру, Ремезов что-то весело насвистывал, напевал, предчувствуя очередную удачу. Все получится, и много чего удастся узнать, тем более что все эти «домашние» опыты – всего лишь начало. И еще одно обнадеживало – с каждым разом Павел приближался к своей эпохе: тот мальчик, комсомолец – конец пятидесятых, а суицидный француз на площади Данфер Рошро – это уже семидесятые. Так можно дойти и до восьмидесятых, девяностых, и… до того самого момента. До аварии. Предупредить Полину… хоть как-то предупредить, лишь бы хватило времени. Девушка останется жива – по всем законам квантовой физики возникнет параллельная реальность, одна из многих… в которой он, Павел Петрович Ремезов, будет по-настоящему счастлив! Может такое случиться? Сложно сказать, но… почему нет?
Усевшись в рабочее кресло, молодой человек надел на голову сетку антенны и улыбнулся сам себе:
– Ну, что? Поехали, что ли? Поехали…
Щелчок… Вспышка… И свет померк… Померк, чтобы вспыхнуть вновь – но уже в другой, чужой жизни.

– О! Машины его нету, – поправив баскетку, толстомордый Виталик остановился в грязи у нужного дома.
– А что, у профессора машина была? – недоуменно переспросил напарник. – Что-то я в прошлый раз не заметил.
Виталий усмехнулся:
– Если б ты, Леха, что-то вообще замечал – цены б тебе не было. Короче, ладно, не обижайся, пошли.
– А куда тут идти-то?
– Да вон, по тропинке, к калитке.
– Так темно же, не видно.
– Не видно ему, – Виталик уже, похоже, жалел, что выбрал себе столь незадачливого компаньона.
Леха, конечно, дуб дубом, однако, с другой стороны, зато на первые роли не лезет и во всем соглашается, разве что поворчит иногда или брякнет какую-нибудь глупость. Вот, как сейчас: ишь ты, не видно ему! Так и другим тоже не видно. Кстати, у будки трансформаторной, вообще-то фонарь горит, качается – нет-нет, да и попадет и сюда лучик… Оп!
– Уау!!!
– Ты чего, Леха, дергаешься?
– Змея! – судя по голосу, напарник был близок к истерике. – Вон там, вон! Черная такая, блестящая.
– Да где?.. О, боже – это ж просто кабель! – Виталик засмеялся тихонько, дребезжащим, как ржавый железный лист, смехом. – Ну, ты даешь, Леха!
– Дак это… обознался. С кем не бывает?
– Ладно… пошли в дом уже… Ого! Гляди-ка, и дверь на замок не заперта! Хозяин забыл, что ли?
– Кто ж в деревне запирает?
– А вот это ты верно сказал. Кстати, кабелек этот тоже прибрать надобно – хороший кабель, сгодится.
– Ага.
Войдя в «залу», воришки с ходу сунули в большую, прихваченную с собой сумку лежавший на столе ноутбук и озадаченно остановились перед телевизором – брать не брать?
– Возьмем, – подумав, решительно махнул рукой Виталий. – Не так уж он много и весит – до машины дотащим.
– У профессора еще второй этаж есть, – к месту напомнил напарник.
– Мансарда называется. Молодец, Леха! Сейчас туда и заглянем.
Тут оба разом вздрогнули – сильный порыв ветра распахнул форточку, бросил в лица воров холодные брызги…

Грязные холодныя брызги летели из-под копыт вороного коня, и, если б не это, нестись вот так, по узкой лесной дорожке было бы даже здорово, да и сейчас Павел почти физически ощущал переполнявшую душу реципиента радость… и еще – какую-то озабоченность. Да и радость – не только от скачки, еще и от предчувствия некоего события, вполне долгожданного, которое вот-вот должно было случиться.
Звенела кольчуга…
Черт! Вот тебе и восьмидесятые годы! Это ж надо так ошибиться… Интересно, сколько еще тут вот так скакать? Минут двадцать? Или даже уже полчаса, час? Нет… час – это уж слишком смело, о том пока и не мечтать.
Больно хлестнула по лицу ветка… не успел пригнуться, да. На скаку думать нельзя – нужно вперед да по сторонам посматривать, не то не ровен час… Ах, как все же здорово! И ветер в лицо, и даже эти брызги – судя по росшим в изобилии камышам, дорожка-то шла краем болота. А в глаза бил рассвет, и на вершинах высоких сосен уже вспыхнуло солнце! Красиво как… сосны эти, а вон, впереди – березовая рощица, липы.
Павел хлестнул коня камчой… хлестнул умело, и словно бы между делом, как будто в автомобиле с четвертой на пятую передачу переключился.
Снова звякнула кольчуга… Интересно – он сейчас кто? Древнерусский витязь? Или, наоборот, какой-нибудь Субэдей?
Черт! Снова хлестнула ветка – едва не в глаз…

Близко – совсем-совсем рядом – громыхнул гром.
– Гроза, – оборачиваясь, тихо промолвил Виталик. – Зуб даю – сейчас свет отключат. Вот кабелек-то и приберем, да и в трансформаторную заглянем.
– Заглянем, да, – охотно поддакнул Леха. – Везет нам с тобой сегодня.
– Тихо ты, не сглазь! – неожиданно рассердился напарник. – Ох и крутая же лесенка… Как бы назад кубарем не полететь.
– Так не пьяные ж!
– Это верно.
– Ой… смотри-ка, кажись – свет! – скрипнув ступенькой, Леха вдруг насторожился, указывая рукой веред, на чуть приоткрытую дверь. – Тусклый… Свечка, что ли.
– Сам ты свечка – комп!
Воришка тут же замедлил шаг и даже опасливо попятился вниз:
– Так профессор не уехал! Бежим.
– Стой ты! Был бы хозяин дома, давно б выглянул, посмотреть, кто там скрипит, – резонно возразил Виталий.
– Так, может, спит?
– Может… А может, и нету его. А комп сам собою включился, я слышал – такое бывает.
– Или – выключить забыл.
– Или. Поглядим. Если что, убежать всегда успеем.
– Ой, Виталя.
Виталий уже не слушал, осторожно распахнул ведущую в мансарду дверь, прислушался, всмотрелся, чувствуя за спиной громкое сопенье напарника.
– Вот он!
– Тихо, не дергайся. Спит!
Хозяин дома сидел в глубоком кресле, напротив включенного компьютера и еще какой-то слабо жужжащей аппаратуры, сидел с закрытыми глазами, никак не реагируя на окружающее.
– Слышь, Виталик, что это за хрень у него на башке?
– Я почем знаю? Тсс! Уходим.
– А, может, свяжем его, хоть тем же кабелем? Вон тут сколько всего: толкнуть – нам с тобой бабла на год хватит!
Виталик удивленно обернулся – честно говоря, подобного предложения от своего трусоватого напарника он никак не ожидал. Вот ведь что жадность с людьми делает! Всякую осторожность теряют. Хотя… Леха прав – что тут опасного-то? Профессор – видно сразу – в отрубе полном. Опился, либо обкурился. Почему б и не…
– Вяжем! – кивнув, Виталик потянул с пола кабель.
Что-то негромко треснуло, посыпались синие искры, а над самой крышею вновь грянул гром.

– Вон они, за болотиной! – обернулся вырвавшийся вперед воин, совсем молодой парень, без кольчуги, но при коротком копье и с засунутым за пояс шестопером. – Ждут, господине!
– Ждут, так поедем, – с ходу отозвался Павел… или кто-то сказал эти слова за него?
И, не дожидаясь ответа – он тут был за главного – погнал коня на широкую гать. Знал наверняка – тут и телеги проедут, не то что один конь.
Посмотрел вперед, на бородатого дородного мужика, дожидавшегося на том краю болота, снова ударил коня камчою и, вдруг услыхав какой-то подозрительный свист, скосил глаза, увидев, как скачущий чуть позади воин – тот самый молодой парень – словно подкошенный слетел с коня в воду!
– Засада! – заорал было другой всадник… но тут же захлебнулся собственной кровью – черная стрела угодила ему в горло, и точно такая же стрела ударила Павлу в грудь. В кольчугу.
– Плохие у тебя стрелы, боярин, – усмехнулся Ремезов, выхватив висевший на поясе рог. – Не каленые – на лису, на белку. Нешто меня таким можно взять? Ин, ладно – хорошо, кольчужицу прихватил и людей. А ну-ко!
Приложив рог к губам, Павел затрубил – резкий утробный звук поплыл над болотом… и в тот самый миг вражья стрела вонзилась ему в шею, слева… словно змея чикнула!
Сразу ощутив слабость, Ремезов выпустил из руки поводья… пошатнулся… и вылетел из седла в трясину. Заржав, повалился следом пораженный стрелами конь.
Все тело ожгла холодная вязкая жижа, кольчуга потянула ко дну, все глубже, глубже… да еще кровоточила, торчала в шее стрела. Мало того, что-то вдруг вспыхнуло перед глазами… даже не перед глазами – в голове будто взорвалось что-то, этакий маленький ядерный взрыв, после которого… после которого ничего уже больше не было – ни ощущений, ни мыслей, а только пустота, чернота и смерть.

Глава 3
Загоновый шляхтич

Когда Павел пришел в себя, с него как раз снимали кольчугу – стаскивали со всей осторожностью и все же зацепили рану на шее. А ведь, похоже, стрела только лишь чиркнула, правда, зацепила сильно, рана все еще кровила, жгла.
– Ой, боярич-батюшка, очнулся! – со звоном бросив кольчугу, радостно воскликнул невысокого росточка мужик в кожаном панцире с густо нашитыми сверху блестящими металлическими бляшками.
Борода у мужика оказалась светлой, реденькой, серые глаза смотрели на раненого почтительно и как-то даже умильно. Кто такой этот мужичок, кто такие все столпившиеся вокруг вооруженные люди, Павел мог сейчас лишь только догадываться, да с большей или меньшей уверенностью предполагать. Раз его называли бояричем, значит это – его люди, дружина или как там у бояр она называлась. Интересно, в какой эпохе очутился молодой человек? Судя по всему – в русском средневековье: ну, да – вон и мечи, и кольчуги, и щиты червленые, и сверкающие островерхие шлемы. Шлемы, правда, не у всех, да и кольчуги – редко. Зато – копья, луки со стрелами.
Значит, средневековье, точнее… впрочем, а к чему точнее-то? Ремезов слабо улыбнулся – сколько он уже здесь? Минут двадцать – уж точно, значит, скоро уже и назад – вряд ли его сознание продержится в сем бренном теле более получаса – никаких физико-технических возможностей для этого не хватит.
– Батюшка-боярич, давай-ко мы тебя на воз, – засуетился мужичок в панцире, обернулся, махнув рукой остальным. – А ну, демоны, поможите.
«Демоны» – молодые парни – тут же засуетились, побросали орудие, подвели под уздцы запряженного в телегу коня, осторожно положили раненого на мягкое сено.
Ох, башка-то болела – куда там похмелью! – Павел даже не выдержал, застонал.
– Как, господине? – снова озаботился мужичок.
Ремезов махнул рукой и устало спросил:
– А ты, вообще, кто?
– Я-то? Михайло-рядович, тиун твой. Неужто так сильно ударился, батюшка, что всю память отшибло?
– Ничего, вспомню.
Павел улыбнулся: ну, конечно же, вспомнит, мало того – скрупулезно проанализирует все, буквально каждую мелочь. Только вот не сейчас, а потом, дома… Минут через десять или вообще завтра.
– Ну, поехали, поехали, что встали-то? То Телятникова Онфимки людишки были, тьфу! – шагая рядом с мерно покачивающейся на кочках телегою, деловито доложил тиун. – Те, что стрелки – наши-то востроглазые их опознали, да вот только догнать не удалось – убегли. А Онфимко-то сам потом небось скажет, что и знать их не знал, дескать, и вовсе они не его, а так, из лесу кто-то выскочил – тати! – самого едва не живота не лишили.
Странно говорил рядович: слова вроде и русские, да все на старинный лад – кружевами. Павел через пень колоду все понимал, с трудом – и это тоже казалось странным, особенно после того вечера в доме на Данфер Рошро, где Ремезов свободно воспринимал французский. Кстати, он и сейчас его помнил, хоть и не учил никогда… И даже мог спокойно порассуждать – на французском же – на темы творчества Франсуа Мориака, которого раньше и знать не знал… вернее – это Павел Ремезов знаменитого французского писателя Мориака знать не знал, а вот некий студент-филолог Марсель – так даже очень. И еще в голове временами вспыхивали какие-то статьи, термины – «демократический централизм», «Шаг вперед – два шага назад», «Анти-Дюринг» какой-то… Вероятно – наследие того самого мальчика-комсомольца. Интересно как – и требует очень вдумчивого исследования. Парижский студент, школьник-комсомолец из конца пятидесятых годов – от каждого что-то осталось и теперь лезло, забивая мозги. От каждого… а вот от этого молодого боярича – нет! Вообще ничегошеньки не пробивалось. Кто он был такой, что вокруг за люди – оставалось только лишь строить предположения и догадки. Ну да ладно – недолго уж и осталось, может быть, даже минута, две…
И три уже прошло, и десять, и полчаса, когда телега наконец-то подъехала к высокому, однако во многих местах покосившемуся частоколу, останавливаясь напротив наглухо закрытых ворот, над которыми высилась небольшая башенка, похожая на вышку для часового, только несколько ниже. Башенка, в отличие от солидных ворот, особого впечатления не производила, и казалось, что вот-вот рухнет вместе с часовым – совсем молодым парнишкою, при виде появившейся у ворот процессии кубарем скатившегося вниз. Слышно было, как заскрипели засовы… Потом, после небольшой заминки, ворота, наконец, распахнулись, явив устало-туманному взору путешественника во времени неприглядный двор с какими-то угрюмыми разномастными строениями из серых бревен – банька, что ли? Сараи, конюшня… Ой, а навозом-то как несет, батюшки! Ядреный… ядерный такой запах.
Павел поспешно зажал пальцами нос. И в этот момент из сарая донесся вдруг чей-то истошный крик.
– Это кто еще? – повернув голову, недовольно спросил «боярич».
– Дак Демьянко-холоп, кому же еще-то? – устало напомнил тиун. – Ты ж сам, господине, велел с него семь шкур содрать, чтоб впредь не умничал. Вот и Окулко-кат и дерет. Все по твоей воле.
– Иди ты! – Павел приподнялся на телеге. – И давно его лупят?
– Да вроде недавно начали, только что.
И снова крик. Истошный, полудетский:
– Ай-ай, не надо-о-о-о! Ай! Не буду больше никогда, не буду-у-у… Богородицей-матушкою клянусь… Ай! У-у-у-у…
Крик перешел в вопли, а они – в жалобный протяжный стон, видать, подвергнутому экзекуции парнишке и впрямь было очень больно.
– А ну, хватит! – распорядился Ремезов. – Ишь, распустились тут… без меня. Хватит, я кому сказал!
– Понял тебе, господине. Посейчас сбегаю, распоряжусь.
Низко поклонившись, тиун Михайло бросился к сараю, где тут же стихли все вопли.
– Ну, вот, – Павел широко улыбнулся, искоса поглядывая на беспрестанно кланявшихся девок и женщин, при виде своего господина поспешно бросивших все дела и посматривающих на молодого «боярича» с явным страхом. Разные были девки – и вполне на личико симпатичные, и, мягко говоря, не очень, но одеты все были одинаково – в какие-то бесформенно серые рубища, опоясанные… А бог знает, чем они там подпоясаны.
– Ну, ладно, ладно, хватит вам, – смутился Павел. – Делом своим займитесь.
Сказал – и такое впечатление – будто кнутом щелкнул. Кланявшихся девок словно ветром сдуло – кто к сараям бросился, кто в дом, кто на конюшню. Всем дело нашлось – а как же!
– Господине, Демьянку-то умника, в горницу его привести… или в сарае оставить?
– Демьянку? – не сразу понял Ремезов. – Какого еще Демьянку?
– Ну, что в сарае-то…
– А-а-а! Ну, пусть в горницу. Посмотрим, что за умник?
Павел в любую секунду ожидал возвращения, казалось, осталось лишь только закрыть глаза и открыть их уже в мансарде, в лаборатории…
Молодой человек даже головой покачал, смежил веки… Нет! Никуда его сознание не перемещалось… Час уже, никак не меньше! Целый астрономический час. Несомненно, это был, конечно, крупный успех, однако вот чувствовалось в новой «шкуре» как-то не очень уютно. Тогда уж лучше в «комсомольце» бы долго так «посидеть»… особенно с той девушкой… А тут – тут как-то совсем уж убого да грустно. И жили же людишки раньше – ужас какой-то и мрак.
– Велишь ли в горницу кваску, господине? – помогая раненому подняться по крыльцу, залебезил тиун. – Или, может, обед подавать?
– Пока, думаю, и кваском обойдусь.
Ремезов и в самом деле не хотел есть, а вот выпил бы чего-нибудь с удовольствием – в горле-то после всех перипетий пересохло до ужаса.
– Пива-то нет у вас?
– Прикажешь, господин – сварим! – Михайло-тиун обернулся на крыльце. – Эй, девки! Пиво варити готовьтеся, солод-ячмень самый лучший берите.
Павел тоже застыл на высоких ступеньках, с любопытством озирая вотчинный двор, огражденный покосившимся частоколом. Двор как двор, правда, на редкость запущенный и убогий: все кругом серое, приземистое, народ в рванье бродит, свиньи – и те вон какие-то поджарые, тощие, не свиньи – собаки охотничьи. Да-а, бедноватый колхоз, говорить нечего.
Господский дом, куда сейчас и поднимался Павел, тоже не производил особенно благоприятного впечатления, больше напоминая не жилище именитого вотчинника, а заброшенный сельский клуб в дальней забытой богом деревне. Какой-то неуютный, сложенный по-простому, без всякой выдумки и затейливого деревянного узорочья. Оконца маленькие, словно бойницы, да и никаких труб над крышею не наблюдалось, похоже, печка-то топилась по черному. Точнее сказать – печки, домишко-то казался довольно просторным – в две избы, с пристроенными меж ними сенями, куда и вело крыльцо. Ну, клуб он и есть клуб, наверно, немцы пленные строили… Тьфу ты! Какие, к черту, немцы?!
– Отдохнути желаешь, господине? – забежав вперед, тиун самолично распахнул перед своим господином двери.
– Желаю, – входя в просторную горницу, усмехнулся Павел. – Квасу только не забудь.
– Обедати, господине, когда прикажешь?
– Как проголодаюсь, так и прикажу.
Поклонившись, тиун вышел, тщательно затворив за собой дверь. Горница неожиданно оказалась светлой, да и не горница это была, а светлица – летнее не отапливаемое помещение с большими – относительно большими – окнами, затянутыми… бычьим пузырем, что ли? Ремезов подошел поближе, потрогал свинцовый переплет… Слюда, однако, до стекла местный боярич еще финансово не дорос, и вряд ли когда-нибудь дорастет – не того калибра вотчинник, судя по двору – из тех, что в Польше прозывали «загоновой» (самой-самой бедной) шляхтой. Здесь же таких землевладельцев именовали просто «вольными слугами» или – уж совсем нищих – «слугами под дворскими». Низшее феодальное сословие, несущее службу за землю – предтеча будущих помещиков. И этот вот молодой товарищ, в чьем теле сейчас оказался Павел, тоже из таких – русский «загоновый шляхтич».
Ремезов, хоть и был технарем, все же работал на стыке наук, и кое-какие исторические сочинения почитывал, хотя историком, естественно, себя вовсе не считал. Так, кое-что знал, помнил… Рядович Михайла – этот вот работал на феодала по договору – «ряду», в данном случае исполняя обязанности старшего по усадьбе – тиуна, или, говоря на французский манер – мажордома. Кроме рядовичей, на усадьбе еще имелись закупы – люди, отрабатывавшие долг, а также еще и обельные холопы, и челядь – по своему статусу похожие на домашних рабов, точнее, челядь – те домашние, а холопы работали в поле, потому у остальных зависимых крестьян – смердов – отработок на хозяйской запашке (барщины) по сути и не было (хватало и холопов), только оброк да повинности – ремонт дорог, строительство частокола, извоз и все такое прочее.
Немного постояв у окна, молодой человек прилег на широкое ложе, накрытое мягкой медвежьей шкурой, и задумчиво посмотрел на поддерживающие крышу стропила, пахнущие смолою, чистые – ведь печки в светлице не полагалось.
Пол был настелен солидный, из толстых досок, и тоже чистый – добела выскобленный, кроме ложа, у дальней стены стояла основательная лавка, а близ длинного, ничем не покрытого стола – небольшие скамейки. В углу, на железном поставце – светец для лучины, а под ним – кадушка с водою. От пожара.
Да-а-а… даже на свечках экономил, то же еще – «боярич»! Вот уж действительно – загоновый.
Однако, а который сейчас час? Судя по солнышку, три, а то и четыре… Господи! Вот это да, вот это эксперимент… затянулся, жаль только, что в сей неуютной эпохе Ремезову было как-то не особенно интересно. Что тут делать-то? Скорей бы назад, в мансарду! Да, по всем канонам, уже давно было бы пора… и все же до сих пор Павел оставался в чужом теле. Почему так? А поди, пойми… Ничего, потом разберемся.
В дверь поскреблись, осторожно так постучались.
– Войдите, не заперто! – крикнул с ложа Павел. – Да входите же, говорю.
Переступив через порог, первым, поклонившись, вошел тиун Михайло, за которым показались еще двое парней, тащивших какую-то широкую скамью, словно тут скамеек мало было. За парнями, низко поклонившись, вошел коренастый и широкоплечий детина с черной бородищей до пояса и большим кнутом в руках, уже за ним дюжие слуги ввели совсем юного парнишку, светловолосого, худенького, с бледным лицом, в рваной, окровавленной местами, рубахе.
– Прям сейчас пытать зачнем, господине? – еще раз поклонившись, деловито осведомился бородач.
Как его называл тиун? Окулко-кат, кажется… То еще прозвище… даже не прозвище – профессия!
Не успел Павел и слова сказать, как с паренька сорвали рубаху, разложив несчастного на специально принесенной скамье…
– Эй, эй! – вскочив, замахал руками Ремезов. – А ну-ка, пошли все прочь! Прочь, я сказал! И скамейку эту поганую забирайте.
– Так, господине, мне его так и пытати? – ничуть не удивившись, деловито осведомился Окулко-кат. – Только начал, два удара едва успел, а ты наказывал – дюжину. Али больше уже?
– Прочь, сказал! – Павел остервенело притопнул ногою. – Достали уже, садисты чертовы! Квасу бы лучше принесли.
– А квасок уже девки тащат, – кланяясь, ласково улыбнулся тиун. – Умника-то забрать…
– Нет! Здесь оставьте.
– Ага, господине… и кнут.
– Да подавились бы вы кнутами своими! – рассвирепел Ремезов, которого уже по-настоящему раздражала вся эта нелепая ситуация. – Непонятно сказано? Во-он!
Все наконец-то вышли… кроме испуганно моргавшего парнишки… этого, как его… Демьянки Умника.
– А ты что встал? Садись вон, на скамейку, – сверкнул глазами молодой человек. – Что-то квас не несут…
– Несут, господине, – осмелился подать голос мальчишка. – Девки-то в дверь давно стучатся.
– Стучатся? – Павел удивленно приподнял левую бровь. – Чего ж я не слышу-то? Впрочем, слышу – словно мыши скребут.
– Они, господин, громче и не смеют.
– Кто не смеет, мыши или девки? А, черт с ними со всеми! Да где ж там мой квас?
Отрок проворно распахнул дверь, и в светлицу тотчас же ввалились две замарашки-девчонки – одна несла в руках большой кувшин, по всей видимости – с квасом, другая – большой поднос с пирогами.
– Заодно и поедим, – увидав пироги, пошутил Ремезов. – А то когда еще у них тут обед.
Девушки, поклонившись в пояс, ушли, и Павел поманил пальцем парнишку:
– Садись вон, на скамейку, в ногах правды нет. Да рубаху-то надень, за столом все-таки. Ну, чего ждешь-то? Садись, кому сказано? Пироги бери, наливай квас… Да не стесняйся ты, парень! Как тебя…
– Демьянко Умник, – качнув головою, отрок опустил глаза.
Белобрысый, худой, смуглый… или, скорее – грязный – он чем-то напоминал… беспризорника из кинофильма «Путевка в жизнь». Напоминал, да… причем Ремезов точно помнил, что никогда такой фильм не смотрел! Как не читал и повесть Франсуа Мориака «Мартышка», персонажа которой почему-то напоминал Демьян.
А, ладно… после во всем разберемся, дома.
– Ты почему Умник-то? – хлебнув квасу, осведомился молодой человек.
Парнишка, поспешно вскочив, принялся кланяться, и Павлу пришлось прикрикнуть:
– Хватит! Хватит, я сказал! Садись и – сидя – рассказывай.
– Так, господине… ты, верно, ведаешь.
– Ведаю! – Ремезов раздраженно пристукнул ладонью по столу, от чего его юный собеседник дернулся, словно бы получив удар по лбу. – Но от тебя все хочу услышать. Говори!
– Язм, господине, крылья сладил… думал полететь, яко птица, – опустив голову, прошептал подросток.
– Крылья? – Павел едва не поперхнулся квасом. – Из чего ж ты их сладил?
– Прутья ивовые лыком обвязал да обтянул кожей.
– А кожу откуда взял?
Демьянко опустил голову еще ниже и замолк.
– Ну? – нетерпеливо спросил Ремезов. – Украл – так и скажи, значит, за кражу тебя сейчас и били, а вовсе не за то, что полетать вздумал!
– Не украл, господине, – по щекам парнишки потекли слезы. – Просто взял… хотел вернуть, как полетаю. Крылья бы разобрал и…
– Ну, ладно, ладно, – молодой человек устыдился собственного поведения, ишь ты, учинил тут допрос. В конце концов, какое ему дело-то – украл тут кто-то что-то или не украл.
– Так полетал?
– Немножко, – смущенно кивнул собеседник. – С горки разбежался, подпрыгнул… аршинов пять пролетел, а потом – в крапиву.
– В крапиву, – передразнил Павел. – Аршинов пять и без крыльев пролететь можно… особенно когда пьяный, в овраг да кубарем.
– А кожу я бы Никите-кожемяке вернул, ты, господине, не думай! Просто не успел – увидали все, налетели…
– Налетели… Родители-то твои кто?
– Так ить, господине – в мор еще сгинули, летось с десяток назад. Меня бабка Филимона, царствие ей небесное, взращивала.
– Ладно, иди покуда, – подумав, «боярич» махнул рукой. – Да! Тиуна ко мне покличь!
Поспешно вскочив на ноги, Демьянко поклонился и выбежал прочь.
Михайло-рядович явился в тот же миг – скорее всего, под дверью, собака, подслушивал. Впрочем, черт с ним…
– Вот что, Михаил, – глядя в окно, задумчиво произнес Ремезов. – Ты паренька этого, Демьяна, не трогай – такой тебе будет мой наказ. И кату скажи!
Тиун поклонился:
– Уразумел, батюшко. Обедать желаешь ли?
– Обедать? – Павел снова посмотрел в окно, на садящееся за дальним лесом солнце. – Пожалуй, уже пора и ужинать.
– Как велишь.
– А честно говоря, что-то не хочется. Квасу с пирогами попил – вроде и сыт. Хотя… – поправив на шее повязку, молодой человек задумчиво забарабанил пальцами по заменявшей стекло слюде. – Хотя чего-нибудь вели принести, может, проголодаюсь еще… Так, чуть-чуть… И все! И чтоб больше сегодня меня не беспокоили. Устал!
– Уразумел, господине, – приложив руку к сердцу, рядович снова поклонился и вышел.
– Да! – крикнул ему вслед Павел. – Зеркало какое-нибудь принеси.
– Принесу, батюшко!
Ремезов криво усмехнулся – тоже, нашел еще «батюшку» – и вновь завалился на ложе, – а ведь действительно устал, да и весь этот морок, по правде сказать, уже начинал действовать на нервы – слишком уж много стало прошлого, слишком! Сколько он уже здесь? Часа четыре, не меньше, а то и пять-шесть. Успех, конечно, но… Когда же уже все это кончится?! Сколько можно-то? И ладно бы какая-нибудь приличная эпоха – скажем, те же пятидесятые – семидесятые – но вот это дикое средневековье… Бр-р! Даже и не скажешь наверняка, какой на дворе век! Такая вот гнусная, забытая богом дыра могла быть и в тысяча шестьсот… и в просто в тысяча каком-нибудь там году! Кольчуги… да, они и в семнадцатом веке еще бытовали, а слюдяные окошки… в средние века точно – были. И народ одет… вернее раздет – рвань, рубище, босиком все, кроме тиуна… А у того-то что на ногах? Сапоги? А черт его… не обратил внимания. Да и одет рядович получше – рубаха до колен – длинная, с узорочьем, поверх… кафтан, что ли… или это армяком называется? Нет, пожалуй, просто глухой плащ с вырезами.
В дверь негромко постучали.
– Не заперто!
Снова вошел тиун:
– Зеркало ты, господине, просил.
– Поставь вон, на лавку.
Исполнив указанье, рядович поклонился, ушел.
А Ремезов с любопытством подскочил к зеркалу – медной… нет, скорей – бронзовой, начищенной до блеска, пластине. Полюбовался собой, благо свет заходящего солнца как раз через оконце и падал… Было на что посмотреть, Павел даже вздрогнул, будто вдруг собственную фотографию увидел. Из далекой юности. С листа отполированной бронзы, чуть прищурившись, смотрел молодой человек, юноша лет шестнадцати – двадцати, точнее судить было сложно. Ну, вылитый Павел! Этакий хиппи – длинные темные волосы до самых плеч были стянуты тонким кожаным ремешком, просторная, с вышивкой, рубаха подпоясана тоненьким наборным поясом… на ногах – Ремезов, кстати, только сейчас обратил внимание – нет, не лапти, а что-то вроде – кожаная плетенка… кажется, это называлось – постолы или поршни.
Полюбовавшись собой – сходство было удивительное! – Ремезов потрогал окровавленную тряпицу на шее. Унялась кровушка-то… Скользнула по шее стрела, а ведь еще б немного – и в горло. И что тогда? Вернулось бы сознание обратно в мансарду, или… Да нет, не вернулось бы – теоретически это было давно уже доказано, а вот на практике проверять как-то не очень хотелось. И тогда, с тем французским студентом… Но там иначе все было – похоже, что сознание Марселя просто-напросто вытеснило Павла, еще до самоубийства. Ну, еще бы – Ремезову-то с чего с балкона вниз головой бросаться?
А вот этот местный товарищ – «боярич», мелкий феодал – что-то пока никак о себе не заявил. Так ведь и тот комсомолец – тоже. Может, тут все дело в интеллектуальном развитии? Почему бы и нет? Проверять, проверять надо, экспериментировать. Эх, скорее бы домой!
Домой… А. что, если… Если сейчас сесть, посчитать, прикинуть…
Павел почувствовал, как его охватил страх! Посчитать, конечно, можно было – даже и в уме, формулы и графики молодой человек хорошо помнил… Но вот приступать к этому делу не хотел – тривиально боялся. А вдруг… А вдруг это все – навсегда?! И тогда напрасно он ждет возвращения, не будет его, и резонанс не наступит уже никогда. Никогда! Страшно представить… И, конечно, надобно бы сделать расчеты… Не сейчас, потом. Утром. Ведь, может быть, ночью он уснет, а проснется уже в мансарде!
Да-да, такое вполне может случиться, и даже – скорее всего. Значит – спать, спать, спать!
Скрипнула дверь:
– Я покушать принесла, господине.
Голос был девичий, певучий, и Ремезов поспешно отвернулся от зеркала, рассматривая возникшую на пороге женщину в длинном, высоко подпоясанном, без рукавов, платье из плотной синей ткани, надетом поверх белой рубахи. Высокая, стройная, с приятным лицом. Судя по легкой повязке на голове, вовсе не закрывающей заплетенные в толстую косу волосы, это все же была девушка, а не замужняя женщина, и явно не из простых крестьянок – на ногах что-то вроде лаптей, только плетенных не из лыка, а из каких-то разноцветных веревочек – на улицу в таких не выйдешь, обувка чисто домашняя. На висках поблескивали подвески – какие, с ходу и не определишь, но точно – не золотые и не серебряные, а браслетики на руках – так и вообще стеклянные, желтенькие.
Поклонившись, девушка поставила на стол большое медное блюдо с яствами, судя по запаху – с дичью да с рыбой.
– Пиво сварили уже, господине. Дойдет – принесу. А пока вот – бражица ягодная.
Ремезов улыбнулся:
– Ну, наливай бражицы… Да и сама присядь.
– Ой, господине… уж присяду.
Девчонка не ломалась, не выпендривалась, разлив брагу по глиняным кружкам, уселась за стол на скамеечку, напротив Павла.
Правда, молодой человек и слова сказать не успел, как гостья… нет, скорей – служанка – вскочила. Всплеснула руками:
– Светец-то забыла зажечь. Посейчас принесу, инда скоро и темень.
И правда, солнышко, похоже, зашло уже, и в светелке резко стемнело, так что вставленная в светец лучина – лучина! – пришлась весьма кстати. Хорошо горела, можно даже сказать – ярко, почти ничуть не хуже свечки, да и коптила лишь самую малость.
– Хороша лучинушка, – присев, улыбнулась девушка. – Из березового топляка.
Ремезов вскинул глаза:
– Ну, выпьем, что ли?
– Да, господине, выпьем.
Бражица оказалась пахучей, хмельною, после второй кружки у Павла даже слегка закружилась голова, сразу так стало легко, свободно, да и девица раскраснелась, заулыбалась, заблестели глаза.
– Тебя как звать-то? – ляпнул сдуру молодой человек.
Так ведь и не думал уже – опьянел с устатку. Это ж надо – хозяин собственной служанки не знает.
Впрочем, девчонка, похоже, ничуть не удивилась, или, скорее, просто не обратила внимания – тоже запьянела изрядно. Приложив руку к уху, переспросила:
– Ась?
– Зовут, говорю, как? Только не говори, что Марфа Васильевна.
– Зовут. Меня?
– Ну, не меня же!
– Марийка я… Нешто запамятовал?
– Красивое имя… да и ты ничего. Ну, ладно… давай-ка еще накатим по кружечке.
– Чего, господине?
– Выпьем еще по одной.
– Выпьем… Вижу, господине – умаялся. Ложись-ка, я тебе на ночь сказочку расскажу, как ты любишь.
Павел махнул рукой – сказочка так сказочка…
Улегся на ложе, расслабленно наблюдая, как Марийка стаскивает с него постолы… Неплохая девчонка… симпатичная… И грудь… Вот, как раз склонилась – обнять? Обнять!
Ах, какая упругая!
– Погоди, господине, я затушу лучинушку…. да платье сниму.
Ого! При таких-то словах Ремезов сразу ожил – как и любой мужчина на его месте. Вот так сказочница! Вот оно так тут поставлено-то.
Ничуть не стесняясь, девушка сбросила с себя платье, рубаху, ногой подошла к светцу… наклонилась…
– Постой! – скинув рубаху, Павел проворно вскочил на ноги. – Так вот и стой… А я тебе… спинку поглажу.
Обернувшись, Марийка улыбнулась лукаво:
– Как велишь, господине, как велишь…
Ах, какое у нее было тело! Точеное, крепкое, сильное! И большая упругая грудь… Которую Павел, обняв девушку сзади, тут же обхватил руками, принялся ласкать, мять, зажав между плацами соски, и вот уже…
Марийка дернулась, застонала… о-ох, какой она оказалась жаркой, как изгибалась, как… Все грустные мысли давно уже покинули Павла, воспарившего в небеса от навалившегося внезапно блаженства. Тонкая талия, широкие бедра, грудь… А животик? А сладострастный стон? Да есть ли еще хоть что-нибудь слаще всего этого?

– Ах, господине… – прильнув к Павлу на ложе, расслабленно прошептала Марийка. – Как ты сегодня… ой…
– Ничего, милая, – молодой человек поцеловал девушку в губы. – Еще не вечер.
Ну да, не вечер – ночь. Тихая, звездная, ясная, с полной, улыбающейся добродушно луною и золотисто-палевыми отблесками заката.
Ремезов смежил глаза… и тут же – как показалось, почти сразу – открыл, вздрогнул нервозно: ну как же – «Детскую болезнь левизны в коммунизме» так и не доконспектировал – а завтра с докладом на комсомольском бюро выступать! Что комсорг скажет, ребята?! Вот беда-то!
Молодой человек так и подскочил на ложе… что-то царапнуло грудь… Нож! Узкое злое лезвие, зажатое в сильной руке Марийки! О-о, какой ненавистью пылали ее глаза… Или в них просто отражалась заглядывающая в окна луна?
Впрочем, Павлу сейчас было не до этого – слишком уж далеко все зашло, да так, что нужно было немедленно спасать свою жизнь!
Перехватить запястье. Сжать! Вывернуть… Ага! С глухим стуком нож упал на пол. Вскочив с ложа, девушка – успела уже одеться, зараза! Заранее к убийству готовилась – со всех ног бросилась к двери, откинув крючок, распахнула… Тут же угодив в объятия дюжих молодцов-слуг!
Один из парней, не отпуская враз поникшую головой беглянку, вопросительно посмотрел на «боярича»:
– Велишь в амбаре ее запереть, господине? Или постегать для острастки?
Страж спрашивал как-то без особых эмоций – привычно, буднично, будто бы каждую – ну, почти каждую – ночь из покоев молодого выскакивали разъяренные девки… А, может, и выскакивали! Почему нет?
– На лавку ее посадите, – подумав, приказал Ремезов. – А сами – пошли прочь. Благодарю за службу!
Усадив девушку, парни молча поклонились и вышли, осторожно притворив за собой дверь.
Павел быстро оделся, поднял с пола нож, осмотрел с интересом – так себе ножичек, без особых изысков, но вполне действенный.
– Ну? – положив нож на стол, он посмотрел на Марийку. – Что скажешь, дева? Молчишь… Квасу хочешь? Или бражки – еще осталась.
Обычный вопрос этот, заданный вполне дружелюбным тоном – кто бы знал, чего сейчас стоило Ремезову сдержаться! – похоже, выбил девчонку из колеи – она даже не сразу поняла, что у нее спрашивают.
– Бражку, говорю, будешь? – подойдя ближе, молодой человек протянул Марийке кружку. – Пей. Да ты глазами-то не сверкай, я ж тебя не пытаю…
– Успеешь еще! – девушка дернулась было к двери… но тут же обреченно обмякла… и бросила быстрый взгляд на окно.
– Не, через окно не выйдет, – усмехнулся Павел. – Переплет-то свинцовый – вряд ли головой пробьешь.
– Смеешься?
– А что мне – плакать, что ли? Слава богу, не зарезала.
– Ничо… придет еще твой час. Ну? Что смотришь? Давай, зови слуг, ката – зачните пытать, бейте плетьми, калеными железами жгите!
В глазах девушки вновь вспыхнула ненависть.
«Боярич» покачал головой:
– Обрати внимание, я даже не спрашиваю, кто тебя подослал?
– Мне и самой есть за кого мстить, – криво улыбнулась девчонка. – Будто не помнишь…
– Не помню, – честно признался Ремезов. – Думаю вот, что с тобой теперь делать?
– И что надумал?
Павел подошел к окну, помолчал немного, потом смачно, с хрустом, потянулся, зевнул:
– А прогоню-ка я тебя, Марийка, прочь. Вот сейчас рассветет, встанут все… на луга пойдут, в поле… и ты с ними иди – назад только не возвращайся, поняла?
Марийка непонимающе хлопнула глазами. Да уж, пожалуй, ей трудно было взять в толк, что сейчас происходит…
– Ты меня отпускаешь, что ли?
– Можно и так сказать, – усмехнулся молодой человек.
Девчонка привстала на лавке:
– Не верю!
– Не верь, мне-то что? – распахнув дверь, Павел подозвал парней-стражей. – Все, хватит службу нести – утро уже… Марийка! – обернувшись, молодой человек нарочно повысил голос. – Ты тоже свободна! Прочь, говорю, пошла… позову, когда снова понадобишься.
Девушка медленно поднялась с лавки, словно бы еще не верила в то, что так легко отделалась. Впрочем, не очень-то и легко, изгнание в эти времена – наказание очень серьезное, иногда и хуже смерти. Изгой – кому он нужен-то? Особенно – девка. Одной уж точно не выжить… если только прибиться к кому-нибудь – в закупы податься, в холопки-челядинки. Ну, а что еще с этой дурищей делать? Здесь оставить… ага, это убийцу-то?! Ну, не казнить же ее в самом-то деле… и на усадьбе оставлять нельзя. Прогнать – самое оно то. Пущай!
– Прощай, Марийка, не кашляй, – захлопнув за несостоявшейся убийцей дверь Павел.
Уселся на ложе и вот только сейчас едва перевел дух, намахнув всю оставшуюся брагу. Однако и дела тут! Девки с ножиками… Мстительница, блин. И что, правда, есть за что мстить? Почему б и нет? Этот вот «боярич», с кем «срезонировал» Ремезов, похоже, был тот еще фрукт. Ошалевший от полной безнаказанности феодальчик. А что? Моя вотчина, мои холопы – что хочу, то и ворочу! Видать, и феодально зависимых девок к сексуальным отношениям принуждал, и кнутиком душу любил потешить… садист чертов! Может, и нужно было такого гада прибить? И, если б не «комсомолец», так и не дожил бы до утра юный феодальчик… а с ним бы и Павел прижмурился – по всем раскладам именно так бы и вышло! Черт… долго еще в этой поганой шкуре сидеть? Посчитать, произвести расчеты… Или сначала напиться? Ну да – стресс-то как-то надобно снять. Тем более, пиво, верно, уже остыло… свеженькое.
Ремезов беспробудно пропил три дня, а, может, и четыре. Тупо, ни о чем не думая, квасил, запершись в хоромах… Потом надоело одному – позвал слуг, стражей, тиуна… С ним, с Михайлой-рядовичем, и закончил – когда уж вообще ничего в глотку не лезло – ни пиво, ни брага, ни медовуха.
Проспался, рядовича прогнал, и целый день отпивался сбитнем, после чего опрокинулся ночью на бюро комсомольского актива, где с честью и почти без запинок оттарабанил «Детскую болезнь левизны…», за что получил полную благосклонность куратора из обкома – гладенького и гаденького мужичка, плотоядно посматривающего на рослых и сексуально привлекательных комсомолок.
Это было еще не все… ближе к утру еще предстоял коллоквиум по творчеству Франсуа Мориака, естественно, на французском языке.
Как бы там ни было, Мориак ли помог или Ленин, может быть – просто здоровый сон, но проснулся Павел раненько – свеженький как огурчик. Поднялся с ложа, оделся, вышел на крыльцо, кивнув стражам – ведь не зря их держал! Вот ведь, даже в собственной вотчине было небезопасно.
Едва рассвело, и солнышко еще даже не показалось – только лучи его золотили брюха реденьким, медленно проплывающим облакам, однако феодально зависимые людишки уже поднялись, шерудились по двору. Девки да бабы кормили птицу, таскали воду в больших деревянных кадках да кололи дрова – это и в начале двадцатого века на селе считалось типично женской работой – мужики же, прихватив серпы да косы, отправились на поля.
– Солнышко, ишь, – поклонился неведомо откуда возникший тиун. – Так постоит седмицу, можно всех на поля отправлять – и баб, мужикам в помощь. Понятное дело – жатва.
Ремезов охотно кивнул, да справился, нет ли поблизости какого-нибудь водоема. Причем спросил хитро: где бы, мол, лучше сейчас выкупаться, на реке или…
– На реке, оно, конечно, водица хороша, студена… – поскреб бороденку рядович. – Зато на озерце спокойнее. Ой! – Михайло вдруг хватанул себя по лбу. – Я ж на озерцо только что мелкую шелупонь отправил – рыбу ловить. Не наловят к вечеру по десять карасей да язей – каждому плетей дам.
– Плетей?
Тиун поклонился:
– Все, господине, по твоему указу.
Вот ведь гад феодальный… Детям – плетей.
– Ладно, пойду к озерку прогуляюсь.

Выйдя за ворота расположенной на вершине невысокого холма усадьбы, молодой человек еще издали заметил ребят с удочками и сетями, поднимавших босыми ногами пыль с неширокой, ведущей через рощу в поля дороги. За полями, километрах в двух, синела река, рыбаки к ней не пошли, а, еще немного прошагав по дороге, повернули налево, в лесочек.
Павел не стал их нагонять, шел себе спокойненько позади, думал. И думы-то были невеселые… С чего веселиться-то, когда… Попал вот, как кур в ощип… или – во щи, хрен редьки не слаще. Как ни трудно было это признать, но по всему выходило, что…
Нет! Ремезов резко тряхнул головой. Рано еще делать выводы… без основательных расчетов.
Пока шел, пока думал и не заметил, как впереди, за деревьями, показалось озеро, узкое, но длинное, с большим песчаным пляжем и чистой прозрачной водою. Парни с удочками и сетями сразу свернули налево, к зарослям – наверное, там клев был лучше – Павел же, скинув одежду, с наслаждением бросился в воду, выкупался и, окончательно придя в себя, уселся в тенечке, рисуя прутиком на плотном песке цифры и графики.
Считал долго – весь пляж изрисовал, не обращая внимания на появлявшихся иногда – в безветрие – комаров да редких в августе слепней. Ну да, раз скоро жатва, так пожалуй что на дворе – август. Тепло еще, даже жарко, однако водица уже не сказать, чтоб как парное молоко, да и на росших рядом березках появились кое-где желтые пряди. Август…
Ремезов провозился с расчетами почти до обеда – что-то пересчитывал, да гнусно, про себя, ругался… И было ведь с чего! Все самые нехорошие его предположения оправдались: выходило, что он, Павел Петрович Ремезов, останется здесь очень надолго… если не навсегда!
Как видно, там, в лаборатории, произошел неожиданный вброс энергии, скорее всего – из-за внезапно налетевшей грозы. Да-да, иначе ж откуда ей взяться? Просто ударила молния, а потом – так же резко – все вырубилось, отключилось… И Павел Петрович, увы… Ладно! Что уж теперь переживать да махать после драки руками. Раньше нужно было о безопасности думать, громоотвод хотя бы установить… Так был же громоотвод! Вроде…
С другой стороны, нужно видеть во всем и хорошую сторону – кому еще удавалось вот так пронзить время? Похоже, что никому, он, Павел Ремезов – первый. А быть первопроходцем всегда приятно, особенно в такой неизведанной области. Итак – средневековье – пусть! Посмотрим, что с этим можно поделать.
Павел рассуждал сейчас абсолютно спокойно, весь пар уже выпустило несостоявшееся убийство и последующая за этим пьянка. Все! На большее, на какие-то там переживание, уже не хватало ни нервов, ни душевных сил. Оно и к лучшему! Раз уж так вышло, что не на что надеяться, значит, надо жить здесь и постараться устроить свою жизнь как можно лучше. Впрочем, не только свою…
И во-первых, разобраться вполне определенно – кто же он все-таки такой? Мелкий феодал – это бесспорно… Еще повезло, мог бы и с холопом срезонировать или с каким-нибудь смердом – тогда пришлось бы намного труднее, а так… Прорвемся, коль некуда уж деваться! Хотя… а кто сказал, что некуда? А если добавить энергию изнутри… забрав ее у того человека, с которым возможен резонанс… Ну-ка, ну-ка…
Перед глазами Ремезова услужливо всплыл список: Сенека, Аттила, Субэдей-багатур… Стефан Баторий…
Дата! Узнать более-менее точную дату – какой хоть на дворе год?
Натянув рубаху, молодой человек сплюнул и решительно направился к рыбакам – через заросли камышей, бузины, краснотала.
– Эй, парни!
Азартно ловившие рыбу мальчишки все враз обернулись… и, узрев хозяина, разом повалились на колени. А самый маленький – лохматый и тощий – даже заплакал, от чего новоявленный феодал устыдился и раздосадовался – вот ведь, черти, его – хозяина – словно чудище какое-то поганое воспринимают! Значит, есть за что так бояться?
Самый старший из отроков, закусив губу, несмело поднял глаза:
– Мы тут, господине, рыбу для тебя ловим…
– Вижу, что ловите, – Ремезов махнул рукой. – Демьянко Умник не с вами?
– С нами. Во-он там, у омута – сетка за коряжину зацепилась, вытаскивают.
– Так позовите немедля! – тут же приказал молодой человек. – Туда, к песочку, пускай придет.
Приказал и повернулся, пошел.
– Ой, Демьянко, бедный… – зашептали сзади. – Опять, видать, чтой-то натворил.
– С нашим-то боярином и творити не надо…
Пригладив рукой волосы, Павел задумчиво посмотрел в небо: и чего ж его все так боятся-то?!
Демьянко Умник прибежал тут же, волосы мокрые пятерней пригладил, даже рубаху успел надеть – старую, штопаную, но опрятную, чистую… Поклонился в пояс:
– Боярин-батюшко, звал?
– Звал, звал, – покусывая травинку, Ремезов кивнул на траву. – Садись вот тут, рядом.
Парнишка несмело присел.
– Грамоте разумеешь?
Демьянко неожиданно покраснел и опустил голову.
– Ну? – повысил голос Павел.
– Не вели сечь, батюшко, – едва слышно прошептал отрок.
– Так разумеешь или нет?
– Донесли уже, – Демьян прошептал еще тише и, вдруг вскинув глаза, выкрикнул: – Разумею, да! Дьячок покойный учил, с приходу нашего…
– Молодец, – довольно покивал молодой человек. – Значит, и буквы знаешь, и Писание…
– И буквы, и Писание…
– А вот, скажи-ко, какой сейчас год? Ну, лето, лето которое?
Чуть прикрыв глаза, мальчишка задумался и зашевелил губами:
– Лето сейчас… лето сейчас… Шесть тыщ семь сотен сорок восьмое.
«Тысяча двести сороковой год», – мысленно перевел Ремезов. Однако!

Глава 4
Хозяин

Август – сентябрь 1240 г. Смоленское княжество 

Ремезов беседовал с Умником долго, и не раз, и не с ним одним – и с Михайлой-рядовичем, с закупами, дворовыми девками… Марийка, кстати, ушла, сбежала, о чем уже вечером доложил тиун, на что Павел лишь отмахнулся – бог с ней. Михайло ушел удивленный.
Из всех разговоров-бесед да из собственных наблюдений-догадок, в течение примерно трех дней в голове молодого ученого сложилась некая более-менее близкая к истине картина, так сказать – житье-бытье юного феодала Павла Заболотнего, Петра Ремеза сына.
Черт! Вот как все сошлось-то – и внешность, и даже имя-отчество!
Холмистые, изрезанные глубокими речными долинами земли, что тянулись здесь, вдоль верховья Днепра, издавна принадлежали смоленским князьям, конкретно сейчас – старому Всеволоду Мечиславичу, вассалом которого являлся старый боярин Петр Ремез и трое его сыновей… да-да, у Павла Заболотнего имелись еще и старшие братья, как понял Ремезов – сволочи еще те. Старый боярин, на что-то осерчав, лет пять назад прогнал со двора всех троих, скрепя сердце дав каждому по деревне да запашке, а уж остальное сыновья добывали, кто как умел. Что касается самого младшего, Павла, так та – в пять дворов – деревенька, где находилась укрепленная частоколом усадьба, досталась ему от отца, а еще парочка деревень-однодворок да за дальним лесом выселки – уже от смоленского князя Всеволода, на правах держанья за ратную службу, которою юный боярин исполнял восемьдесят дней в году, ежели возникала в нем надобность. Последний раз – два года назад у Долгомостья, где юный боярич едва не погиб в схватке с татарами. С тех пор князь Всеволод молодого своего вассала не трогал – войн никаких не вел, с соседями – владимирцами, Полоцком, Новгородом – да татарами вроде как замирился… точнее, всем им пока не было до Смоленска никакого дела – друг с дружкой собачились, дрались.
Что и позволяло пока мелким смоленским феодалам улаживать свои собственные делишки… чем намеревался нынче заняться и Павел. А что? Жить-то на что-то надо… да и еще хотелось бы дать жить другим, ибо жить для себя – гнусно и подло, а вот для людей… Честно говоря, это не полностью ремезовские мысли были, а того юного комсомольца, что конспектировал «Детскую болезнь левизны…». Но тем не менее идеи-то, по здравому размышлению, оказались неплохими, правильными, так что постепенно Павел стал их своими считать. Ну, а как же – «Жить для людей!» – этот слоган куда как более человеку пригож, недели пошлое – «вы этого достойны». Да… вот и Франсуа Мориак в своем романе «Тереза Дескейру» тоже показывал…
При чем тут Франсуа Мориак, вот, дьявол?
Павел обхватил руками голову, посидел, прогоняя чужие – между прочим, французские – мысли… Потом вышел на крыльцо, велел позвать тиуна, и, пока того дожидался, прикинул собственные перспективы-дела.
Субэдей-багатур – именно с этим человеком можно было вступить в резонанс, именно его энергией воспользоваться! Каким образом? Спровоцировать взрыв эмоций… да еще антенна, скорее всего, понадобится… да еще отыскать этого монгольского черта, подобраться поближе, лицом к лицу – тоже, скорее всего, непросто, но главное-то не в этом – в самой возможности резонанса! А уж коли нарисовалась хоть малейшая возможность вернуться, так надо ею воспользоваться – хотя бы попытаться. Пусть даже и не выйдет ничего – но попытаться-то надо! Иначе потом всю жизнь – здешнюю жизнь! – себя корить.
Итак, Субэдей… Один из самых опытных полководцев хана Бату. Батыя, про которого здесь уже все были наслышаны много худого. Впрочем, ничуть не худшего, нежели о тех же литовцах, полочанах, орденских немцах или черниговцах – вот уж вражины-то!
Август 1240 года… Монголо-татарские полчища уже по Руси прошлись… Киев, правда, еще не взяли… Или взяли уже, сожгли? Ремезов точно не помнил, знал только, что татары – Субэдей – в самом скором времени должны уйти куда-то на запад – в Польшу, в Венгрию… А Польша, кстати – не так уж и далеко: Туров, Волынь – вот уже и Краков. Недалеко… километров восемьсот, а то и вся тысяча. Для двадцать первого века – по хорошей дороге – тьфу, а для здешней эпохи – пути полтора месяца, и это если еще повезет. Ладно – была бы цель! Нет таких крепостей, которые не смогли бы взять большевики… Тьфу ты, опять комсомольские мысли полезли… уж лучше бы – местные, этого вот, Пашки Заболотнего, боярина… Впрочем, какой из него боярин? Если только самый-самый мелкий – микроскопический. Вотчина – вот она, рядом, деревня в пяток дворов – по этим временам – большая. Плюс землица, лес, выгоны и заливной луг, которым, как уяснил со слов тиуна Ремезов, он владел пополам с сельской общиной – вервью. Деревня называлась, как ей и положено – Заболотица, а еще были однодворки – Заглодово и Опята… да – и за дальним лесом – выселки. В самой Заболотице частью жили свободные крестьяне – «люди», однако же таких насчитывалось немного, всего-то один двор – человек сорок – а все остальные – смерды, обязанные платить за боярскую землицу оброк и отправлять повинности… Частокол вот хотя бы поправить, а то совсем обленились тут! Такие же смерды и в однодворках жили, да на выселках – закупы, но те все, как и землица – от князя Смоленского Всеволода Мечиславича – дар. Не просто так – за службу.
Итого, как ни считай, выходило на круг три деревеньки… не так уж и мало! Что ни говори – феодал, пусть даже и мелкий. Не «слуга под дворским», но «вольный слуга» – так их в летописях именовали. Эх, еще бы землицы да людишек в вотчину – и можно было бы с полным правом именоваться боярином! «Вы этого достойны!» Людишек-то нетрудно было найти да поверстать в закупы – от монголов много бежало, но вот землица… с землицей проблемы, она вся уже – чья-нибудь, свободной, пустой – нету.
А вот если вспомнить французскую феодальную лестницу, то место его, Павла, в самом низу – никакой он не герцог, не граф, не барон даже, а самый что ни на есть шевалье – рыцарь. Вассал чьего-нибудь вассала. В данном конкретном случае – Всеволода Мечиславича… а тот – владимирского князя Ярослава Всеволодыча вассал, а уж тот, в свою очередь – татар, Батыя… Успел, интересно, Ярослав Всеволодыч ярлык на главное княжество прихватить?
А черт его знает, да и не особенно-то это и интересно, куда интересней другое узнать – где сейчас Субэдей? – в точности. Насколько помнил Ремезов, монголы ходили в дальние походы зимой – а летом-то как, по шоссе, что ли? Или вдоль железных дорог? Вот именно, летом-то, окромя как по рекам да по редким купеческим трактам, никаких особых путей-дорожек не имелось и вовсе. Значит – зимой. А до зимы еще было время. И нужно было прожить его так, чтоб потом не было мучительно больно… Тьфу ты! Опять комсомолец вылез! Уж лучше бы Франсуа Мориак.

– Звал, господине? – загодя поклоняясь, орлом взлетел по ступенькам Михайло-рядович.
Ухмыльнувшись, Ремезов похлопал его по плечу:
– Звал, звал, а как же! Давай, заходи, Михаил, дело есть – полную опись составить.
– Опись? – недоуменно заморгал тиун.
– Ну да, ну да. Кто у меня есть, да что должен. Нешто возможно без описи?
Павел неожиданно вдруг осекся на этой фразе – «нешто возможно». Раньше-то он таким макаром не выражался, а вот теперь… теперь и речь местную понимал, хотя человеку двадцать первого века во всяких там «зело» да «понеже», казалось, без пол-литры и не разобраться. А Ремезов понимал – да… видать, что-то и от Заболотнего Павлухи проклевывалось.
– Итак, что там у нас, запишем… – усевшись за стол, Павел потер руки. – Ты чего чернила-то не принес, пергамент?
– Нету пергамента, батюшко – дорог зело.
«Боярич» вскинул глаза:
– А на чем же вы тут пишете? На березовой коре?
– Бывает и так, писалом. Одначе давно тут никто ничего не писал, – честно признался рядович.
– Так и ты, Михайло, неграмотен? – удивился молодой человек.
– А тут во всех деревнях, батюшко, никого грамотного нет – чай, не посад, не город.
– Понятно, понятно, – нехорошо прищурился Павел. – Сиволапые мы, писать-читать не разумеем. А кто разумеет? Поди, Демьянко Умник один? Где он сейчас?
– На глине. С другими отроками месят, таскают.
– «На глине», – скривившись, передразнил Ремезов. – Единственный-то грамотный человек. А ну, вели позвать его, да живее!
– Сейчас спроворю, боярин-батюшка!
Мухой вылетев из-за стола, рядович скрылся за дверью.
Так вот и стали разбираться – вдвоем – а третий (Умник) на берестине выделанной писалом острым записывал. Сначала людишек переписали, потом земли. И того на круг вышло взрослых мужиков да баба на усадьбе да по всем селеньям, да на выселках: холопов обельных полтора десятка душ, да семь челядинок, да дюжина закупов, да рядовичей, включая самого тиуна, четверо, да двадцать – в те времена говорили – «полсорока» – смердов. Не бог весть что… но и не так уж и мало вышло. О землях же – о тех особо сказать надобно. Собственно вотчинные запашки – вокруг Заболотицы, в лесищах, тако же и дальше землица, Всеволодом-князем жалованная. Все – огнища.
– Так-так, – выслушав тиуна, Ремезов озабоченно покачал головой. – Понимаю – подсечно-огневое земледелие называется: лес подсекли, пожгли, пашню распахали – живи не хочу… год-другой, много – третий. А дальше-то что? Снова лес жечь?
– Да хватит еще на наш век лесу-то, батюшко! – подал было голос тиун, да сразу же осекся под гневным взором боярина:
– Аполитично рассуждаешь, товарищ тиун! Словно бы олигарх какой-нибудь или крупный российский чиновник, которым тоже почему-то кажется, что нефти на их век хватит. Не знаю, как насчет нефти, а лес будем беречь…
– Что-что, батюшко? Чтой-то я не пойму, о чем ты.
– Вот, блин недоделанный! – в сердцах выругался молодой человек. – Да я все о том же – хозяйствовать правильно надобно! Яровой клин, озимые, а часть земли пусть отдыхает, под пар.
– Хо! В полоцких да в немецких землях тако и сеют! – осмелев, подал голос Демьян. – Про то язм самолично слыхал.
Ремезов усмехнулся:
– Хэ! Слыхал он. Итак, уважаемые господа, собрание правления сельхозартели «Заболотица и Ко» прошу считать состоявшимся. Ты, Михайло, в деньгах, в выгоде понимаешь?
– В выгоде? Еще бы!
– Тогда назначаешься коммерческим директором, я – само собой – генеральным, а ты, Демьяныч, как самый грамотный – секретарем и – по совместительству – бухгалтером. Вопросов больше нет? Все понятно?
– Не, батюшка, – изумленно переглянувшись, разом произнесли Михайло с Демьяном. – Правду сказать – ни единого словечка не поняли.
– Ну… оно слишком-то вам понимать и не надо. Одно знайте, товарищи – хозяйствовать отныне будем по-новому, «социализм – есть учет и контроль», как сказал… гм-гм… Франсуа Мориак, что ли…
– Ну, про учет-то мы поняли, уяснили.
– Вот и славненько, – выйдя из-за стола, новоявленный именитый вотчинник (пока еще только – «вольный слуга»), азартно потер руки и, искоса взглянув на тиуна, поинтересовался насчет долгов:
– Надеюсь, все должнички переписаны?
– А как же, батюшко! – вскочив, просиял ликом тиун. – Как водится – на дощечках, на палочках.
– Это как – на палочках? – полюбопытствовал молодой человек. – Ну-ка, Михайло, напомни-ко.
Рядович пожал плечами:
– Да, как и везде. Когда купу берут, ножичком на дощечке проводим черточки – сколько мешков, значит, взял. Опосля ту дощечку напополам – одна часть нам, другая – закупу.
– Умно, – покивал Павел. – Тут уж при всем желании не смухлюешь. И все же… один, может, мешки с пшеницей брал, другой – с рожью, третий – вообще горох…
– Для пшеницы, батюшка, дощечки березовые, а для ржи – ольха. Для гороха же…
Ремезов довольно махнул рукой:
– Понял тебя, Михайла, дальше можешь не пояснять. Вижу, учет в артели поставлен на должном уровне – не подкопаешься. Так…
Молодой человек призадумался: про вотчину, про землицу, людей, он уже все, что нужно, в общих чертах выяснил, осталось только узнать кое-что о себе самом.
– Все, Михайла, свободен. А ты, Демьян, задержись… копии составишь, да акт.

Дождавшись, когда тиун вышел, Ремезов уселся на лавку рядом с Умником и, хлопнув того по плечу, заговорщически подмигнул:
– Ну, хватит пока писалом скрипеть… Квасу вот налей, выпей…
– Благодарствую, господине…
– Да перестань ты кланяться… Лучше расскажи-ка мне про меня самого. Понимаешь, охота чужими глазами взглянуть, как бы со стороны… в порядке самокритики.
– Со стороны? – отрок опасливо отстранился.
– Да-да, – с нажимом произнес молодой человек. – Со стороны. И попрошу не врать, говорить как на духу, честно… иначе… Уразумел? Ну! Не слышу ответа!
– Угу, господине…
– Давай-давай, – Павел нетерпеливо прошелся по светлице. – Начинай уже. Да помни – никаких иллюзий я насчет себя не питаю, лесть не люблю, так что выход у тебя один – говорить все, как есть. Да не бойся ты, не обижу! За крылья же не сек?
– Не, господине, не сек.
– Ну, вот. Так и здесь – говори, говори, не стесняйся. Для начала перечисли-ка всех, кто на меня зуб имеет.
– В вотчине, господине?
– И вотчине, и в деревнях, и на выселках… Да я сам их всех как облупленных знаю, охота вот чужими глазами взглянуть… может, и я виноват где-то… Ты что так смотришь-то, отец родной? У меня что – рога на голове выросли?
– Что ты, что ты, господине, – Демьянко мелко перекрестился на висевшую в красном углу икону.
И тут же бухнулся на колени, словно совершил какой-то непростительно страшный проступок, за который… за который только из комсомола исключить или с позором изгнать с факультета!
– Ой, господине, прости… на иконку твою перекрестился… забыл…
– На мою? – молодой человек оглянулся, посмотрел в красный угол и успокоительно махнул рукой. – Ладно, ладно, крестись… Только теперь уж точно лгать не должен! Раз уж на иконе поклялся…
– Ой, господине, – Демьян обреченно качнул головой и, набрав в грудь побольше воздуха, словно собрался нырнуть в самый глубокий омут, наконец-то приступил к делу: – С кого, господине, прикажешь начать?
– Как – с кого? С коммерческого директора… тьфу ты – с тиуна. Да! Кроме тебя я еще всех тут в усадьбе выспрошу.
– Ой, батюшко… Так они то же самое тебе и скажут. Коли не забоятся.
– Ты, я смотрю, уже не боишься.
– А куда мне деваться-то? Не скажу, так кнутом бить прикажешь… А, была не была! – Тряхнув лохматой башкою, Демьянко хватанул квасу – между прочим, сильно хмельного – и, шмыгнув носом, поведал: – Михайло-рядович на пустошь за-про меж озерком и болотиной глаз положил, многие видали – обмеривал.
– Так-так… и зачем ему пустошь?
– Так все знают – жениться задумал, на вдовице Акулине с выселок. Он ей и помог с купой, выплатил, не то б бысть Акулине холопкою, нынче же – в людях.
– Понятно… за это, значит, Михайло меня не жалует…
– Не, не за это. Ты его, батюшка, пару раз по уху смазал – а тиун наш на драчливость памятлив.
Павел угрюмо покачал головой:
– Угу, угу… и кого я тут еще приласкал?
– Да многих…

Собравшись с мыслями после беседы с Демьяном, Ремезов выспросил на ту же тему еще нескольких человек, причем все без исключения врали, что Павел очень хорошо чувствовал и уже сам отделял зерна от плевел. И как много о себя узнал всякого разного! Лестного, правда, мало… да что там мало – вообще ничего.
Что и говорить, на редкость неприглядным типом оказался Заболотний Павлуха, несмотря на всю свою молодость. Злопамятный, жестокий до садизма, себялюбивый, мелочный, однако не дурак, этого не отнимешь: всех своих людей держал в страхе, действуя по принципу: разделяй и властвуй, опирался на пришедших вместе с ним воинов – немного – и на местных смердов, которых в любой момент мог прищучить, просто увеличив оброк.
Закупов тоже доводил, а уж что касаемо холопов и челяди… тут уж Павлуха мог дать фору Калигуле и Нерону! Нехороший вырисовывался портрет, и, честно сказать, дело в вотчине шло к стихийному социальному бунту – поджог усадьбы, убийство боярича и его приближенных, побег холопов и челяди… А потом – карательная экспедиция смоленского князя, обязанного реагировать на подобные вызовы, как «скорая помощь».
Либо – не дошло бы до бунта, Павлуху просто убили бы, придушили б или вот, как Марийка хотела – прирезали.
Да, еще соседушка, боярин Онфим Телятников, воду мутил. То собирался выдать за Павлуху свою племянницу, то вдруг – там, на болоте – напал… Такое спускать было никак нельзя – следовало готовиться к усобице! Либо ехать жаловаться князю – бить челом, просить наказанья строптивого и неуживчивого соседа. Сие предприятие вполне могло выгореть – и для чести боярина в том не было никакого урону. А потому следовало хорошенько подумать, как именно поступить – что выгоднее?
После всего услышанного – и не только услышанного, а и додуманного тоже – новоявленный боярин долго не мог заснуть, и вовсе не потому, что был таким уж мнительным. Просто выяснилось, что почти каждый человек в вотчине имел все основания его ненавидеть! Каждый… за исключением, быть может, звероватого Окулки-ката, о котором что-то никто ничего не рассказал – боялись.
«Вот так наследство! – переживал молодой человек. – Это теперь – ходи, да оглядывайся!»
Нужно было срочно исправлять имидж, и свою пиар-кампанию Ремезов начал с закупов, для начала простив им все недоимки по неурожайным годам. Потом обратил внимание на холопов да челядинок, даже разрешил кое-кому жениться, таким образом приобретя себе верных сторонников и в этой среде. Оставалось дело за смердами – а с этим было сложнее, никакими крепостными они не являлись, зависели чисто экономически – платили оброк за аренду земли, и в любой момент могли плюнуть да уйти куда глаза глядят… туда, где хоть кто-то дал бы землицу на более щадящих условиях… что, по всем прикидкам, и собирался проделать соседушко – Онфим Теплятников. Переманить смердов, а затем… А ведь вполне могло выйти!
Если б Павел был такой дурень…
Однако Павел дурнем уж никак не являлся, и смердами решил заняться немедля – даже несмотря на страду, где каждый день год кормит.

За всеми перипетиями собственной судьбы Ремезов и не заметил, как началась жатва: пользуясь установившейся хорошей погодой, крестьяне спешили убрать хлеб, «люди» – на своих клочках-землях, смерды – на арендованных под оброк и повинности, холопы и закупы – на господской запашке. Хорошее нынче уродилось жито, высокое, колосистое, густое – такое аккуратно жали серпом, не косили, чтоб раньше времени не полегло, не обсыпалось. Косу, впрочем, тоже использовали – поутру, по росному зерну, мокрое-то от косы не сыпалось, ну, а ближе к обеду – как подсыхало – снова жали серпом, укладывая хлеба в снопы здесь же, на поле – тут и оставляли подсыхать, благо вёдро.
Споро трудились, весело – от малого до старого, всем работы хватало – кому косу да серп поточить, кому с граблями, кому снопы вязать, да на телеги – уже к вечеру ближе, грузить.
Девки, светлые платы на голову от солнышка повязав, песни затягивали:

Нате вам белый платок, поканайтеся,
Ой ли, ой да люли, поканайтеся!

Хорошо пели, красиво, протяжно.
Все бы хорошо – да опасность большая имелась. Вдруг да враги налетят, пожгут жнивье, хлеба увезут, отнимут?
Для того дела Павел, как и нужно было, холопей воинских своих в поля не пускал, держал на усадьбе, в вотчине, а часть – в сторону по дальним полям отправил – мало ли? С таким «добрым соседушкой», как Онфим Телятников, многогрешная борода, сего можно было ждать. Пускай и в его вотчине тоже страда, а все же лишняя осторожность не помешает.
Да и всех ребят молодых, мальчишек, Ремезов, специально собрав, лично проинструктировал, чтоб по сторонам посматривали, чтоб, ежели что…
Все силы были на жатву брошены, и правда ведь – день год кормит.
Ночью с дальних полей ни на усадьбу, ни в деревни не возвращались – там же и спали в шалашах, а кто и просто под звездным высоким небом. Вечером жгли костры, варили похлебку, однако же долго не бездельничали, не сидели – все понимали – страда. Вот осенью да зимой – тогда уж и отдохнуть можно. И все же Павел освобождал от работ молодых парней – воинов, точнее сказать – ополченцев, ставил их на стражу по очереди: чай, не колхоз – время на дворе дикое!
И вот однажды…
Ремезов как раз заканчивал обедать, и страдный день был еще в самом разгаре, когда в усадьбу прибежал взволнованный босоногий гонец – парнишка с дальних полей. Стражники его к хозяину сразу не пустили – нечего всякой мелкой шелупони господина от дел отвлекать!
Услышав шум, Павел вышел на крыльцо, бросив подозрительный взгляд на мальчишку:
– Кто таков? Чего шумишь тут?
– Язек, с выселок. С дальних полей прибег. Беда у нас, господине! Неведомые люди налетели, жито пограбили, угнали полон.
– Так! – Ремезов посмотрел на одного из стражей – смешливого, но отнюдь не глупого парня лет восемнадцати в длинной посконной рубахе и круглой кожаной шапке. – Ну? Что скажешь, Микифор?
– Скажу, что скакать надоть! Полон у вражин отбить и жито.
– Верно, – быстро кивнул боярич. – Велю седлать лошадей. Эй, вы, там… А чего ж не спросил – много ль врагов?
– Дак это, – Микифор смущенно замялся. – Забыл, батюшко.
Ремезов недобро прищурился:
– Забыл он, ишь ты. Язек! Так сколько их было?
– Вот… – отрок растопырил пальцы. – И еще – вот…
– Пятнадцать человек, ясно. Вооружены как?
– Копья, луки со стрелами, у некоторых – мечи.
– Кольчуги, шлемы имеются? – поглядывая на седлавших коней воинов, уточнил Павел.
Подросток почесал затылок:
– Не, батюшко… не углядел.
– Не углядел он…
Ремезов снова посмотрел на стражу, усмехнулся – эх, секундомер бы сейчас! Впрочем, и без секундомера ясно – не шибко-то поспешают вои. Нет, конечно, торопятся, но от того все еще дольше выходит.
Ага! Ну, наконец-то, справились, Микифор, спрятав довольную улыбку, подскочил с докладом:
– Готовы, господине!
Ладный парень, что и говорить – ладный: высок, строен, мускулист – в руке – рогатина, на плече – лук со стрелами, на поясе – нож. Посматривает нетерпеливо… ага, вот на сотоварищей своих оглянулся – Гаврилу, Нежилу, Якова… как остальных зовут, Павел еще не запомнил, но всего с дюжину сейчас набиралось.
– А вражин-то – полтора десятка, – покачал головой Ремезов. – Управимся ли?
– Управимся, господине! – лихо отозвался Микифор. – Нагоним, наскочим – не успели тати далеко уйти, тем более если с возами.
– Это верно, и все ж, пока доедем… Вот что – там ведь, у дальних полей, река?
Парень согласно кивнул:
– Так, господине. Как раз – по течению.
– Знаю, что по течению… – боярин обвел своих воинов задумчивым взглядом. – Гаврила, Неждан, Язек… и вы четверо – за мной к речке – на лодках пойдем. А ты, Микифор, с остальными – лесом. По пути на поля загляните, прихватите кого из смердов.
– Сделаем, господине!
Микифор и прочие ополченцы уже нетерпеливо гарцевали на хозяйских конях… чего, как недавно выяснилось, никак не мог позволить себе их боярин – просто не умел держаться в седле! Ну, откуда у молодого доктора наук такое умение? Он и лошадей-то прежде видал в основном лишь на картинках. Думал поначалу – способности Павлухи Заболотнего вдруг да прорежутся – ан нет! Да уж… зато, что такое демократический централизм – Павел спокойно мог рассказать, и тезисы основных ленинских статей от зубов отскакивали – «Анти-Дюринг», «Детская болезнь левизны в коммунизме», «Что такое “друзья народа” и как они воюют против социал-демократии»… Да! Еще о творчестве Франсуа Мориака целую лекцию мог прочесть! А вот что касается лошадей – тут, увы, нужно было учиться.
Потому и подумал заранее про лодки…
Слава богу, в самую-то страду не рыбачили – покачивались у серых мостков челны, в них и уселись, трех узких долбленок вполне хватило. Вытащив из прибрежных кустов весла, отчалили с богом. Парни гребли сноровисто, быстро, почти совсем без брызг. В прозрачно-синей воде, бликуя – больно глазам – отражалось солнце.
– Наддай, наддай! – поторапливал Павел, прикидывая в уме – сколько им еще плыть.
Он уже знал, конечно же, где располагалось то самое дальнее поле – там, впереди, за утесами, за холмами, за излучиной. Пожалуй, на лодках-то еще и вперед всадников на месте будут. Пожалуй… А дальше что? Все равно остальных ждать придется, народу-то – раз-два и обчелся. А с нахрапа вооруженных, профессионально промышляющих разбоем людей возьмешь вряд ли.
– Приплыли, господине, – доложил с вырвавшего вперед челна здоровенный парняга Неждан, этакая оглоблина – косая сажень в плечах. Редкая лошадь такого здоровяка выдержит, как еще челнок-то ко дну не пошел!
– Эвон, тропинка! – тряхнув головою, крикнул Язек.
Когда причалили в берегу, Ремезов и сам разглядел узкую, терявшуюся в зарослях бредины тропинку. По ней и пошли, умело и ходко. Миновав заливной луг, углубились в лесочек, протащились малинником, и, перебравшись через овраг, оказались у осиновой рощицы.
– Вот там, за ней – поле, – тихо сказал Язь. – А вот – дорога. Следы!
– Туда, за рощу, поехали, – припав к колее, промолвил Неждан. – Догоним, батюшка?
Павел махнул рукой:
– Догоним. Язь, тут останешься – поджидать наших. Похоже, мы их обогнали все-таки.
Кто-то глуховато хохотнул:
– Дак, конечно, батюшко! Мы-то – напрямки, а им-то вокруг болота!
– Ладно, хватит болтать, – махнул рукой Ремезов. – Вперед! Но – с осторожностью.
Они пошли по тележной колее двумя колоннами, почти след в след, словно индейцы. Боярин с Нежданом, за ними – все остальные… меньше десятка.
– Увидим татей – никаких действий без моего приказания не предпринимать, – на ходу инструктировал Павел. – Стрелы раньше времени метать не вздумайте.
– Оно понятно, – поигрывая огромной дубиной, утробно пробасил Неждан. Ни лука, ни стрел у него, кстати, не было.
– А ну, замедлили шаг! – Ремезов остановился на повороте. – Гаврила, ну-ка, давай кусточками, погляди…
Гаврила бросился было к кустам…
Что-то просвистело, ударило парня в грудь. Стрела!
– Наземь все! – закричал молодой боярин. – Засада!
Над головами ополченцев засвистели стрелы… Вот одному попало в грудь… другому…
– Господине! – подполз к Павлу донельзя удивленный Неждан. – А стрелы-то – тупые, на белку! Эвон, сам посмотри.
На широкой ладони парня чернел обломок стрелы. Вовсе не боевой – охотничьей, затупленной, чтоб ценный мех дыркою не испортить.
– Чудно…
Подполз к боярину и Гаврила – рыжеватый, с бородкой небольшой, парень. Посмотрел удивленно, рукой на вражин указал:
– А там, кажись, Ондрейко, с выселок закуп!
– Ты его знаешь, что ли?
– Угу.
– Ну, тогда вставайте, хватит комедию ломать.
– Кого ломать, господине?
– Вставайте, говорю… Да оружие спрячьте, аники-воины, – поднявшись на ноги, Ремезов отряхнул от налипшей грязи рубаху и махнул рукой «врагам». – Все! Закончили представление.
– Ого! Точно, Ондрейко! – удивленно воскликнул Гаврила. – Вот так тать!
– Сам ты тать! – закинув за плечо лук, беззлобно ухмыльнулся Ондрейко – белозубый, рослый, кудрявый, с небольшими – щеточкой – усиками.
Остальные «разбойники» тоже оказались хорошо знакомыми – своими же мужиками, смердами с Заглодова и Опят.
– Дак это что? – по-детски обиженно хлопнул глазами Неждан. – Не по правде все?
Павел вместе со всеми расхохотался:
– Ого, детинушка! Дошло, наконец.
Тут же, из кустов появился и улыбающийся Язек, и припозднившиеся воины из отряда Микифора. Спешившись, выглядели они смущенно.
– Долго добирались! – Павел сплюнул в траву. – А если б тут настоящие тати были? Ладно, сейчас все – на пожню, а вечером – разбор полетов.
– Что, господине? – недоуменно переспросил Микифор.
– На усадьбу, говорю, приходите. Только не всей толпой… Ты, Микифор, Неждан, Гаврила… кто еще тут посмекалистей – сами решайте.

Вечером все вышеперечисленные, плюс еще с полдюжины самых – на взгляд Микифора и Неждана – смекалистых парней, переминались с ноги на ногу у хозяйского крыльца, не осмеливаясь беспокоить своего господина, который, впрочем, давно уже услыхал их голоса, да специально не выходил, тянул время. Терпение – оно всегда воину пригодится.
Сам же первым и не выдержал, вышел, прищурился – не поймешь, по-доброму или по-злому:
– Ну, чего ждете? В сени проходите.
Можно было, конечно, и во дворе совещание провести, так темно – костер разжигать надо, а в сенях-то и пары лучин вполне достаточно будет. Тем более в сенях-то, за столом, и писцу – Демьянке Умнику куда как удобнее.
– Я говорить много не буду, – усадив всех на лавки, хмыкнул молодой человек. – Сначала вас послушаю – что мы неправильно сделали, где не так себя повели? Начни ты, Микифор. Вставай, вставай, не сиди сиднем-то!
Юноша смущенно поднялся:
– Ну это… с чего и начать-то, господине?
– С самого начала начни. Как да сколько собирались-возились.
– Ах, да… Долго возились, тут и говорить нечего, – Микифор поник головою. – Виноваты, батюшко, вели посечь, образумь.
Ремезов нехорошо скривился:
– Ишь ты – образумить их, посечь! Здоровущие парняги, а словно дети малые. Никакой ответственности! Нет уж, нынче у нас все по-другому будет – сами ошибки свои исправляйте, для того сейчас и собрались. Ты, Микифор, сказал – долго возились. А что надобно сделать, чтоб недолго?
– Часть лошадей оседланными держать… Да и к дорожкам-путям присмотреться – где-то болотце подсыпать, прогатить, чтоб проехать-пройти можно.
– Добро сказал, молодец, – одобрительно кивнул боярин. – Демьянко – записывай.
– Пишу, пишу, господине.
– И лодки надо… чтоб побольше их наготове было, – подал голос Гаврила. – И чтоб весла потом по кустам не искать.
Павел снова кивнул:
– Тоже верно. Еще что? Предлагайте, предлагайте.
– Смердов загодя предупредить – чтоб, в случае чего, знали, что им делать-то.
– Всем оружными на поля ходить!
– Не, оружье лучше в схронах… Ну, у поля чтоб, чтоб под рукою.
– Девок да баб тоже предупредить – чтоб не верещали зря, чтоб ладком действовали.
– Ребят, ребят малых – чтоб тоже толк был, чтоб посматривали.
Засиделись допоздна, однако же не зря – много чего решили, Демьянко Умник все те решения записал на берестине, да, прощаясь, оставил боярину – утром, на свежую голову, почитать.
Почитал… буквы, конечно, похожи были… так, чуть-чуть. Ну да с этим особой заминки не вышло, слава богу, Ремезов на память не жаловался – все, что вчера решили, назубок помнил.
Тренировки, ремонт дорог, боевое расписание – чтоб каждый смерд да закуп знал, что делать. А еще – дежурные лошади, лодки, да знаки условные – быстроногим гонцам, а у выселок и у деревень дальних – убежища, набег пересидеть, спрятаться.
Еще пару-тройку раз Павел устраивал учения – с каждым разом все лучше получалось, все разумнее, четче, сноровистее. Новоявленный феодал уже подумывал несколько расширить подготовку – скажем, еще и против пожара. Но это уже потом, после окончания страды.
Не забывал Ремезов и о себе, о том, что ничего ведь не умел из того, что каждый уважающий себя боярин уметь бы должен. Ни на коне скакать, ни мечом владеть… вообще – никаким оружием. А надо было научиться, коли уж собрался здесь жить, да не для себя – для людей.
Нужный человек отыскался быстро – старый, убеленными сединами, воин по имени Даргомысл, воевавший и с половцами, и с волынянами, и с литвою. Опытный, убеленный сединами ветеран нынче держал на выселках кузницу – самолично грохотал молотом, крепок еще был, жилист, да и нюх боевой не потерял, не утратил. Но и себя держал уверенно, гордо. Хоть и кузница-то на боярина Павла земле, да пожилое Даргомысл всегда платил вовремя, и в любой момент мог уйти, переселиться, правда, пока с этим не торопился – больно уж место было удобное: вроде и выселки, но, с другой стороны, несколько деревень рядом, да река с пристанью, да тракт, да боярский двор – клиентов хватало.
Узнав о кузнеце от тиуна, Ремезов его навестил лично, вел себя вежливо, обходительно… от предложенного кваса не отказался, а в конец беседы попросил поучить ополченцев… а заодно – и себя.
– Сам каждый день буду ходить, а людишек присылать – пореже. Сам, уважаемый, понимаешь – страда. А за ученье твое – от пожилого тебя освобожу, пока что на три года, а там поглядим.
Такое предложение кузнецу зело понравилось, от пожилого освободить – еще бы!
– О том моем и договор-ряд составить…
– Не! – сразу же заартачился Даргомысл. – В рядовичи не пойду.
– Тогда так – устно. Слово против слова.
На слово старик согласился, так договор и заключили – устно, без всяких обид. И стал молодой боярин, «вольный слуга» не ленясь, каждое утречко, захаживать на выселки, на учебу ратную, себя не щадя.
Учителем старый воин оказался хорошим – много чего знал, много чего умел, да и ученик ему попался старательный, исполнительный, ретивый. Правда – мало что пока в ратном деле ведающий, Даргомысл даже покрикивал сперва, а потом ничего, щурился одобрительно, кивал.
– Ну, что ты, боярин, так меч-то держишь? Задушишь ведь. И кто только учил? Легче, легче надобно… и вместе с тем крепко. Так… А ну – руби… Молодец! Еще раз… Все так, все правильно… Однако – замах! Не надо так высоко… и низко – тоже. Все от того зависит, на кого клинок направлен – ежели кольчужник, ежели шлем – совсем другой замах. Да и от шлема тоже зависит – какой он: круглый ли, куполом вытянутый, либо, как кадка – немецкий. Об немецкий, сказать прямо – нечего меч тупить, тут с другой стороны подходить надобно – с доспехов…
Отработав удары мечом, переходили к рогатине, к копью, пока еще – короткому, для пеших ратников. Даргомысл учил бить и острием, и древком, одновременно уворачиваясь от вражеской атаки.
Так же не забывали про палицу с шестопером и про секиру, да еще метали в цель стрелы из тяжелых – на крупную дичь – луков. Старый воин и тут оказался на высоте, впрочем, не так уж и мало было в те времена таких вот умудренных боевым опытом ветеранов.
– Видишь щит? Целься – соединяй мысленно наконечник стрелы с целью… ниже на два локтя от того места, куда линия, что ты представил, упрется – бей, до ста шагов – только так и нужно. Ну!
Прицелившись, Ремезов отпустил тетиву… стрела со свистом скрылась в кустах.
– Ах ты ж…
– В чем твоя ошибка, боярин?
– Хм… – молодой человек ненадолго задумался. – Может быть, ветер?
– Именно! Всегда делай поправку… ну это придет с опытом. Теперь отойдем-ка подальше от щита… так. С этого расстояния, куда хочешь попасть – туда и целься. Дальше же – выбирай точку прицела выше мишени. На локоть, на два – то от расстоянья зависит. Опять же все – опыт.
Хуже дело обстояло с лошадью, Павел как-то стеснялся показаться неумехой в седле. Одно дело – тренировки с Даргомыслом на выселках, где и народу-то нет, и совсем другое – нестись галопом на виду у всех. Однако выкрутился боярин и из этого положения: выбрал самого смирного на конюшне конька, на нем и ездил на выселки, пока что не очень спеша. Просто привыкал – к стременам, к седлу, к скачке – и тут ему во многом старый воин советовал.
Недели через две, уже к окончанию жатвы, молодой человек уже почти привык и к лошади, и к изматывающим воинским упражнениям. Мог уже действовать и мечом, и копьем, и шестопером, секирою, и стрелы метать из лука. Пока, конечно, только так, на любительском уровне, но с каждым разом – все увереннее.
Кроме оружного боя, по просьбе Ремезова, учил Даргомысл и командовать малой дружиною. Кого из воинов куда ставить, как знаки условные в бою подавать – бунчуком, флажками разноцветными, либо в рог затрубить – это все уже совместно с ополченцами отрабатывали: и сигналы, и согласованность действий.
Парни были довольны, не все, правда, но многим – особенно как пошла на спад страда – нравилось. И смешливый Микифор, и Гаврила с усами щеточкой, и «оглоблюшка» Неждан выказывали неплохое усердие – настоящие сержанты, что уж там говорить, похоже, на этих ребят вполне можно было положиться. Да и те по-новому теперь смотрели на своего господина, гадали – и что с ним такое случилось? С чего вдруг этак ревностно ратным трудом озаботился да хозяйством?
Подумав, так промеж собой и решили – вырос боярич-то, перебесился – и от того всем только польза.
Да и сам Павел чувствовал, как наливается недюжинной силой его молодое и крепкое тело, как становится все более приятным нестись на всем скаку лугом и даже по лесу, так, чтоб ветер в лицо и по щекам – ветки, как нравится ощущать в руке быстро впитывающую тепло рукоять меча, метко слать в цель тяжелые стрелы. Ремезов и сам удивлялся, когда начал испытывать удовольствие от всего этого. Вот уж не думал, что жизнь сложится так… этак причудливо и невероятно.
Хотя нельзя сказать, что молодой человек совсем уж забыл, кто он и откуда. Помнил всё. И расчеты свои помнил, и Субэдея – единственную, пожалуй, возможность резонанса… Надеялся, но и сейчас не позволял себе унывать, да и некогда было – учился, учился, учился. И ратному делу, и сельскому хозяйству, и грамоте… да-да – по новой – грамоте, тем буквицам да словам, что были в ходу здесь, в сей далекой от цивилизации эпохе.
Грамоте, естественно, учил Демьян, за последнее время уже отвыкший посматривать на своего хозяина с изумлением.
Так же и Михайло-рядович – тиун-управитель – привык. Являлся с докладом раненько, каждое утро, пока еще молодой господин не отъехал на выселки к Даргомыслу. Перечислял, что сделано, да что еще сделать осталось. Ну, пока страда была главным-то делом, а уж на потом, на осень, Ремезов замыслил хорошенько поправить частокол и, по возможности, ров вырыть, вообще, сделать усадебку честь по чести – с запасами продовольствия, с убежищами для людей, с подземным потайным ходом.
– Микитка Обросима сын, закуп, проспал вчерась, да и работал на току нерадиво, – нудным голосом перечислял провинности «людишек» тиун. – Палок ему иль постегать плеткой?
– Постегать, так, для острастки, несильно, но больно. Окулко-кат знает, как.
Вот это еще было одно открытие Павла – палач Окулко. Сей нелюдимый с виду угрюмец-бородач на поверку оказался совсем неплохим человеком, добрым и даже в чем-то душевным, относившимся к своим кровавым обязанностям с убеждением философа-стоика – ну, кому-то ведь нужно!
А ведь действительно – нужно, как же без палача, как же без наказаний-то? Ремезов все же имел немалый житейский опыт и такую необходимость признавал. Средневековые люди – они как дети малые, во всем надеются на своего родителя – боярина или князя – пусть тот скажет, пусть тот за них все решит, и накажет – когда есть за что. Как же без кнута-то? Совсем все вразнос пойдут… вон, в школе российской осатаневшие от безнаказанности подростки давно уже учителей ни во что не ставят. И как таких учить? А никак. Классно-урочную систему – основу современной школы – Ян Амос Каменский изобрел аж в семнадцатом (!) веке, когда без насилия ничего и не мыслилось, а дети вообще за людей не считались. И вот это семнадцатого века детище без смазки – все того же насилия – дает явный сбой, что бы там ни утверждали. Недоучек полно, и по-другому не будет – либо всю систему менять. А, пожалуй, и пора уже – сколько ж можно, с семнадцатого века-то?! Да и сама система-то – пытка, не хуже плетей. Любого взрослого взять. Да заставить сорок пять минут просидеть, сложив на парте руки – через пару уроков точно волком выть захочется, а к концу шестого – запустить чем-нибудь тяжелым в учителя. Ни тот, ни другой не виноваты – система такая. Добро пожаловать в семнадцатой век – ноу-хау.
– Пусть, пусть постегает Окулко, – слушая тиуна, рассеянно кивал молодой человек. – Розга ум вострит, память возбуждает и волю злую в благо преломляет!
– Эк ты сказал, господине! – непритворно восхитился тиун и тут же наябедничал: – Окулко-кат уж третий день Демьянке Умнику не дает проходу.
– О как! – удивился Ремезов. – И чего ж хочет?
– Да восхотел умней всех быть! – Михайло-рядович дребезжаще рассмеялся. – Кат, а туда же, к парню пристал – грамоте, мол, поучи.
– Грамоте? Что ж, дело хорошее, – пригладив волосы костяным гребнем, Павел одобрительно качнул головой. – Хочет – пущай учится, я Демьяну скажу.
Рядович рассеянно заморгал:
– Да как же так, батюшко? Каждый ведь должен свое место знать. На что кату грамота?
– Кстати, и ты с Окулкой на пару учиться пойдешь. К тому же Демьяну.
– Я?!
– Ты, ты, – пряча улыбку, невозмутимо подтвердил молодой человек. – А то тиун – и неграмотен! Срамота одна.
– Ой, господине, у меня ж делов… – заюлил было рядович, но тут же сник под строгим боярским взглядом. Вздохнул и, закончив доклад, вышел с поникшею головою.
– Ничего, ничего, – довольно ухмыляясь, прошептал ему вслед Ремезов. – Вот с вас двоих ликбез и начнем. А там посмотрим.
Вечером, после ратных тренировок, хозяйственных дел и всего такого прочего, заявился в светлицу Демьянко Умник – как и договаривались еще поутру.
Встав у порога, поклонился скромненько:
– Пришел я, боярин.
Встав с лавки, Павел потер ладони:
– Эт-то хорошо, что пришел. Тиун Михайло с Окулкой-катом подходили к тебе?
– Угу.
– Сладились?
– Сладились, господине. Они сказали, что ты их учить велел.
– Вот и ладненько, – развеселился боярин. – Смотри, плохо учиться будут – розгой их попотчуй… Окулко подскажет – как. Ин, ладно, потехе час, а делу – время. Пергамент с чернилами принес?
– Как ты и велел, господине.
– Ну и славно. Будем мы с тобой, Демьян, нынче подробную карту рисовать.
Парнишка хлопнул ресницами:
– Чего рисовать?
– Землицы нашей чертеж. Словно бы с глазу птичьего… или с высокой горы.
– А-а-а! Понятненько.
– И на чертеже том – все стежки-дорожки обозначим, деревни, луга, поля, леса – чтоб точно все знать, где что да как!
– Доброе дело, боярин-батюшка!

С тех пор слышно было по вечерам:
– Аз, буки, веди, глаголь…
То первоклассники – палач с тиуном – соревновались, кто громче да правильнее. Окулко-кат с юмором оказался мужик, все сотоварища своего по учебе подкалывал, загадывал загадки веселые:
– А прочти-ко, Михайло, чем ты шти хлебаешь? Вона, читай буквицы…
– Лы… а… лы… а… ла… ппп… тем… лап-тем… Я те дам – лаптем!
– Хо-хо-хо! Хо-хо-хо!
– Я те дам – хо-хо!
Буйные попались Демьянке ученички – то обзывались, то друг с дружкой дрались, правда, так, шутя вроде.
На них глядя, по поводу грамоты мысли разные в голове в Павла роились: как жатва да все осенние полевые работы закончатся – еще и других парней к Демьянке в ученье отдать – Микифора, Гаврилу, Неждана. Неждан, правда, мог и не пойти – он все же не холоп был и не закуп – смерд, за землицу только обязанный. А вот Микифор с Гаврилой – холопы, по сути – рабы. Сия ситуация сильно тревожила Ремезова: как так получалось, что самые умелые воины – невольники? С чего б им усадьбу, хозяина своего защищать, живота не жалея? Раб, он и есть раб, с какой стороны ни возьми – и хорошего в этом мало. Мысли эти боярин покуда на потом оставил. Вот с жатвой да обмолотом закончить. А потом – праздник, веселье… заодно под это дело с и холопами можно будет решить – повысить их социальный статус.
Праздник… Да, уже скоро и праздник – конец осенних работ, да и вообще – всего сельскохозяйственного года. Все убрано, обмолочено, где надо – вспахано, озимые, опять же, посеяны. Что остается? Охота да торговлишка – мехами – рухлядью мягкой – на караванной тропе. Скоро, скоро пойдут, потащатся обозы санные по замерзшему Днепру, вверх – к Смоленску и вниз – в Черниговские земли да к Киеву.
Впрочем, к Киеву – вряд ли. Татары.

Глава 5
Праздник

Осень 1240 г. Смоленское княжество 

Всю первую декаду октября шли дожди, низкое небо затянулось серыми беспросветными тучами, набухла, чавкала под ногами, земля, кругом пахло сыростью, хмарью. Хорошо хоть с хлебушком-житом повезло, а вот свеклу да морковь убрать не успели и теперь опасались – как бы все не сгнило. Смотрели с надеждой на небо – авось, посветлеет еще, авось, да покажется солнышко.
Молились в часовенке, своей-то церкви в вотчине не было, не озаботились еще поставить, хоть и надо бы, да все руки не доходили – не такое уж и простое дело, храм выстроить, да еще и клир к нему найти. Куда проще – частокол, его-то сейчас – по дождю – и правили, подкапывали, рыли ров. И тут главное было – опятовских смердов с заглодовскими не ставить. Казалось бы, Заглодово да Опята – две соседние деревни, – а ненавидят друг друга хуже татар. С давних пор еще эта вражда повелась – то ли опятовская корова на заглодовскую межу забрела, то ли заглодовские парни за опятовскими девками подсматривали, когда те на реке купались… тут и не разберешь уже. Чисто сельская психология, по типу: у соседа корова сдохла – уже на душе веселей. Ремезов пока не знал, что с этим делать, но старался без нужды заглодовских с опятовскими вместе на работы да в сторожу ночную не ставить.
И снова хмурыми сырыми ночами, темными, хоть выколи глаз, полезли в голову нехорошие тоскливые мысли. А вдруг – это навсегда все! И скорее всего – именно так, незачем тешить себя несбыточными надеждами.
Павел даже вновь сел за расчеты… так и вышло, как и тогда, на песке. И еще дождь этот нудный – по крыше: кап-кап, как-кап… с утра-то до ночи! Так и хотелось иногда напиться до поросячьего визга.
Боярин уже перебрался в горницу, холодно стало в светлице, а горница топилась по-черному, дым ел глаза, клубился, мазал копотью черной стропила, лениво и нехотя выползая в узкие волоковые оконца. Одно хорошо – тараканов, клопов и прочей нечисти в доме не заводилось – видать, дымом же и выкуривались, так что нет худа без добра. Да и что сказать – к вечеру, протопив очаг, можно уже было спокойно сидеть в горнице, заниматься делами – организовывать быт, да и подумать пора уже было о зиме, о купцах, о Субэдее. Все же Ремезов не оставлял надежды на добавочный резонанс… а вдруг? Надо, надо сделать хотя бы попытку, иначе потом всю жизнь себя корить.
Ах, не спалось ночами… И девок постельных не хотелось, до чего навалилась тоска-кручина – хоть волком вой, хоть головой об стенку бейся. Да и напиться – проблемно, водку еще выгонять не научились, а медовухи много не выпьешь – обратно полезет. Разве что бражку… так ту надо под веселье пить, не под грусть и не с горя.
Под веселье… Черт побери, так ведь праздник же скоро! А к празднику нужно готовиться, не пускать это дело на самотек.
Подумав так, Ремезов сразу повеселел, не любил он долго в прострации находиться. Сразу же и велел кликнуть к себе всех, на кого полагался – тиуна, деревенских старост, Микифора, Гаврилу, Неждана, Демьяна Умника. Даргомысла не звал – гордый старик все равно не пошел бы, да и какое ему дело до чужих праздников: там, на выселках, все жили наособицу, сами по себе, правда, оброк платили исправно – кузнецким товаром да мягкой рухлядью, которую по зиме на продажу готовили. Да и князю Всеволоду Мечиславичу нужно было отстегнуть, как же без этого?

– Ну? – усадив всех гостей на длинную лавку, Ремезов прошелся по горнице, слушая, как стучит по крытой дранкой крыше дождь. – Как у нас обычно праздники проходят?
Парни – Микифор с Гаврилой – переглянулись:
– Знамо, как, господине. Весело!
– Хорошо, хорошо, – усевшись на скамью, Павел посмотрел на тиуна. – Давай-ка, Михайло, в подробностях все доложи.
Рядович поднялся, откашлялся, потеребил редкую свою бороденку:
– Пива за счет обчества – три бочки варим, да бражицы – два котла, да медовухи котел.
– Хватает?
– Еще остается… Да сам ведь знаешь все, батюшка!
– Знать-то знаю, – отмахнулся молодой человек. – Просто уточнить хочу. Значит, пития хватит?
– Всегда, господине, хватало.
– А заедки?
– Быка забьем, пирогов сотворим, блинов, каши…
Ремезов задумчиво кивнул:
– Ну, ладно, допустим, с материальной частью покончили. Теперь – о духовной.
– О чем, господине?
– Песни, пляски и прочее!
– Нешто плясать будем? – перекрестился Михайло-рядович. – То ж бесовское!
– Конечно, будем плясать! – тут же вскинулись парни. – Что за праздник без пляски. Да и тебе, Михайло, как медовуха в рот попадет – сам начнешь коленца выделывать.
Павел прищурился:
– А для танцев неплохо бы музыку…
Патефон и вальс «Дунайские волны», рио-риту можно – хоть и буржуазный танец… Господи, что за мысли такие? Рио-рита…
Ансамбль «Шокинг Блю» – самое то! Или – Сильвия Вартан.
Тьфу ты… хрен редьки…
– Ты почто кривишься, батюшка? Аль не угодил кто?
– Это я о своем, не парьтесь.
– А-а, ты, кормилец – про баню! Спроворим!
– Я о празднике, – Павел снова скривился. – Музыканты на усадьбе имеются?
– Девки песни поют складно.
– Песни – это одно, батюшка-боярин про музыку спрашивает.
– Так скоморохов пригласить!
– Ага, скоморохов – потом всей деревней грехи отмаливать.
– Да что, у нас своих, что ль не найдется?! – опершись руками на стол, громко спросил Ремезов. – Гудошников, свирельников… никто не играет?
– На свирели-то? – оживился тиун. – Есть, есть, пастушата… правда, малы еще…
– Ничего, поиграют.
– И еще один человек есть, – затянув пояс, поднялся с лавки Демьян. – Я как-то слышал… очень хорошо на гуслях играет – любо-дорого. Ноги сами собой в пляс идут.
– Это кто ж такой? – удивленно зашептались собравшиеся. – С выселок кто-то, верно. Что-то мы не слыхали. Да ты не томи, Демьянко, коль начал, так уж говори.
– Все вы его хорошо знаете, – парнишка откинул упавшую на лоб челку. – Это Окулко-кат.
Мертвая тишина вдруг повисла в горнице, и снова стал слышен шум дождя – кап-кап, кап-кап, кап…
Окулко-кат – музыкант? На гуслях играет? Это ж все равно, как… ренегат Каутский вступил бы в партию большевиков! Нет… Если б «Роллинг Стоунз» пригласили солистом Хампердинка! Или Далида подалась бы в монашки…
– Да разве Окулко-кат…
Ремезов улыбнулся:
– А вот мы его сейчас позовем и послушаем. Демьянко, сбегай-ка.
– Посейчас, господине.
Отрок тут же вскинулся, распахнул дверь, запустив в жарко натопленную горницу запах сырости и мелкую нудную морось.
– Я сейчас, я быстро!
Палач явился на зов тот час же, уже с гуслями под мышкой. Поклонившись боярину и собравшимся, важно уселся на лавку, бережно пристроив на коленях свой инструмент.
– Ну, друг Окулко, играй! – махнул рукой Павел.
Кат не заставил себя долго упрашивать, мазнул по струнам, заиграл, все громче, все веселее – у всех словно мурашки пробежали по коже, ну, до чего ж хорошо, благостно! Вот она, музыка!
А палач уже ногой в такт притоптывал, мало того – запел неожиданно недурным баритоном:
Ай ты, гой еси, чудище поганое!
Поганой-препоганое, оп-па!
А я парень простой – зовусь Садко!

– Парень простой! – захлопав в ладоши, подхватили собравшиеся. – Зовусь Садко!
Так вот, речитативом и пели:
– Па-рень про-стой… зо-вусь Сад-ко… – Рэперы хреновы.
Но ничего не скажешь – весело выходило, складно.
– Благодарствую тебе, Окулко-друже, – сложив руки крестом – мол, хватит пока – довольно промолвил боярин. – Вот это я понимаю! А вы говорили – музыкантов нет? Вона как! Хоть сейчас на конкурс революционных песен.

Покров Пресвятой Богородицы недаром считался великим праздником – ночью грянули заморозки, а утром выглянуло солнышко, ласковое, яркое, почти что летнее. Быстро растаяла появившаяся было изморозь, а после обеда и совсем уж разжарило, градусов, по прикидкам Ремезова, до пятнадцати, а то и больше. Хоть и считалось по народным поверьям на Покров до обеда осень, а после обеда зима, а вот вам – пришло-таки бабье лето, тихое, спокойное, солнечное, с золотыми, лениво кружащими, листьями, с последними птичьими стаями, с тоненькими серебряными паутинками в прозрачно-голубом небе.
Радуясь неожиданному теплу, радостно запели птицы, слетелись, клевали алые гроздья рябины, перепархивая с ветки на ветку.
Радовались и люди: закончилась наконец-то страда – управились, успели, кое-кто даже избу починил, поправил, а боярин-батюшка – частокол, как раз к празднику. К Покрову готовились загодя – мылись, стирались, наводили красоту; праздник всегда справляли широко, раздольно – с игрищами, с качелями, с хороводами.
Нынче пригласили в часовенку священника, отца Ферапонта, пришли принаряженные, проповедь слушали благостно, да и святой отец говорил ясно, четко, напоминая все, а кому – и разъясняя. Здесь, в лесной смоленской глуши, народец не особенно-то почитал святую христианскую веру, наряду с Иисусом Христом, Богородицей и святыми, поклонялся еще и старым богам, чтил волхвов, верил в домовых, леших, русалок. Вот отец Ферапонт и старался, наставлял людей на путь истинный.
– Давно, летось триста назад тому, даже и боле, напали на Царьград поганые сарацины, тяжко христианам пришлось, так, что и незнамо как натиск врагов выдержать. И вот тогда-то явилось тамошнему святому Андрею Юродивому, кстати из наших, из словен, и ученику его Епифанию, видение – спустилась во Влахернский храм сам Богородица, Господа нашего Иисуса Христа матушка, принесла с собой белое покрывало – Покров, – простерла над людом, да вознесла молитву чистую о спасении мира от всех невзгод да страданий. И дрогнули, отступили враги… То-то была радость! Этим покрывалом Богородица нас всех – и вас – оберегает, несет всем любовь. От того и праздник пошел – Покров, великий праздник.
Хорошо говорил отец Ферапонт, звучно, да и сам был мужчина представительный, видный, хоть и сильно пожилой уже – лет сорока, – но осанистый, крепкий.
Павел, как и все, слушал проповедь заинтересованно, тоже ведь христианином-то был нерадивым, как и подавляющее большинство россиян. Так, время от времени заглядывал в храм – по уж о-очень большим праздникам, свечки за упокой да во здравие ставил, на иконки крестился, яйца на Святую Пасху красил – на этом, собственно, вся его набожность и заканчивалась, так толком и не начавшись. Смешно сказать – Символ веры прочесть бы не смог! Но хоть в гороскопы не верил – и то ладно. А про Покров, к стыду своему, думал, что этот праздник – от первого снега: мол, выпадает, покрывает землю – вот вам и Покров.
Славный оказался священник, и часовенка славная, жаль только – маленькая, все желающие не поместились, добрая половина народу стояла рядом, на улице, под березками. Кое-кто из молодых парней да девок, искоса поглядывая на степенных родителей, давно уже нетерпеливо переминался с ноги на ногу, в ожидании хороводов да игрищ. С утра еще на лугу, у реки, поставили качели, устроили под липами столы – то-то будет гулянье!
Выйдя из часовни по окончании службы, Ремезов улыбался, ему и самому давно хотелось расслабиться, да и погодка, что уж там говорить, нынче радовала. Вот сейчас пройтись по торговым рядкам – не зря из самого Смоленска купцов пригласили – да и за стол, пировать, бражку-мед-пиво пить, песни слушать, да на игрища-хороводы поглядывать.
Вот Окулко-кат в новой светлой рубахе, не дожидаясь начала пира, грянул гуслями. Вот уже и послышалось:

Дева по воду пошла,
Коромысел маленький,
Размахнула, почерпнула,
Почерпнула злата-серебра.

Поглядывая на поющих девчат – все как на подбор красавицы – молодой боярин уселся во главе стола на почетное место, степенно кивнув старостам… Поднял наполненный пенистым свежим пивом кубок:
– За праздник Покрова, Богородицы-девы славу!
Выпил, на часовенку оглянувшись, перекрестился… Следом и все выпили. Холодцом закусили…
Всё! Пошел пир. Разговоры, песни, пьянка…
После второго кубка Павел потянулся к заедкам – пирогам горячим с капустою, с ревенем, с рыбой. Только взял один, откусил – во рту тает… Как вдруг:
– Дело важное, господине!
Позади, бледный, как полотно, возник белобрысый парень – тощий, длинный, нескладный.
– Кто таков? – недовольно оглянулся Ремезов. – О чем доложить хочешь?
– Сивка я, с Опятова пастушок. Беда, господине!
Тонкие губы парня дрожали, видно, и впрямь что-то случилось.
Боярин прищурился:
– Вон, за кусточками жди.
Тут же и сам вышел из-за стола, никому ничего не сказав – нечего раньше времени панику поднимать. Подошел к дожидавшемуся гонцу, глянул:
– Ну?
– Неведомы люди на деревню напали – амбары пограбили, людей – кто был – в полон увели.
– Та-ак, – отгоняя праздничное веселье, Павел тряхнул головой. – И много их?
– Да с полсорока. Все оружны, кой-кто в кольчужицах. Думаю – боярина Телятникова людишки, язм парочку признал.
– Ясно! Жди…
Подойдя к столу, Ремезов поднял вверх руку:
– Беда, люди! Супостат Телятников на Опяты напал, полон взял, пограбил. Гаврила, Неждан, Микифор – готовьте войско, посейчас отходим – как учились, помните? Задача – врагов настигнуть, полон и награбленное отбить. Ну и проучить – чтоб в следующий раз не совались.
Павел говорил уверенно, не спеша. И дружина его действовала точно так же – без суеты, сутолоки, но сноровисто, быстро. Десяток Гаврилы, вооружившись у воинского амбара, тут же побежал к реке, к всегда готовым для такого случая лодкам; люди Микифора уже выводили с конюшни коней, Неждан со своими пешими ратниками в нетерпении помахивал дубиной.
Забежав домой, Ремезов быстро натянул кольчугу, опоясался мечом, набросил на плечи алый, с желтым подбоем, плащ, и не забыл прихватить карту. Вышел на крыльцо, словно Кутузов, деловито отдавая распоряжения:
– Гаврила, доплывете до дальнего ручья, там засаду устроите – ждите. Неждан – давай со своим до гати – зайдете со стороны Заглодова, ну а мы с Микифором – напрямки поскачем, новой дорожкою. Заглодовские смерды есть ли?
– Тут мы, батюшко!
– Вам над соседской бедой не радоваться, а помогать. Копья, луки в амбаре возьмите – с ним в деревню свою возвращайтесь, да в оба поглядывайте. Ежели супостат к вам сунется, трубите в охотничий рог три раза.
– Сделаем, господине.
– А нам, опятниковским, что делать?
– С нами пойдете – копья, опять же, прихватите. А над остальными Михайло-рядович главный – всем на усадьбе укрыться, ворота накрепко запереть, страже – вокруг поглядывать, да, если что – держать оборону.
Все распоряжения боярина исполнялись четко, быстро, да и не могло быть иначе – после стольких-то тренировок.
Отряды двинулись практически одновременно – и десяти минут не прошло с появления гонца. Десяток Гаврилы – на челнах, рекою, Нежданова дюжина – самые сильные детинушки-парни – дубинщики – пехом, через болото и лес, главная же рать, а с ними – и опятовские мужики, человек тридцать, под командованием лично боярина и его первого заместителя – Микифора – рванула на конях, намереваясь догнать врага за болотом, судя по карте – именно в ту сторону и удобней всего было уходить супостатам. Впрочем, хитрый Ремезов и здесь перестраховался, послал малолетних ребят и другие пути посмотреть.
– Бегите, парни, как можно быстрее, увидите вражин – затаитесь, да бегите обратно, загодя можете знак подать – прокричать птицей.
– Какой птицею, батюшко?
– Да хоть выпью. Издалека слыхать.

Ближе к деревне выпустили вперед разведчиков – охотников местных. Те, скоренько вернувшись, доложили – обнаружен враг.
– По старой дороге, леском к реке движутся, гады. С двумя возами, с полоном. А на реке у них ладьи, лодки.
– Вот и славно, – Павел потер руки. – Не зря и мы по реке рать отправили! В самый раз будет. Ну, теперь нечего ждать – вперед, да потом действовать, как учились.
Бросив лошадей вскачь, дружина быстро достигла низкого берега реки, вдоль него и помчались дальше – наперерез врагам. При этом Ремезов не забыл выслать вперед лучников – достигнув леса, те спешились и дальше пробирались пешими… Задача у них была одна – по возможности выбить перед непосредственным столкновением всех командиров, а их вполне можно было выделить по лучшему вооружению, по алым плащам, по сверкающим шлемам.
– Вон они! – нетерпеливо приподнялся в седле Микифор. – Вона!
Ага, вот закричала выпь – лучники докладывали, что уже приступили к своему делу.
– Вперед! – вытащив меч, коротко бросил боярин. – Постоим за нашу землицу!
Пригнувшись к гривам коней, всадники выскочили из-за холма и, громко крича, бросились на врагов, коих насчитывалось около двух дюжин. Человек десять – считая и тех, кто уже валялся в траве, загодя пораженный стрелами – окольчуженных, в шлемах, остальные же… остальные же просто сброд, скорее всего – наемники – тати.
Уж конечно, супостаты никак не ожидали столь быстрого развития событий – поначалу опешили, но тут же собрались, развернули поперек дороги возы, выставили вперед копья. Засвистели стрелы, одна из них со звоном скользнула по ремезовскому шлему. Павел закусил губу и довольно усмехнулся, глядя, как Микифор со своей дюжиной резко свернул влево – отрезая вражин от полона. Да уж, черт с ними, с возами, но пленников нужно было спасать – и это тоже не раз отрабатывал Ремезов.
Так, как на ученьях, покуда и выходило…
Парни Микифора ловко обошли обоз, отрезая от врагов полон, отряд же Павла с ходу бросился в бой. И вот тут-то время вдруг потекло иначе – по крайней мере, для Ремезова.
Какое-то рваное стало время – то застывало неподвижно, то бросалось бежать стремительной боевой стрелою. И словно сквозь вату доносились крики…
Оп! Первый удар – первый в своей жизни настоящий удар мечом! – Павел тоже нанес с ходу, не думая. Просто, отбив вражеский меч, тут же постарался достать вражью шею… Соперник уклонился – опытный он был или молодой, Ремезов сейчас не видел, он рассмотрел только глядевшие из-под высокого шлема глаза – темные, пылавшие ненавистью, злые.
Удар! На этот раз молодой человек едва его не пропустил – выскочив на коне из-за телеги, соперник гарцевал вокруг, то и дело кидаясь в атаку.
Удар… Искры! Скрежет! Что-то теплое потекло по пальцам… Кровь? Ах, ты так! Повернувшись, Павел ловко подставил под чужой клинок щит, очень быстро, как учил Даргомысл, старый опытный воин. Прямо рывком – р-раз! И враг не успел ничего предпринять, сверкающее лезвие меча его, пробив медную оковку, застряло в навершье щита… который молодой человек тут же повернул, дернул… Послышался треск – чужой клинок не выдержал, сломался. Да-а, не скажешь, что добрый был меч. Так… так себе выкован.
Враг, впрочем, оказался опытным – тут же выхватил из-за пояса шестопер… а вот уж от этого-то оружии Ремезов уклоняться научился неплохо. И все же – пропустил удар, с такой яростью орудовал шестопером вражеский воин, крутил, словно мельница… Бамм!!! Ах, как зазвенело в голове! Угодил ведь по шлему, собака…
Даже в глазах вспыхнуло зеленое нехорошее пламя… правда, на миг – Павел сразу же овладел собой, уклоняясь от очередного удара – подставлять под шестопер меч было никак нельзя, сей клинок вовсе не казался надежней только что сломанного вражеского. И снова мельница… И везде – со всех сторон – крики, стоны…
– Богородица, Богородица с нами!
– Какая Богородица, тати? Не поганьте языками своим святое имя!
– У-а-у-у-у!
Чей-то предсмертный вопль. Стон. Звон. Злое лошадиное ржание.
Удар!
Очередной раз уклонившись, Павел ударил врага щитом – тоже угодил в щит, с силой, с грохотом, звоном… И – быстрый – со всей силы – укол, острие-то клинка все ж было острым, а вражья кольчуга… такого же качества, что и сломанный меч. Или просто проржавела от старости, прохудилась.
Ремезов не сразу и понял, что произошло. Просто неистовый соперник его вдруг покачнулся, выпустил из рук шестопер… и тяжело свалился с коня, застряв правой ногой в стремени. Павел едва успел вытащить окровавленный меч из груди врага.
И тут же услышал рог! Оглянулся, увидев выбежавшую из лесу пешую рать – дубинщиков Неждана. Вот тут пошла потеха – вражины уже не пытались защищаться, у них одна теперь оставалась надежда – бежать, бежать со всех ног, бросив полон и награбленное. В том им не препятствовали – к чему лишняя кровь?
Лишь улюлюкали вслед да пускали стрелы. Ремезов немедленно отправил в погоню всадников во главе с Микифором – пусть подмогнут Гаврилиным «лодочникам», что уже наверняка успели устроить засаду у реки, около вражьих ладеек.
И точно, за рощицей, от реки, вскоре послышались крики. Впрочем, весьма недолгие – не так уж и много осталось в живых супостатов. Кого стрелою сразили, кого – мечом, копьями. Кто самый хитрый из врагов – тот, едва увидев засаду, тотчас же повернул к лесу, где и скрылся. И черт-то с ними со всеми!
Победа! Главное – полон отбили.
Воины, ликуя, радостно закричали, подбрасывая вверх копья. Что и говорить, битва, конечно, оказалась весьма жестокой – полегло и с полдюжины ремезовских воинских слуг – однако победной и быстрой. А все потому, что готовились загодя, тренировались, и нынче действовали четко, по плану.
Все так… Победили. Казалось бы – радоваться. Ан нет, что-то не чувствовал молодой боярин никакого веселья. Устало бросив в траву щит и шлем, Павел склонился к папоротникам, держась левой рукой за корявый ствол старой березы. Его сильно, до желчи, рвало. Еще бы…
– Ой, господине, вот ты где! – радостно вскричал Микифор за спиною. – Полоняники тебя видеть желают, ищут везде. Пойдем, батюшко, поскорее.
– Сейчас… – не оборачиваясь, молодой человек махнул рукой. – Сейчас, сейчас выйду…
И справился с собой… ну – убил. Мечом проткнул. Так ведь – как же иначе? На дворе время жестокое, тем более сих гнусных татей никто сюда не звал. Со злом пришли – зло в ответ и получили!
Освобожденные пленники – с десяток баб да детишек, из тех, что по хозяйственным надобностям оставались на праздник в деревне – при виде появившегося из-за березы боярина разом поклонились в пояс. Кто-то даже на колени бросился, завыл:
– Благодарствуем, батюшка! От лиходеев нас всех упас!
Тут и мужики – смерды опятовские – подоспели, тоже благодарили, кланялись.
– Ладно, ладно, – усаживаясь в седло, смущенно отмахнулся Павел. – Пора и в обратный путь – похоронить убитых, да пленников допросить. Не забыли про пленных-то?
– Не, батюшко, не забыли. Двух оглоедов имали!

«Оглоедов» допросили быстро, уже вечером, когда, перевязав раненых и похоронив убитых врагов, вернулись с победою на усадьбу. Решив и тут не пускать дело на самотек, Ремезов организовал процедуру допроса по всем правилам, обставив приспособленный под «пыточную» сарай в стиле маркиза де Сада и застенков гестапо. Особую роль играл голый по пояс Окулко-кат, в красном глухом капюшоне с вырезами для глаз, с окровавленными по локоть руками – в деревне как раз забили кабанчика, помянуть павших. На стенах сарая в веселом беспорядке висели кнуты, розги, ошейники и другие орудия пыток, в углу же заманчиво горела жаровня. Вообще-то, это был не просто сарай, а рига – молотильня с печкой для сушки зерна. Антураж, конечно, выглядел несколько опереточно и, честно сказать, не более страшно, нежели фильмы «Пятница, 13-е» или «Восстание живых мертвецов». Ну, это Ремезову было не страшно, а даже смешно, что же касаемо пленных, то тот парень, которого ввели в «пыточную» первым, тут же и обмочился со страху, едва только глянул вокруг.
– Говори! – поморщившись, зловеще прищурился Павел. – Или, может, сперва с тебя кожу снять? Давай-ка, Окулко, займись.
Кат с готовностью потер ладони, от чего пленник – совсем еще молодой парень с глуповатым круглым лицом и хлюпающим носом – пришел в самый натуральный ужас и, упав на колени, заверещал:
– Не надо кожу… Не губите, батюшки! Все, все расскажу, все, я ж по случайности тут попался, не своею корыстью, но злою боярскою волей.
– Что за боярин твой? – грозно воспросил Ремезов.
– Господине Онфиме Телятыч, с усадьбы, что за болотом, у реки…
– Знаю я, где Телятникова усадьба, – Павел недобро хмыкнул. – Почто ж он, злодей, разбойничать людишек своих послал?
Пленник скривился, с опаской поглядывая на поигрывающего кнутом ката:
– Не, батюшко, не своих людишек – пришлых. В Ростиславле на базаре татей нанял.
– А ты-то как с ними?
– А я-то, кормилец – изгой. Ни для боярина, ни для людей его никогда своим не был. Просто на дворе его жил, в пастухах, да на полях копошился.
– Что ж в холопы-то тебя не поверстал твой боярин?
– Да язм на глаза ему давненько не попадался, – парень неожиданно вздохнул. – А вот нынче угораздило!
Павел невольно хмыкнул:
– За солью, что ль, с пастбищ пришел?
– Не, господине, не за солью – нешто соль дали бы? Молоко на телеге привез, полдюжины крынок. Тут меня боярин и углядел… чтоб ему пусто было! Поманил – а ну-ка… Вот и заставил. Я, батюшко, стрелы ни в кого не метал, да и иным оружием не обучен.
– И что ж ты тогда делал? Только врать не вздумай, не то…
– Язм, батюшко, дорогу показывал – тем, что по реке шли, все-то мели знаю!
– Ага… проводник, значит, – Ремезов кивнул слугам. – Ладно, этого уведите пока. Другого давайте!
А вот второй пленник – коренастый, с лихим чубом и каким-то квадратным, с небольшой бородкой, лицом – оказался разбойником матерым, держался на удивленье спокойно, осанисто. На палача даже и не взглянул, лишь сплюнул презрительно, да, угадав старшего, повернулся к бояричу:
– Неча, господине, меня катом пугать – пуганый. Коль надумал казнити – казни, а коль выспросить чего хочешь – спрашивай. Что знаю – скажу, боярин Телятников мне никто – выгораживать его не буду.
– Ага, – махнув палачу, чтоб скрылся, Ремезов переставил скамеечку поближе к жаровне – что-то к вечеру стало зябковато. – Ладно, поговорим. Квасом, уж не обессудь, не угощаю – ты враг и кровушку нашу пролил. Так, значит, Телятников вас нанял?
– Так. В прошлую седмицу, в Ростиславле-граде – он туда с людишками скот продавать ездил. Заодно и нас сговорил – есть, дескать, одно делишко не пыльное.
– И много пообещал?
– Да с каждого набега – треть.
– С каждого набега? – боярич вскинул брови. – Так он, тать худой, не одно злодейство замыслил?!
– Знамо, что не одно, – усмехнулся пленник. – Несколько. Сказал – тревожить соседушку – тебя, значит – нападеньями частыми. То тут, то там… покуда вся землица его в разорение полное не придет.
– Во, волк! – Ремезов недобро сверкнул глазами. – А ты сам-то откуда будешь?
Наемник неожиданно улыбнулся:
– Рязанские мы.
– Ага, понятно. После татарского разоренья подались в воры да тати!
– Не, не после, до него еще. После того погрома, что князь покойный владимирский Юрий Всеволодыч учинил… татарве далеко до него будет! Прибили его татары – не жаль, токмо и новый князь, Ярослав – не лучше.
Павел нетерпеливо взмахнул рукою:
– О политике ты кому другому втирать будешь. О Телятникове говори – что он еще замыслил?
– Может, и замыслил, – пожал плечами тать. – Да токмо врать зря не буду – мне то неведомо.
– Тебя самого-то как звать?
– Митохою.
– А рода какого? Или боярин твой кто?
– Боярина моего владимирский князь разорил, с той поры и я без роду без племени. Наемник!
Наемник… Павел задумчиво почесал подбородок. Имелась у него поначалу мысля – на беспредел соседский князю Всеволоду Мечиславичу пожаловаться… Однако, увы – где доказательства-то? Изгой да наемник – никакие не свидетели, даже при всем их желании. Кто за их слова поручится? Знамо дело – никто.
Так что Телятникова другим путем наказать надо. И наказать обязательно, иначе обнаглеет вконец!
Даже Митоха – и тот ухмыльнулся:
– Ты, господине, Телятыча-то теперь пожжешь. И поделом.
– Нет! – резко возразил молодой человек. – Пожечь – горе лишнее всем причинить. Ладно сам Телятников, а люди его – смерды, холопы, закупы – чем виноваты? Тем, что их хозяин – козел? По-иному б боярина прищучить…
– Убил бы? – пленник вскинул глаза.
– Не убил бы, – презрительно отмахнулся Павел. – Но – проучил. Так, чтоб мало не показалось.
Митоха совсем по-детски хихикнул:
– Понимаю, ославил бы на все княжество.
И, чуть-чуть помолчав, добавил:
– Пожалуй, и я мог бы тебе в этом помочь – Телятыч-то мне должен… всем нам должен был. Нанял, да так еще и не заплатил – обещал только.
– И много обещал?
– По пять серебрях немецких. Каждому.
Ремезов покачал головой:
– Да-а… негусто. Что ж согласились-то на такую малость?
– А нынче, господине, без поддержки боязно, – откровенно пояснил наемник. – Князья друг с другом собачатся, орденские немцы лезут, литва, татары еще. Маленькому человеку одному – пропасть ни за что. Вот и прибились.
– Не к тому вы прибились, – усмехнулся Павел.
Митоха согласно кивнул:
– Теперь вижу, что не к тому.
– Ты, кажется, против Телятникова помочь обещал? – Ремезов вновь вернул допрос в деловое русло. – Как?
– Ездит Телятыч по праздникам в одно село вольное, там не смерды живут – просто крестьяне, люди. Никому ничего не должны, ну, старому Всеволоду-князю, конечно, платят…
– Короче!
– А короче, боярин, так: он, Телятыч-то, и посейчас там у одной зазнобушки ночевать собрался. О том сотоварищ мой молодший, Игнатко – поболе моего ведает, – пленник прищурился. – Его и спросите. У него в том селе – Курохватово называется – дружок один есть – Охрятко.
– Ага, спросить, – не сразу понял боярич. – И где мы этого Игнатку сыщем?
– А чего искать? Вы его и так имали уже.
Павел негромко рассмеялся:
– А-а-а, так это тот, второй… вернее – первый. Погодь! Что-то я не пойму – в чем твоя-то корысть?
– На службу к тебе попроситься хочу, – честно признался Митоха. – Язм, господине, не в поле найденный, с воинским делом знаком сыздетства. Много не возьму – корм, коня, да какое-никакое жилище – могу в хоромах, за печкою, могу в избенке какой.
Ага, хоромы ему – вот это нахал!
– Этак ты еще и девку попросишь.
– Не, господине, девку я и сам отыщу. Не сумлевайся, служить те буду верой и правдою, уж куда как лучше, чем гнусу Телятычу… Ну, так как?
– Подумаю о тебе.
Встав, Ремезов позвал слуг, велев увести пленного… и привести другого – Игнатку. А заодно кликнуть и ката.
Трясущийся, как осиновый лист, Игнатко, углядев палача, сразу же бросился на колени, заплакал:
– Не губи-и-и, господине!
– Не погублю, – прищурился Павел. – Коли расскажешь мне все, без утайки, о дружке своем из села Курохватова.
– Хо! Об Охрятке, что ль? – удивился пленник. – Знамо дело, поведаю! Он, Охрятко-то, в челяди боярина нашего был, а потом за Полинкой, Онфима Телятыча племянницей, не уследил – ну, которую за тебя, господине, отдать обещали – та и сбежала. Боярин как раз в отъезде был, ну да Охрятко его дожидаться не стал, сбег – да в Курохватове схоронился. И как-то раз Онфима Телятыча там приметил – с тех пор с осторожкой ходит, с опаскою, за боярином издалече следит…
– Вот и славненько! – встав со скамьи, Ремезов довольно улыбнулся и со всей решительностью заявил: – Сейчас же и едем! Эй, люди – живо седлайте коней.

За трусоватым проводником Игнаткой следили сразу двое парней из десятка Гаврилы. Узнав от пленника, что боярин Телятников всегда оставляет охрану на околице и в село с собой никого не тащит, Павел взял с собой самых молодых – по сути подростков, да к ним еще и «оглобинушку» Неждана – для солидности – и Окулку-ката – этот уж всяко пригодиться мог. Парни принарядились – привязали к шапкам разноцветные ленточки, праздничные рубахи надели, плащи, Окулко гусли с собой прихватил. А как же – праздник! Сколько таких вот молодежных ватаг сейчас по гостям от деревни к деревне шаталось? Покров, он и есть Покров – веселиться, друзей навестить – святое дело.
Тем не мене в село въехали тихо, и не с той стороны, где людишки телятниковские гужевались, а с другой, с Ростиславльского шляха.
Темнеть уже начало, когда возникли из кустов парни с копьями да факелами – местные, хоть и праздник, а все ж лихих людей опасались, бдили.
Ремезов тут же ткнул Окулку-ката в бок, и тот, не говоря ни слова, спешился, достал гусли. Улыбнулся широко, дернул струны…
Парни тоже попрыгали с коней, заулыбались, запели:

Девки по воду пошли,
Про парней забыли!

Хорошо пели, голосисто, ломающимися, юными совсем голосами.
Да уж, этих подростков могли испугаться или заподозрить в чем-нибудь нехорошем только уж до крайности подозрительные люди.
Зашуршали кусты – выбрался на дорогу седоватый мужичок, по виду – староста.
Постоял, песню послушал, потом спросил:
– Откель будете? Чьи?
– С Заглодова-деревеньки, Павла-боярина землица, – закинув за спину гусли, отвечал за всех Окулко-кат. – Язм над ними старший – с меня и спрос.
– Слыхал про заглодовских. Гостевать приехали? – седоватый, наконец, улыбнулся – все было сказано честь по чести.
– Гостевать! – добродушно отозвался палач. – Гостинцы с собой захватили… Эй, парни! – Окулко враз обернулся. – А ну-ка, угостите сторожу.
Молодшие ремезовские дружинники тут же повытаскивали из переметных сум пироги, куски жареной рыбы и прочие вкусные заедки. И даже – плетеную баклажку с квасом, которую бдительный местный староста тут же изъял:
– Рано им ишо. От, отстоят стражу, тогда… Ну, прошу, гости дорогие – в наш круг.
Юный ликом боярин по внешнему виду не шибко-то отличался от своих молодых воинов, а потому и не представлялся, выставив за главного Окулку-ката.
Так же скромненько и уселся за общий, накрытый под развесистою ракитою стол, пригубил за-ради праздника великого бражки, песни послушал, поглядел на пляски. Местные все ж утащили часть «дружинников» в хоровод, что завели девицы вокруг большого костра, закружили, запели…
Тут – как раз вовремя – и Игнатко с Гаврилой поспели. А с ними еще один парень – рыжий такой, шустренький.
– Нашли, батюшко, – шепотом доложил Гаврила. – Вот он, Охрятко-то. Боярина своего бывшего прищучить рад.
– Тогда идем… Окулку позови, да… Афоню с Нежданом, да еще человек двух, больше не надо. Да! Шепни, чтоб не все разом шли – мы их у крайней избы ждать будем.

Над соломенными крышами изб, в окруженьи холодных звезд, покачивался яркий, сверкающий серебром месяц, освещая небольшую, стоявшую чуть на отшибе усадьбу – невысокий плетень, большую избу с крыльцом и сенями, амбары и еще какие-то хозяйственные строения – птичник, овин, рига.
– Посейчас боярин в баньку пойдет, – шепотом доложил Охрятко. – Без зазнобы своей, Марьи-вдовицы, один, со слугою. Марья-то жаркого пару не любит, а вот Онфима Телятыча – хлебом не корми, дай попариться.
– Собаки у вдовицы злы? – деловито уточнил Павел.
Рыжий приблуда покривился:
– Злы, да прикормлены. Марья, вишь, их по всему селу отпускает бегать – кто-нибудь что-нибудь и даст. Кто щей вчерашних, а кто и косточку.
– Значит, ты собак отвлечешь… а мы – к боярину в баньку. Больше туда никто не сунется?
Охрятко вскинул брови:
– Как же никто, кормилец? Старая Марья-вдовица хахелю своему завсегда в баньку квас носит… или служанку пошлет.
– Та-ак, – Ремезов ненадолго задумался. – Придется вдовицу взять на себя – ежели что – томить разговорами. С боярином ты, Окулко, думаю, и без меня справишься. Знаешь, что делать.
– Знамо дело! – довольно приосанился кат.
– Только помни – и вы все помните – колпаки не снимать, в беседы не вступать – стоять молча, присутствовать. Да! До смерти боярина не забейте – это лишнее.
Палач обиженно потупился:
– Об том, господине, мог бы и не говорить. Язм свое дело знаю!
– Ну, тогда – с Богом. Колпаки не забудьте.
Павел лично проследил, чтоб всего люди натянули на головы колпаки с прорезями для глаз – его собственная задумка: и страшнее, и предъявы потом некому кидать. Поди знай – что за люди? Ну, догадается, конечно, боярин – не совсем уж дурак. И пусть догадается… а догадки-то к делу не пришьешь. На кого потом Всеволоду-князю жаловаться?
– Ну, давай, Охрятко… Помни, не просто так стараешься – белок за дело получишь изрядно.
– То б и не худо! – обрадованно отозвался рыжий.
Белок… На Руси в тот момент стоял, говоря археологическим языком – безмонетный период. Своих монет не чеканили – либо чеканили, да археологам они что-то не попадались. Основная денежная единица – гривна – брусок в двести граммов серебра, а вот вместо мелких денег использовали беличьи шкурки, бусины, кольца, византийские монетки медные.
Чу! За плетнем едва залаял и тут же ласково заскулил пес. Охрятко свое дело сделал.
– Давайте к боярину, – шепотом приказал Павел. – А старушкой-вдовицей я чуть попозже займусь, не попрется же она сразу с квасом.
Сноровисто перемахнув через ограду, «дружинники» прошмыгнули к бане, располагавшейся на самых задворках, за навозною кучею. Запах кругом стоял тот еще – ядреный, хоть носки вешай… сквозь неплотно прикрытую дверь в баньке слышались приглушенные голоса, один – басовитый, уверенный в себе – боярина, другой – тоненький, слабый – слуги:
– Ай, батюшко, может, еще веников из амбара принесть?
– Дак принеси! Чего ж ты раньше-то… черт!
Распахнув – такое впечатление – головой – низенькую банную дверцу, на улицу пулей вылетел тщедушный слуга. Не удержался на ногах, грохнулся едва ль не в навозную кучу, тут же и вскочил, бросился к маячившему невдалеке амбару.
– Там его и придержите.
Послав парней, Ремезов поправил натянутый на голову колпак и рванул дверь.
Следом сразу же ломанулись остальные, в числе первых – здоровяга Неждан. Так приложил в лоб дернувшемуся было боярину, что тот от удара запрокинулся наземь.
– Тихо ты, не пришиби! – озаботился Павел.
Кто-то из парней припал к боярской груди:
– Не, господине, не пришиб. Сердце то бьется.
– Ну, так раскладывайте его на лавке. Плети-то припасли?
– Обижаешь, господине.
Предбанник у вдовицы оказался просторным – со столом, с лавками – видать, когда-то любили тут сиживать, мед-брагу-пиво пить.
Плеснули боярину на лицо водицы, тут де и разложили – Окулко-кат приосанился, да со свистом плетью по толстому заду – жмых!
– Ой, ой! Помогите! – заверещал прощелыга Телятников. – Как, черти, посмели?! Да я вас…
– А ну-ка, посильнее его!
– Ой-ой! Не надо, не надо… За что-о?!
– Сам знаешь – за что. Поклон тебе с Заболотья.
– У-а-а-у-у-у-у-у!
Волком завыл боярин, забился, задергался… Не ускользнешь, чай, не угорь!
– Господине, – приоткрыв дверь, озабочено промолвил один из посланных за слугою парней. – Вдовица на крыльцо вышла. С баклагою. Может, ее…
– Подождите, я сам. Что со слугой-то?
– В амбаре заперли. Вот и вдовицу б туда!
– Говорю же, подождите с вдовицею, ее лучше в избе запереть – все теплей. Где, вы сказали, старушка-то?
– На крыльце.
Выскочив из бани, боярич поспешно подбежал к крыльцу, скинув по пути колпак – не пугать же пожилую женщину. Сразу же, у крыльца и столкнулся с закутанной в длинный плащ фигурой, да голос встревоженный услыхал:
– Кто таков? Сейчас велю псов спустить.
– Так-то ты, уважаемая, гостей встречаешь? Вот, заглядываем во все избы – на праздник, на хороводы звать.
– Была я уже на празднике, – с усмешкой отозвалась вдовица. – С утра еще. А уж хороводиться – стара. Одначе благодарствую, что не забыли, позвали… Что же мы тут стоим? Проходи в дом.
– В дом так в дом – как скажешь.
Вдовушкина изба – не хоромы, конечно, но все же довольно просторно, уютно даже – не так поразила Ремезова, как сама хозяйка, в свете сальных свечей оказавшаяся не такой уж и старой: сей миловидной черноглазой женщине на вид вряд ли было больше тридцати. Ну, для этой эпохи, конечно – уже пожилая.
Примерно столько же – если не меньше, было и старушке-матушке – по Шекспиру – Джульетты.
– Ну, что же ты стоишь, гостюшка? Садись, вон, к столу – в ногах правды нет.
Перекрестив лоб, Павел осторожно уселся на лавку:
– А хозяин твой где?
– В баньке парится, нескоро еще придет, очень нескоро. Он – парится, а я тут одна сиди, скучай!
– Нешто у такой красавицы поклонников мало? – совершенно искренне удивился молодой человек.
Вдовушка улыбнулась, от чего лицо ее вспыхнуло самой настоящей красотою, и Ремезов только сейчас разглядел, до чего ж была красива эта женщина. Вот вам и старушка! Длинные, черные как смоль ресницы, аристократически бледное, с тонким чертами, лицо, глаза – антрацитовые, с поволокою… интересно, какого цвета волосы – жаль, не видно, по обычаю закрыты убрусом. От чужих.
А у боярина-то губа не дура!
– Пей, милый вьюнош! – хозяйка не сводила с нежданного гостя заинтересованных глаз, даже медовухи самолично плеснула, от души, целую кружку.
– Выпью, – задорно тряхнув головою, согласился молодой человек. – За-ради праздника… ну и, хозяюшка, за тебя.
– За меня потом пить будем, ну а за праздник – и я с тобой дерну по кружке. Как хорошо на Покров! Как много вокруг новых людей, в гости все ходят… вот и ты зашел. Не знаю, как звать…
– Михаилом.
– Врешь, наверное. Почему-то так чувствую. Хотя мне-то какая разница? Зашел – и славно. Зело пригож ты, молодец, и, видно, не из простых.
Ремезов хохотнул:
– Да уж, не из холопов.
– Скажешь тоже. Ну, что – пьем?
Оба разом выпили, поставили кружки.
– А как тебя зовут?
– Скажусь Клеопатрою! Была в древние времена такая царица. Еще при Цезаре.
– Ты и про Цезаря знаешь? – удивился гость. – Ну, надо же!
– А ты меня совсем уж за дуру счел? – вдовица прищурилась. – Обидел, обидел ты меня, гость.
– Как же вину свою загладить? – прошептал Павел, давно уже тонущий в зовущем взгляде сверкающих карих глаз.
– Просто поцелуй меня… по-братски – в уста. За-ради праздника.
– С охотою…
– Знаешь, когда-то у римлян был такой праздник – Сатурналии…
Их губы встретились… и словно проскочила искра, упала на лужу бензина, и яростно вспыхнуло пламя.
Павел целовал отнюдь не по-братски, а вдовушка не противилась, наоборот, уже сама сняла с гостя пояс… рубаху… целуя, целуя, целуя…
Молодой человек, не в себе от вдруг нахлынувшей страсти, сорвал с томно посматривающей женщины паневу, убрус… Ах, какие у нее оказались волосы! Густые, вьющиеся, с рыжиной – медно-змеиные, как пел когда-то Вертинский.
– Пойдем… пойдем – тут рядом – в опочивальню.
Уложив гостя в накрытую медвежьей шкурой постель, вдовица сняла с себя платье, явив такую фигуру, что молодой человек застонал, словно дикий зверь, бросился, схватил женщину в объятья. Нежная теплая кожа… горячее дыханье… сверкающие глаза. Ах, какая упругая грудь… накрыть губами соски… так… Теперь – пупок… а вот сейчас…
Вдовица изогнулась со стоном:
– Ох, милый мой вьюнош!
Им было хорошо, очень… жаль только, что все быстро кончилось. Хотя, если подумать – не так уж и быстро.
– Славно как! Я рада. Теперь помоги-ка одеться. Скоро боярин мой с бани придет.
– Догадываюсь, кто твой любовник.
– О том все давно знают. Кто-то осуждает, а кто-то… я все ж вдова. Покровитель нужен – дети еще юны. А боярин мой – тоже вдовец.
– Чего ж не женитесь?
– Ага, нужен мне такой муж! Да и кто я? Простая женщина, пусть и не бедная, но простая. Не боярыня, не княжна.
– Клеопатра.
– Если хочешь, узнаешь и мое имя. Но лучше не надо – пусть будет так, как у римлян на Сатурналиях. По-праздничному. На вот, бражицу – пей! Я рада – нынче и у меня нежданно – праздник.
Вдовица откинулась к стене и расхохоталась:
– Ты пей, пей. Да собирайся уже – пора. Скоро и боярин мой из бани вернется.
– А он что за человек? – Павел спросил так, словно бы между прочим.
– Да так, разное люди болтают. Доподлинно знаю – племянница от него недавно сбежала с ляхами. Красивая, умная… Боярин ее за заболотнего бирюка Павлуху хотел отдать – дать чуть приданого, да обменять девицу на землицу. А вот, обхитрила всех девка – сбежала. Зачем ей с бирюком жить?
– Да-да, – откланиваясь, уязвленно прошептал Ремезов.
В баньке уже все было, пожалуй, кончено – боярин Онфим Телятников так и лежал на лавке телешом, с исполосованным плетью задом, постанывал.
– Отойдет, – обернулся к Павлу кат. – Ну, что, идем, господине?
– Идем.
Перемахнув через плетень, парни уже минут через пять водили хоровод с местными девками, прыгали через костер, пели… Правда, недолго – вскоре, попрощавшись, ушли, повскакивали в седла да погнали домой выкрашенною серебристым месяцем дорогой. Добрались утром без приключений, все целы, здоровы, довольны.
А боярина Онфима Телятникова с тех пор так и прозвали – Битый Зад! Позорище то еще. И, главное, князю-то не пожалуешься – на кого?

Глава 6
Купцы

Ноябрь 1240 г. Смоленское княжество 

В первых числах ноября захлестнула душу Ремезова суровая грусть-тоска кручина. Выпавший было снег в первых числах месяца стаял, снова наступила распутица, грязь кругом непролазная, так что и на улицу не очень-то выйдешь, да и делать что – по легкому морозцу куда как лучше – что охоту взять, что ловлю рыбную.
Не только один боярин осеннюю тоску испытывал – и многие, да почти все, окромя кузнеца-воина Даргомысла с выселок да всех те, у кого и в распутицу находилось важное дело. Кто-то бочки делал, кто-то лыко вязал, а кое-кто – лапти. Хорошая обувка – лапоть – удобная, зимой в ней не холодно, летом – не жарко, одно плохо – снашивались лапти быстро, мужику одной пары максимум дня на три хватало. Потому и требовалось лаптей много, и стоили они – дешево, ну так ведь и каждый сплести мог – если по-простому, без хитростей, без узорочья.
Павел, однако, лапти не плел – не умел, да и не боярское то дело. Выглядывая изредка во двор, снова слонялся по горнице из угла в угол – мысли прогонял нехорошие. Мерзопакостная стояла погода – с хмарью, с тучами сизыми, низкими, с мелким липнущим снегом пополам с дождиком. Расползлись, расквасились подмерзшие было уже стежки-дорожки, а на вздувшейся реке плыли мелкие обломки льда – шуга. К весне б такое дело – радовались бы, но на дворе-то почти что зима. А ни снега, ни льда, ни мороза! Одно ненастье изо дня в день.

Субэдей! – вот о ком не переставал думать Ремезов. Как и любой нормальный человек, он все же должен был попытаться вернуться, это только издали, с книжкой или перед телевизором в кресле сидючи, кажется, будто вон оно как здорово да интересно в Средние века люди жили – красиво, по-благородному! Это издалека – так, а на самом-то деле – да ничего хорошего. Вокруг полная антисанитария, болезни, грязь, Павлу уж сколько сил приложить пришлось, чтобы при каждой избенке элементарную уборную завели, не бегали в поле да в лес – где попало. Везде так в это время было – в Лондоне, Париже да во всех прочих городах – с дивными готическим соборами, с мощными стенами – уборных тоже не ставили, содержимое ночных ваз выплескивали, ничтоже сумняшеся, прямо на улицу, прохожим, хорошо, если только под ноги, а не на голову. Одежду стирали редко – от того краски смывались, мылись тоже – даже феодалы – раза два в год. В русских-то княжествах, конечно, чаще – лес вон он, рядом, за околицей, верви-общины лес. Хворосту, дровишек – уж каждому заготовить можно. В Европе, увы, не так – места мало, любой лес при хозяине, попробуй-ка, укради дров! Пищу-то горячую приготовить – проблема, все больше затирухами перебивались, а уж про мыться и говорить нечего. Это ж сколько надо воды нагреть! А дровишки где? Многие, правда, торфом да древесным углем перебивались. А средневековые знатные дамы? Не мывшиеся, не умывавшиеся никогда, блохами да вшами кишащие… И это – знать! А уж копнуть ниже… Замуж лет в тринадцать. Если позже – уже говорили – старая. Через год – ребенок, потом – еще, еще, еще – каждый год рожали, кто б позволил бабе пустой простаивать? Не те времена. Из десятка детей пятеро умрут во младенчестве, еще кто-то – подростком, двое-трое останутся – род продолжить. В двадцать семь – уже и дочку пристраивать замуж, годика через два – сына женить, вот уже в двадцать восемь и бабушка, а в тридцать – старуха. Страшные были времена…
Павел покачал головой – хм… были? Еще как тут сам-то от какой-нибудь поганой болезни не умер, все Господь миловал – здесь ведь даже обыкновенная вирусная инфекция, простуда – часто смертельный недуг, не говоря уже о бронхите или воспалении легких – без антибиотиков, травками да заговорами не вылечишь никак. Даже в войнах большинство вовсе не от вражеских копий да мечей погибало – от эпидемий, да еще от голода-холода, монголы, кстати, все военные кампании предпочитали вести зимой, когда можно было более-менее свободно на большие расстояния передвигаться, летом-то – по болотам, через реки-ручьишки – попробуй!
Монголы, Субэдей… Неужто не выйдет ничего, не получится? Небольшой бы совсем толчок… а уж у Субэдей-багатура – судя по летописям, пассионарной энергии хоть отбавляй! Добраться бы до него только!
Подумав, молодой человек уже собрался было велеть позвать Митоху – наемник все ж на усадьбе прижился, службу нес без нареканий, исправно, даже молодых ополченцев тренировал – степным оружием – сабелькою владеть учил, Павел тоже его ученьем не брезговал – меч – он туп и прямолинеен, клинок тяжел, особо не пофехтуешь, иное дело – сабелька. Вот Митоха-то должен бы многих в княжестве знать – на купцов бы сейчас самое время выйти, к каравану прибиться – к тем, что на восток. Или где там сейчас Субэдей – на Волыни, в Галиче? Ну, значит, нам туда дорога… волы-ы-нская улица по городу иде-о-от…
Постучавшись, в дверь заглянул Демьянко Умник. В длинной – до колен – теплой рубахе с вышитым оплечьем, с гусиным пером за ухом, с длинными, стянутыми узеньким ремешком, локонами, отрок выглядел как записной ученый муж, этакая типичная конторская крыса, офисный планктон – очков да нарукавников еще не хватало для полноты образа. Плюс – гаджеты и ма-аленькая чашечка кофе в левой руке. Это бы добавить, да в костюм с рубашечкой приодеть – вылитый «стратегический менеджер».
– А, заходи, заходи, парень! – обрадовался молодой человек. – Я уж и сам тебя кликнуть собирался, отправить Митоху позвать.
– Язм, господине, с делом к тебе, – сдержанно поклонился подросток. – Сейчас и Михайло-тиун прийти должон… О! Вон он, на крыльце топочет. Середа сегодня – вот мы с докладом и пожаловали.
– Ах, среда, точно!
Ремезов и сам вспомнил, что по средам заслушивал «коммерческого директора» с секретарем, а те уж докладывали обо всех хозяйственных надобностях. Вот и сегодня пришли… Что ж – неплохо, и главное – вовремя, все ж какое-никакое, а развлечение. Да и о людях своих феодально зависимых тоже забывать не следует – не по-божески это.
– Здрав будь, боярин-батюшко, – войдя, поклонился Михайло. – Извиняй, задержался малость – грязь у крыльца с постолов счищал.
– Ладно, ладно, – Павел покладисто махнул рукой. – Садитесь вон, на скамью, докладывайте, квасу себе наливайте.
Посетители с готовностью уселись – прошли уже те времена, когда молодой боярин считался здесь-то вроде чуда-юда поганого, нынче его, скорей, уважали, нежели боялись. Хотя, конечно, побаивались – в Средние века уважение рука об руку со страхом хаживало, а в России-то матушке и до сих пор так осталось – любую структуру возьмите, хоть школу, хоть МВД. Какой хороший учитель? У которого дети «сидят», да мяу сказать боятся.
– Беда у нас, господине, – кашлянув, произнес тиун. – С солью опростоволосились. Нету соли-то! Все по осени извели. А чем рыбу зимой солить?
– Та-ак, – задумчиво протянул Павел. – Что же раньше-то не доглядели?
– Бабка Афросинья-засольщица виновата, весь запас ухнула – с нее и спрос.
Ремезов недобро скривился:
– Ага, понимаю – нашли стрелочницу. Ладно! Не станем сейчас виноватых искать, о другом думать надо – как проблему решить, исправить. Короче, где соль взять?
– Известно где – на базаре, в Смоленске, – подал голос Демьян. – Только вот не на что нам пока соль покупать – цены-то поднялись. Татары, рыцари – караваны редко ходят, да и зимы нет – нет и дорог, и с охотою сам, господине, знаешь, не очень.
– Ясно, – Павел поднялся на ноги. – Значит, по-другому поставлю вопрос – где нам на соль серебришка раздобыть? Причем по-быстрому. Сам же и предложу – найти купцов да с караваном их сопроводить… скажем, до Турова или на Волынь даже. Что смотрите? Понимаю, хотите сказать, что никто неизвестных людей не наймет. То так, не спорю. Но я самолично дружину свою поведу, а боярин Заболотний – все ж имя известное. И не бойтесь – на усадьбе воинов оставлю с избытком.
– То все так, господине, – Демьян с тиуном переглянулись. – Только где ж тех купцов сыскать?
Ремезов хитро прищурился:
– А мы про то сведущего человека спросим – Митоху! Я как раз вот только что о нем вспомнил. Ну-ка, Демьяныч, сбегай, позови.

Они двинулись в путь через неделю, когда грянул морозец да запорошило снегом дорожную грязь. С боярином отправились в путь двадцать воинов во главе с Гаврилой и Нежданом, кроме них еще с десяток обозников – на санях-волокушах везли подарки сюзерену – смоленскому князю, давно уже пора было везти. Еще, конечно – Митоха, как же без него-то? – да Окулко-кат – тот сам вызвался, из любопытства, больно уж хотелось иные места посмотреть. А еще прибился по дороге Охрятко – рыжий беглый слуга – надоело, видать, в Курохватове прятаться, хозяина, защиту себе искал.
Ремезов глянул на парня с усмешкою – слишком уж несуразен был: армячок рваненький, веревкой простой подпоясанный, да еще треух засаленный, да лапти, обмотки – дрянь.
Подумал молодой боярин да махнул рукой:
– Ладно, может, и с тебя толк какой будет. Иди, вон, к обозным… Парни, в поршни его обуйте, кабы лапти свои раньше времени не сносил да босиком по снегу не бегал.
По совету Митохи ехали Полоцким шляхом, меж холмами, низинками. На реках да болотах уже добрый лед встал, хорошо продвигались, ходко, в день верст по тридцать делали, что и сказать – словно птицы летели. Да по такой-то дорожке – сам бог велел. Иногда встречались на пути обозы санные – тоже в Смоленск, на ярмарку, ехали. Митоха многих знал, здоровался, с иными вместе и ночевали, разбивали походные шатры, жгли костры, Окулко-кат доставал гусли.
Через три дня пути на четвертый выехали к Днепру, дальше путь шел по льду, уже запорошенному белым искрящимся снегом. С погодою повезло, почти весь путь неторопливо кружил, падал мягкий снежок, а сквозь разрывы легких золотисто-палевых облаков частенько проглядывало солнышко.
А на пятый день, прямо с утра, едва выбрались из-за излучины – показался на вершине пологого холма высокий островерхий храм, вокруг которого группировались иные строения.
– Обитель Троицкая, – сняв шапку, перекрестился Митоха, а следом за ним и все. – Дальше еще один монастырь будет – Борисоглебский, у Смядыни-реки. Да во-он его уже и отсюда видать. А от него уж до града – рукой подать, рядом.
У Борисоглебской обители нагнали еще один большой обоз, поздоровались, спешились, помолились на ярусную Михайловскую церковь и – чуть пониже стоявшую – Васильевскую.
– Вишь, боярин, подале, за леском, церковь каменная? – выполняя просьбу Павла рассказывать в подробностях обо всем, с видом заправского гида продолжал объяснять наемник. – То Спасский собор. Обитель, ворота тоже каменные, смоленские зодчие строили. Ну, инда поехали – к обеду в городе будем, уж совсем ничего пути осталось.
Митоха не обманул: едва обогнали обоз, как глядь, за пологой излучиною бросился на глаза город – ближний посад с широкой деревянной пристанью, ныне запорошенной снегом, а за ним – основательная с виду крепость-детинец. На посаде, у пристани, на площади меж двумя высокими храмами, толпился-веселился народ – ярмарка! Воины приосанились, Окулко-кат повесил на грудь гусли.
– Торжище, – широко обвел рукою Митоха. – Иоанна Богослова храм… а вон тот, острый – немецкий. Так и называют – «немецкая божница». Тоже смоленские мастера строили, а зодчий был немец. За торжищем, вона, подальше – Параскевы Пятницы церковь на Малом торгу, рядом – Николы Полутелого храм, у вон, у речи – Чуриловка называется – еще одна церковь – Кирилловская. Что, господине, делать будем – сразу на княжий двор поедем или себе пристанище приищем сперва?
– И то, и другое сразу, – не задумываясь, ответил молодой человек. – Ты, Митоха, с обозниками некоторыми да с Охряткою пристанища поищешь… прошвырнитесь по торгу, припасов купите… заодно купцов-гостей присмотрите.
Наемник заломил шапку набекрень:
– Сделаем, господине!
– Ну, а мы пока – к князю.

Смоленский детинец, окруженный мощными деревянными стенами, за которыми виднелись основательные кирпичные постройки – княжеский терем, собор и небольшая церковь – располагался на пологом холме, господствуя над всеми остальными городскими строениями, в большинстве своем – деревянными.
Подъехав к распахнутым настежь воротам, Ремезов спешился и, поправив алый, щегольски накинутый поверх теплого полукафтанца плащ, подошел к охранявшим детинец воинам с красными миндалевидными щитами и с копьями:
– Заболотский Павел, Петра Ремеза сын, слуга вольный – к князю с гостинцем!
– А, Заболотский Павел?! – осанистый крепкий толстяк в богатой шубе, стоявший на княжьем крыльце, быстро спустился вниз по ступенькам. – Заходи, заходи… Поди, меня не помнишь?
– Нет.
Толстяк улыбнулся в усы:
– Малой еще был, а сейчас, смотри, как вырос! Язм Емельян Ипатыч, воевода княжий… То твои молодцы-вои?
– Мои.
– Добре. Ужо покажем князю. Ты заходи, заходи, я доложу. Одначе, – воевода вдруг огляделся по сторонам и понизил голос до шепота: – Вчерась сосед твой, Онфимко Телятников, гонца прислал с жалобой. Чем-то ты там его обидел.
– Врет, пес худой! – не моргнув глазом Павел спокойно пожал плечами. – Неведомые тати его у полюбовницы приловили – высекли, так что боярин Телятников теперь – Битый Зад! Язм тут при чем – непонятно. Послухов у Онфимки нет.
– А-а-а! – снова заулыбался воевода. – Вот оно как дело-то было! У полюбовницы застали? Ай-ай-ай! Битый Зад, говоришь? Надо же!
– Ты что, дядюшка Емельян, смеешься? – неожиданно, едва не столкнувшись с воеводою, слетел по ступенькам княжьего крыльца ладный молодой парень на вид лет восемнадцати-двадцати, с круглым красивым лицом, с непокрытою головою – на светло-русую, стриженную под горшок, шевелюру, кружась, ложились снежинки. Одет юноша был весьма прилично, богато – поверх длинной, подпоясанной золоченым поясом туники распахнутый на груди крытый сверкающей парчой полушубок, золотая цепь на шее, на ногах – зеленые сафьяновые сапоги.
– Да тут про Онфимку Телятникова рассказывают, – повернувшись, воевода почтительно поклонился юноше. – Вот это тех мест житель – Павел из-за болот, Петра Ремеза боярина сын, вольный слуга.
Ремезов вежливо поклонился:
– Здрав буди, княжич.
Ну, конечно – княжич. Кто еще это мог быть?
– Слыхал про Петра Ремеза, – покивал молодой князь. – Поговорил бы и с тобой, Павел, да некогда – рать воинскую надо смотреть… ничего, боярин, еще увидимся – и ты в той рати будешь, как время придет!
Махнув рукой, юноша сбежал по ступенькам на двор, птицей взлетел в седло подведенного расторопными слугами белого, как снег, жеребца. Взвил коня на дыбы, хлестнул по крупу нагайкою – только парня и видели!
– Узнал княжича-то? – негромко спросил воевода.
– Не, Емельян Ипатыч, не признал, – честно признался Ремезов. – Давненько в Смоленске не был.
– То молодший князь Михайло Ростиславич, старого князя троюродный племянник.
– А-а-а… То-то я так и подумал!

Старый смоленский князь Всеволод Мстиславич внешностью напоминал старьевщика татарина, из тех, что в двадцатые годы ходили по дворам, да блеяли – «ста-арье бере-о-ом!». Узкие – верно, наследие половецкой крови – глаза, реденькая бородка, седые космы по плечам – лысеющая макушка прикрыта черной бархатной шапочкой – скуфейкою. Червленый княжеский плащ – корзно – застегнут на правом плече изящной золотой фибулой, ноги в мягкие сапожки обуты, взгляд хитроватый, с прищуром… еще бы кепочку – и вылитый Владимир Ильич Ленин!
Павел даже головой мотнул, отгоняя неведомо откуда взявшееся наваждение: показалось вдруг, поднимется сейчас князь с лавки, плащик скинет, да руку подаст, картавя:
– Здгаствуйте, здгаствуйте, батенька!
Ой, ну до чего же похож! Еще б кепку.
– Здрав буди, княже, – сгоняя с лица невольную усмешку, почтительно поклонился молодой человек.
– И ты будь здрав, боярин младой. Почто пожаловал?
– Гостинец с наших краев привез, да и так, узнать – когда службу проворить?
– Скоро, боярин, скоро – в генваре месяце, просинцем рекомого, приезжай в детинец-то – конно, людно, оружно. Смотр всем вам заведу.
– Смотр это, княже, понятно, явлюся, – уверил Ремезов. – Про татаровей-то что слыхать?
– Да есть их, немало, – совсем по-ленински улыбнулся князь. – Ты, боярин, садись на лавку-то, в ногах-то правды нет.
– Благодарствую.
Еще раз поклонившись, Павел уселся на лавку близ теплой, щедро украшенной синими поливными изразцами печки, хорошей печки, с лежанкой, с трубой – топившейся по-белому. Вот бы и самому на усадьбу такую печку… мастеров только найти, сговорить…
– А татар да мунгалов не бойся, сговоримся и с ним, – прищурившись, заверил Всеволод Мстиславич. – гостинцы свои на амбар отвези – Емельян Ипатыч покажет. Ему же и список составь – всех своих людей, воев.
– Да вот он, список, – молодой человек с готовностью достал из-за пазухи свернутую в трубочку грамотку, поднявшись с лавки, протянул князю с поклоном. – Самолично для тебе писал, пресветлый княже!
– Ишь ты! Молодец, – одобрительно покивал сюзерен. – От иных так и не дождесся! Постой-ко… – старик вдруг вскинул глаза, словно бы только что – вот сейчас – вспомнил нечто важное, что-то такое, что заставило его посмотреть на посетителя с большим любопытством. – Так ты – Павел, Петра Ремеза-боярина сынок младшой?
– Так и есть, княже.
Всеволод Мстиславич почмокал губами, словно бы поймал ртом надоедливо жужжащую муху, да теперь пробовал ее на вкус:
– Много о тебе слыхал… всякого. Вот и боярин Телятников гонца присылал, жалился… А ты – вон он каков молодец! Может, и батюшка твой зря на тебя осерчал, со двора на дальний удел прогнал?
– Даст Бог – помиримся, – молодцевато заверил молодой человек.
Про батюшку, вообще про всю свою семью он особо-то на усадьбе не расспрашивал, опасаясь прослыть беспамятным недоумком, так, лишь кое-что узнал от Демьянки. Да и что там, на дальней – за болотами, за лесами – усадьбе вообще могли знать?
Значит, осерчал на него родной батюшка-боярин, за какую-то провинность со двора прогнал – вон оно как выходит!
– Дай Бог, дай Бог, – покивав, старый князь махнул рукою и, вдруг ухмыльнувшись, спросил: – Боярина-то Онфимку Телятникова не ты ль приласкал по заду?
– Не, княже, не я, вот те крест! – Ремезов резво перекрестился на блестевший серебряными окладами иконостас в углу, причем клятвопреступником себя не ощущал ни в коей мере – потому как по сути-то был атеист. Ну, подумаешь – соврал немножко. Зачем зря колоться? Человек против себя свидетельствовать не обязан!
– Не ты, значит… Ну-ну… Инда ступай, Павел, заболотный боярин, Петра Ремеза сын. С гостинцами – сказал уже – с воеводой уладь. Прощай! Рад был видеть.
– И я тоже рад, пресветлый княже.
Отвесив прощальный поклон, молодой человек, пригнувшись, дабы не стукнуться лбом о низкую притолочину, покинул княжеские хоромы и, дождавшись в сенях воеводу, последовал вместе с ним во двор, где оба озаботились «гостинцами». Странно было, что этим занимался воевода, а не управитель-тиун… видать, не всем доверял старый князь, даже на дворе собственном.
Пока то, да се – провозились почти до сумерек. Лишь только оранжевый краешек солнца сверкал за дальним лесом, когда заболотный боярин и его люди выехали из детинца и наметом пустили лошадей вниз – в город, к торжищу.
Рыжий Охрятко заметил их еще издали, на паперти у церкви Николы Полутелого ждал. Увидал, замахал руками:
– Сюда, батюшка-боярин, сюда! Митоха-воин корчму присмотрел на славу.
– Корчму? – придержав коня, усмехнулся Павел. – Что ж – иного-то я и не ждал. Заночевать-то хоть там можно?
– Там постоялый двор! Хозяин щей наварил – вкуу-усные! Еще и блины…
– Ну, так давай, веди! – боярин нетерпеливо дернул поводья. – Давно уже и щей вкусить хочется, и блинов, князь-то, скряга старый, не потчевал.

Располагавшаяся тут же неподалеку, чуть ближе к Чуриловке-речке, корчма оказалась просторной и многолюдной – ярмарка. Похлебали щей на славу, поели блинов, запив стоялым медом да пивом, а вот спать пришлось вповалку – в людской, больно много постояльцев наехало в город в базарный день. Но то и хорошо, что много, да и денек неплохим выдался – с князем пообщались, поели, попили – теперь бы и главное дело сладить.
– Ну, что, Митоня, видал купцов? Разговаривал?
– Да уж, уговорился, – наемник усмехнулся в усы. – Тихон Полочанин-гость как раз завтра б с нами и отошел – коли в цене б сладились.
– Завтра?! – боярин уселся на лавке. – Так что же ты раньше молчал?
– Так ведь, пока кушали, пили… А Тихон-то припозднится сегодня – пока всех своих проверит, указания даст. Вот и мы выждем чуток.
– Чуток, – нервно усмехнулся Павел. – Он хоть куда едет-то, этот Тихон?
– В Менск, а потом, может, и дальше – в Краков. Как дела пойдут.
– Так там же, говорят, татары!
– Ну и что? – прищурившись, спокойно отозвался Митоха. – Тихон сказал – татары торговлишке не помеха. Наоборот даже. Он ведь с их стороны – из булгар – с караваном и едет. И еще у него эта… пай… хай…
– Пайцза!
– Да – пайцза есть. Дощечка такая охранная. От самого хана.

Пока болтали, пока, выйдя на улицу, вытряхивали с одежки клопов да блох, уже и совсем стемнело; в черном, мерцающем загадочными – в прозрачных призрачных облаках – звездами небе выкатилась медно-блистающая луна, повисла над каменной колокольней, прищурилась довольно – видно, тоже радовалась легкому морозцу да скрипящему под ногами снегу. Все радовались, особенно – торговые гости-купцы – всем надоела слякоть.
Народец из корчмы уже разошелся почти что весь, так, по углам еще сиживали компании – из тех, кто и ночевал здесь же.
– Вот он, купец, – пройдя вперед, Митоха указал на тощего мужика в справной немецкой суконке – с бритым подбородком, бровастого, вислоусого, с богатой серебряной цепью поверх синей суконной груди.
Подошли, уселись на скамейку напротив; наемник представил боярина, и купец, не тратя зря времени, сразу же заговорил об оплате:
– Дружина твоя меня устраивает, – не отрывая от собеседника маленьких глубоко посаженных глаз, быстро промолвил Тихон. – Язм твоих людей видел, да и Митоха – человеце известный, к кому ни попадя не пойдет.
При этих словах наемник распрямил плечи и довольно закашлялся.
– Маловата, правда, дружина у тебя, боярин, – сделав знак корчемному служке, продолжал торговец. – Ну да и караван у меня нынче невелик. В Менск мыслю попасть, потом – в Берестье, а там, как господь даст – может, и в Краков двину. Митоха сказал – тебе соль нужна? Так, может, я так сразу и заплачу – солью? Десять соляных кругов.
Павел покачал головой:
– Дюжину!
– Да круги-то, боярин, большие, не малые! Да ведь и вас найму до Берестья токмо. – Служка принес кувшинец, налил всем пахучей медовухи, и купчина махнул рукой. – Инда ладно, пусть будет дюжина. А службу обговорим тако: в торговые дела не лезть, все указания исполнять в точности. Спросить чего ль хочешь, боярин? Спрашивай!
– Почему нас – до Берестья только? – поинтересовался Ремезов. – Татар не боишься? Они ведь где-то в тех местах, сказывают.
– Татар как раз не боюсь, – полочанин хвастливо приосанился. – От самого царя-хана у меня пайцза есть – пропуск. А вот прочий разбойный люд, тати – против них-то тебя, боярин, и нанимаю с дружиною. Дюжина соляных кругов, так?
– Так, так.
Торговец покривился:
– Дороговато, да уж ладно… Ну, тогда – по рукам?
– По рукам!
Скрепив договор рукопожатием, договаривающиеся стороны потянулись к кружкам. Купец и приказчики его – молодые парни – долго не засиделись, простились да спать пошли.
– Завтра раненько встаем, не проспите.
– Да уж не проспим.
– Смотри-ко, боярин, – выпив, Митоха кивнул на стол в самом дальнем углу трапезной. – Там не наш ли рыжий?
Ремезов повернул голову:
– Ну да, он – Охрятко. Тоже, видать, не спится. Ты что, Митоня, так смотришь-то?
– Сотрапезник мне его не нравится. Больно на татя похож!
Павел снова оглянулся, внимательно всматриваясь в сидевшего рядом с рыжим изгоем парня. Невысокого росточка, чернявый и весь какой-то дерганый, он что-то негромко говорил, то и дело подливая в Охряткину кружку из стоявшего на столе кувшина. Что они там пили? Вряд ли вино – уж больно шикарно, скорее, просто бражицу или хмельной квас.
– Л-а-адно, – зевнув, Павел поднялся на ноги. – Пойду-ка спать. А насчет этого чернявого завтра у Охрятки спросим.

Завтра не спросили – забыли, да и не до того было: утро началось с суеты – торговцы спешно запрягали возы, накрывали товары рогожками, суетились. Сам Тихон Полочанин, накинув на плечи овчинку, деловито отдавал указания приказчикам:
– С квасцами воз первым ставь… за ним – оружный, посудный, тканевый…
– Ну, а нам куда приткнуться, купец? – погладив кольчужку, осведомился Ремезов.
С утра уже все его люди были окольчужены и оружны, выйдя за ворота, чтоб не мешать собираться торговцам, держали наготове коней.
– Троих молодцов вперед пусти на пять перестрелов, да столько же – на три перестрела – сзади, – без раздумий отозвался Тихон. – Основная же дружина – рядом, здесь, сам тож с ними.
– Согласен, – кивнул головой молодой человек. – Митоха, распорядись-ка.

Собравшись, двинулись наконец-то в путь. Солнце едва только взошло, золотило лучами ели, по синему небу плыли реденькие белые облака, под копытами коней да полозьями санными, поскрипывая, искрился снежок. Ехали быстро – купец хотел поспеть до ночи к полоцким землям, там, на границе, и заночевать – место давно уж было присмотрено, не одним только Тихоном, но и другими. Потому – подгоняли лошадей, не жалели, а полозья саней загодя смазали салом. Тоненьким-тоненьким слоем – зато и катили сани легко, словно б на крыльях летели. Но и зверье позади обоза приманивалось на сальный запах – лисы, одичавшие псы, волки.
– Боярин, людям своим накажи, пусть постреливают, да стрел не жалеют, – обернулся в передних санях купец. – Ничо, зверюг сих мы отвадим… лишь бы двуногие не набежали… ха-ха! Что это у тебя за узорочье? На крыж немецкий похоже.
– Где? – поправив шапку, Павел скосил глаза. – Да где же?
– Вон, позади, к плащу прицепился.
Ремезов сунул за спину руку, нащупал… Ну, точно – крест! Небольшой, но и не маленький – с ладонь, золотой! Хотя… Нет – медный, просто начищенный до золотого блеска. На крючочке подвешен… в сутолоке случайно за плащ зацепился. Или – в опочивальне в людской… Народу много, может, и обознался кто – зацепил. Да нет, скорее – случайно.
– Случайно – не случайно, кто сейчас может сказать? – торговец покачал головою. – Убрал бы ты его с глаз подале, боярин! Сунул бы в переметную суму.
Молодой человек пожал плечами, да так и сделал – отцепил от плаща крест да сунул в мешок. Можно было б и выкинуть – не так уж и ценна вещица – а все же жаль стало. Медь здесь тоже – ценность, чего зря разбрасываться? Весит мало, суму не жжет. Убрал с глаз долой – да и забыл надолго.
Убрав крест, Ремезов, однако же, ухмыльнулся: а купец-то, купец! Все примечает, даже самую мелочь, хотя, казалось бы – какое дело ему?
Ехали быстро, храпели кони, поскрипывал под полозьями снег. Остался позади славный Смоленск-град, ладный, выстроенный из тонкого кирпича – плинфы – собор Борисоглебского монастыря, выстроенный на месте предполагаемого убийства княжича Глеба Святополком Окаянным. Вскоре, за излучиной, пропал и высокий силуэт храма Троицкой монашьей обители, оттянулись пустынные берега, кое-где перебиваемые темными скоплениями изб – селами, деревнями, хуторами.
Уже ближе к вечеру, на крутой излучине, где батюшка Днепр поворачивал круто к югу, остановились на общий молебен – дальше дорожка шла лесом да взбиралась на холм, с вершины которого открывались уже полоцкие земли.
Там и заночевали – свернули к обустроенному роднику, где уже распалили костры и иные гости.
Павел поначалу насторожился было, хотел крикнуть своим, чтоб держались с осторожностью – мало ли кто здесь гужуется, костры жжет? Может…
– Не надо ничего делать, боярин, – со смехом махнул рукой Тихон-купец. – То свои, знакомые. Не разбойники и не тати лесные… Эй, эй! – спрыгнув с саней, торговец замахал рукою. – Здоровеньким будь, Василий, друже.
Какой-то высокого роста мужик, с окладистой бородой и в богатой шубе, поднялся, зашагал, распахнув объятья, навстречу:
– И ты будь здрав, Тихон! Куда собрался? Опять в Менск да в Берестье?
– Туда, друже. А ты?
Купцы обнялись, а вот уже, распрягая коней, принялись обниматься-смеяться и менеджмент среднего звена – приказчики, и служки, – многие были промеж собою знакомы, кто-то кого-то расспрашивал, кто-то громко хохотал, а кое-кто угощал всех медом.
Прибывшие тоже разложили костры, принялись варить кашу да жарить на углях рябчиков, весьма кстати подстреленных по пути воинами молодого боярина Павла.
Боярин – так вот, уважительно, все к нему и обращались – начиная с самого главного гостя-купца. Хотя на самом-то деле все хорошо понимали: ну, разве ж истинный-то боярин, именитый вотчинник, наймется торговый караван охранять? Нет, конечно же… Боярин не наймется, а вот бедный да оголодавший «вольный слуга» – другое дело. В смутные времена совсем уж впавшие в нищету мелкие феодалы – «вольные слуги», «слуги под дворскими», своеземцы – даже в холопство податься не брезговали – все лучше, чем с голоду помирать. Таких вот феодальчиков-«слуг» чуть позже дворянами прозовут да детьми боярскими. Так вот и Павел – как д’Артаньян – кроме шпаги, по сути-то, и нет ничего. Впрочем, у Ремезова-то, как ни крути – а все же три деревеньки! Конечно, не бог весть что, но все-таки. И Заболотица-то – не никем-то жалована, его, Павла, отцом Петром Ремезом данная – вотчина! Значит, все же – боярин… пусть ма-аленький такой, мелкий…
– Господине, где велишь шатры распахнуть? – отвлек от дум подбежавший Митоха.
– А где б ты сам-то поставил?
Наемник довольно скосил глаза – слышал ли кто, как сам боярин – пусть даже и очень молодой еще по возрасту – у него совета спрашивал? Слышали, слышали – и «дубинушка» Неждан, и Гаврила-десятник, и всегда веселый и жизнерадостный Окулко-кат. Даже неловко этакого весельчака палачом звать… ну так, а как же? Профессия, ее-то куда денешь?
Надо сказать, Окулко пользы в пути приносил изрядно – и уставшего подбодрит, и шутку-прибаутку к месту скажет, и на гуслях сыграет, и песню споет. Вот и сейчас, едва дожидался, когда обустроятся да посты выставят. Впрочем, с постов и начать:
– Гаврила, двух своих парней – вон к той елке, ты, Неждан – парочку к тому бережку отправь, чтоб издалека поглядывали.
– Могу спросить, господине? – подал голос Митоха.
– Спроси… Только если – сколько на небе звезд, так знай – не отвечу!
Весело сказанул боярин, пошутил – и люди его, рядом бывшие, от души посмеялись. Вообще, смешливый жил в ту эпоху народец, палец покажи – обхохочется. Вот и сейчас…
– Ты, Митоня, еще про луну спроси!
Наемник, скривившись, сплюнул в снег:
– От зубоскальцы!
– Так ты чего спросить-то хотел? – напомнил Павел.
– Про людей, – рязанец враз обрел всю серьезность. – Ты их, батюшко-боярин, по двое в караул посылаешь. А лучше б по одному было – и не болтали бы, и больше б людей отдохнуло.
– Так-то оно так, – отводя наемника в сторонку, негромко промолвил Ремезов. – Да только ты на воинов моих посмотри. Сколько им годков-то? Пятнадцать, шестнадцать… кому и того нету. Дети ведь еще почти.
Митоха согласно кивнул:
– Инда так, дети.
– Так чего ж мне их поодиночке в ночь ставить? Вдвоем-то надежнее… и веселее.
– Да уж… Во многом ты прав, боярин! – рязанец заломил шапку. – Так как же шатры-то ставить?
– Ставь, как сам думаешь – лучше.
– Думаю – ближе к реке.
– Ставь к реке, ладно.

Павел отправился спать рано, как и все – в те времена и вообще-то по утрам не залеживались, а уж купцам-то в дороге и сам Бог велел подниматься пораньше. Укрылся в шатре волчьей шкурой – хорошо, тепло, жарко даже – да тут же и уснул, слушая, как припозднившиеся у дальнего костерка приказчики тянули негромкую песню.

Но от тайги до британских морей
Красная армия всех сильней!

А это уже пели во сне, то ли до комсомольского собрания, то ли после… скорее, после, ибо Ремезов уже нетерпеливо подпрыгивал за партой, поглядывая на ту самую, так похожую на Полину девчонку… Так похожую на Полину… Нет, если вдуматься – ну, как же так может быть, чтоб какая-то нелепая авария и…
– А Полинка-то с заезжим ляхом сбежала! – заглянув в дверь, глумливо погрозил пальцем рыжий Охрятко.
Покосился на висевшего над коричневой классной доской портрет товарища Хрущева, подтянул кушак и громко, по-лошадиному, заржал.
От этого ржания-то молодой человек и проснулся в холодном поту – вот ведь и приснится же невесть что!
Снова – где-то рядом, показалось, что над самым ухом – захрипел, заржал конь. Странно… Впрочем – а чего странного-то? Не трактор же, а всего-на всего лошадь, вон их сколько у дальних кусточков привязано.
И тем не менее что-то не спалось. Совсем перебило сон.
Выбравшись из шатра, Павел наклонился и, зачерпнув в ладонь снега, потер виски. Потом посмотрел на дальний – на самой опушке – костер, подумал – пойти ли? Оранжевые блики пламени выхватывали их темноты лица двух засидевшихся у костра парней, в одном из которых молодой человек тут же признал Охрятку, другой же… Другого он смог рассмотреть получше, лишь когда подошел ближе – чернявый! Тот самый чернявый дерганый парень, с которым рыжий слуга болтал в корчме. Болтал… И что с того? Мало ли кто с кем болтает?
Интересно только, кто этот чернявый – приказчик? Или простой погонщик-слуга? Скорее, последнее, с чего бы приказчику с изгоем ночь коротать?
Крест этот еще… как же он к плащу прицепился? Не может такого быть, чтоб случайно. Значит, кто-то ж его прицепил. Зачем? Вопросы, вопросы…
– Здрав буди, боярин, – заслышав скрип снега под ногами Ремезова, Охрятко быстро оглянулся и тут же вскочил, поклонился, испуганно кося глазом на своего собеседника.
Тот тоже поднялся на ноги, дернулся – такое впечатление, что бросился бы бежать, да вот, едва пересилив себя, тоже отвесил поклон, да просто поклонился, а, лучше сказать – откланялся.
– Пора мне. Завтра вставать раненько.
Павел глухо хохотнул, глядя вослед исчезнувшему в ночи парню:
– Всем раненько.
Потом перевел взгляд на рыжего:
– А тебе что не спится?
– Костер вот поддерживаю, – с поклоном отозвался Охрятко. – Моя нынче очередь.
– Поня-атно, – Павел уселся на поваленный ветром ствол старой березы, притащенный ближе к костру, да тут же и брошенный – для удобства. – Что пьете-то?
– Да, батюшко, сбитень.
– Плесни!
Ремезов поднял валявшийся на снегу туес из березовой коры, протянул. Охрятко торопливо налил из дымящегося котелка сбитню. Выпив, Павел одобрительно крякнул:
– Хорош!
– На здоровьице, батюшко, на здоровьице!
В иное время молодой боярин, конечно же, не уселся б вот так, запросто, со слугою, подумал бы о своем социальном статусе – нечего таким общеньем позориться! Но вот сейчас, тем более – после недавнего сна… «Полинка-то с заезжим ляхом сбежала!»
Любопытство все ж взыграло.
– Ты мне про Полинку скажи, – поставив туес в снег, негромко приказал Ремезов. – Что за девка-то? И почему сбежала?
– Сбежала – известно почему… – вскинулся было со смехом рыжий изгой… да тут же и сник, прикусил язычок. – Ой! Не гневись, господине!
Парень уж собрался броситься на колени, да Павел цыкнул:
– Сидеть! Давай так: я тебе вопросы задаю – ты отвечаешь, без всяких там поклонов и прочего. Итак…
Охрятко поспешно кивнул и, зачем-то оглянувшись, махнул рукою… словно бы просто так… или – больше на то похоже – подавал знак кому-то. Чернявому?
– Боярин мой прежний – Онфим Телятыч – племянницу свою Полинку замуж хотел пристроить за… за тебя, господине.
– Ну, это я и без тебя ведаю, – негромко рассмеялся молодой человек. – И даже догадываюсь, почему девчонка за меня идти не хотела – сильно боялась. Так?
– Дак ведь как, батюшко, не бояться?! Ой…
– Ну, ладно, ладно, не дергайся, – привстав, Ремезов милостиво похлопал слугу по плечу. – Говори дальше. Полинка – какая она? Что-то я ее плохо помню.
– Правду сказать, господине – ничего в ней красивого нету, – осмелел рыжий изгой. – С лица – да, красива, а все остальное… Ни дородства в ней, ни стати, тощая, как кошка, шустрая… – при этих словах слуга почему-то осторожно потрогал лоб и скривился. – А уж хитрая, змеища!
– Ты про внешность ее расскажи.
– Так я ж и говорю, господине. Глаза – светлые, серые, а волос, как вороново крыло – темен…
– Так-та-ак!
– Тощая, да себе на уме…
– Ты говорил уже, – Павел ненадолго задумался. – Постой… Слушай-ка… ты ее голой видел? Только не лги, по глазам вижу, что лжешь – ну, неужели парни да за девками на реке не подглядывали?
– Ну, подглядывали… издалека токмо.
– А не заметил у нее на левой груди… Ничего такого не заметил?
– Не, боярин – все ж далековато было.
– Жаль, жаль, – носком сапога Ремезов подопнул в костер остывшие угли. – Так Полинка, говоришь, с ляхом сбежала?
– С ним, – убежденно мотнул головою слуга. – Я и раньше еще замечал, как лях на Полинку смотрел, на ярмарке.
– На ярмарке? Он что же – купец?
– Да какой купец? Так, торговый служка. Говорят – из Кракова.
Павел снова засмеялся и поднялся на ноги:
– Ну, вот – будет теперь ваша Полинка польской пани. Ладно! Пошел я спать. За сбитень спасибо.
– Покойной ночки, боярин-батюшко.

С черного, как плащи ночных злодеев, неба, щурясь, смотрели вниз желтые звезды. Зацепившийся за вершину высокой сосны месяц, казалось, так и повис там, не в силах сдвинуться с места. Нет… вот чуть-чуть сдвинулся.
Ремезов запрокинул голову и, услышав за спиной чьи-то осторожные шаги, обернулся, резко выхватив из-за пояса нож. Кому не спится? Кто тут в ночи бродит? Эх, жаль, меч-то остался в шатре.
– То я, боярин, – стряхивая с плеч снег, выбралась на опушку приземистая, с квадратными плечами, фигура в нагольном полушубке.
– Митоха! – узнав, молодой человек убрал нож.
– Ходил, проверял сторожу, – глухо пояснил наемник. – Едва стрелу в грудь не схватил – кто-то шмальнул из кусточков. Да опосля бежать бросился – язм за ним, так он, тать, на лошадь – унесся, только и видел. Видать, места тутошние ведает. Ой, боярин, нехорошо это!
Ремезов настороженно огляделся по сторонам, словно бы силясь узреть что-то в загадочной тьме ночного зимнего леса:
– Думаешь – обложили уже? Нападут?
– Не знаю, боярин, не знаю, – покачал головою Митоха. – Посейчас – не думаю, чтоб напали, слишком уж народу здесь много. А вот завтра… Завтра все случиться может.
– Так заранее приготовимся, – поправив нож, Павел глухо усмехнулся. – Выставим усиленную сторожу.
Рязанец хохотнул:
– Она у нас и так, боярин, усилена. Одначе не так тати лесные страшны… И крыж твой у меня из головы нейдет. Кто-то ж его к твоему плащу подвесил. Зачем?
– Вот и я думаю – не сам собой прилепился.
– А крыж-то немецкий, орденский.
То-то и оно, что орденский. Павел прикрыл глаза, вспоминая немецкие рыцарские ордена в Прибалтике: меченосцы, тевтонцы… впрочем, меченосцев нет уже, после поражения от литовцев, примкнули к тевтонцам – деваться некуда. Так сказать – аншлюс. Нынче еще – ливонцы – отделение Тевтонского ордена в Ливонии… А эти, верно, могли бы сюда добраться… при желании. Хотя это же через Литву, да через все полоцкие земли идти. Однако почему б и не пройти? Никаких четких границ – тем более пограничников – нет – одни леса – дубравы, рощи – без конца да без края. И еще не известно – может, полоцкий князь с немцами орденскими задружился, скажем, против тех же литовцев или поляков. Или – против епископа рижского. Почему бы и нет? Все может быть, настоящая-то жизнь – она куда сложней, чем в школьных учебниках описано.
– Может, Тихона предупредить? – подумав, предложил Ремезов. – Вот прямо сейчас и разбудим, дело такое…
– Не стоит, боярин, – наемник отозвался приглушенным шепотом. – Не нападут они сегодня… кто бы ни был – немцы, литовцы, тати лесные – уж слишком много народу сейчас тут. Если что и будет, так завтра – и то, ежели нападут, так еще неизвестно, на нас ли? Тут как посмотреть. Так что не стоит сегодня людей зря тревожить. Завра Тихону Полочанину скажем.
Выслушав собеседника, Павел согласно кивнул:
– Завтра так завтра.
Оба одновременно вздрогнули: где-то не так уж и далеко, за оврагом, послышалось лошадиное ржание. Потом завыл волк.
– Не спится и зверю лесному, – покачав головой, ухмыльнулся рязанец. – Да и с чего ему спать? Волка, чай, ноги кормят.
– Да всех волков, – зевнув, Ремезов махнул рукою. – Двуногих – в первую очередь.

Глава 7
Волков ноги кормят

Ноябрь 1240 г. Полоцкое княжество 

Торговый гость Тихон Полочанин к словам Павла и Митохи отнесся сдержанно, однако против того, чтобы выставить на ночь двойные посты, ничего не имел, правда, предложил усилить охрану не на всю ночь, а только под утро.
– Ночью-то не нападут, нет – чего видно-то? Кто свой, кто чужой? Что грабить?
– С факелами могут, – осторожно заметил наемник.
– С факелами? – купец рассмеялся, подергав усы. – А на что такая возня? Когда можно спокойненько – утром. Или даже днем. Людям своим, боярин, скажи – пущай в оба глаза посматривают да докладывают обо всем подозрительном немедля.
Ремезов коротко кивнул:
– Сказал уже.
– Ну, тогда – помолясь, едем.

Торговый караван направлялся полоцким шляхом к Менску, которого и достиг дня через два, без всяких приключений. Никто на купца Тихона не напал – ни немцы, ни литовцы, ни свои тати.
«Зачем же тогда крест? – сидя в седле, рассуждал про себя Павел. – Что же, и в самом деле – случайно? А, может, его самого просто с кем-нибудь перепутали? А тот подозрительный, чернявый…» Утром Ремезов все же спросил о ночном госте Охрятку, и тот пояснил со всем почтением: мол, с тех обозов парень, подошел, вышел из лесу – с хворостом, дескать – за дровишками уходил. Ну, и в чем его было подозревать? Действительно – в чем? А в корчме – там-то с кем рыжий изгой цедил бражицу?
– Не, не с им, – улыбался Охрятко. – Тот, что в корчме – земляк наш, его Лутоней звать, а у этого я и имя не знаю. Не спросил, запамятовал, да и что спрашивать-то, коли человека в первый и последний раз видишь?
Действительно, объяснил вполне здраво. Ну, чернявые – и тот, и другой – дерганые. Так мало ли на белом свете чернявых да дерганых? Ничего такого уж подозрительного в этом нет. Да и разбойники – если они и вправду были – что-то не очень-то торопились нападать.
– И все же ты в Менске посмотри за Охряткою, – на всякий случай предупредил наемника Павел. – Вдруг, да и там он с этим чернявым-дерганым встретится? Вот тогда можно будет и спросить, да не просто – с нажимом.
– Я бы, боярин, его б и сейчас спросил.
– А какие к тому основания? Да и Менск уже скоро, Тихон сказал – нынче ночевать уже в городе будем.
– То так.

Город Менск – небольшой, вытянутый в длину и по большей части – не считая нескольких храмов – деревянный – встретил караван оттепелью. С крыш, с крепостицы-детинца падали вниз тяжелые мутные капли, низкое серое небо сочилось влагой, пахло прелым навозом и вкусным теплым запахом только что испеченного хлеба, который торговцы не преминули попробовать, заглянув в первую же попавшуюся корчму. В этой корчме – грязной, маленькой и тесной – однако, не остановились, расположились на ночлег на самой окраине – на постоялом дворе, хозяин которого – веселый круглолицый мужик с окладистой, уже тронутой заметной сединой бородой – оказался старым знакомым Тихона Полочанина, предоставив торговым гостям и сытную трапезу, и мягкую постель.
Никаких чернявых да дерганых ни в корчме, ни на постоялом дворе, ни в церкви, куда купец и его люди зашли поутру, не было – Митоха так и доложил, и ему можно было верить. Уж если б кто-то подозрительный появился, наемник явно не стал бы молчать, мало того – начал бы действовать.
Значит, все подозрения строились на пустом месте, можно было спокойно ехать и дальше – в Берестье, что на волынской земле. Здесь, в Менске, почти все заинтересованные люди знали что именно в тех краях остановились дожидаться «путней зимы» татары во главе с самим «мунгальским царем» Батыгой Джучиевичем и многими княжичами. Впрочем, Тихона сие отнюдь не пугало, а, наоборот, успокаивало – еще бы, у него ведь имелась «пайцза»! Грубо говоря – пропуск и даже более того – мандат.
Берестье – это был последний город, оттуда купец уже поворачивал обратно, закупившись товарами, что привозили немецкие купцы: медными крицами, вином и штуками доброго несносимого сукна, уж этим-то товаром – в первую очередь. Там же, в Берестье, Тихон Полочанин намеревался взять и соль, частью которой и расплатился бы с охранниками. Ну, а уж дальше… А дальше Павел имел свои планы: отправив «дружину» обратно, искать Субэдея, а уж дальше – как Бог даст! Риск, конечно, но пока ничего лучшего молодой человек придумать не мог, как ни старался. Ну, разве что выкрасть у купца пайцзу? А что? Не самому, конечно – подобными воровскими умениями Ремезов вовсе не обладал. Попросить… того же Митоху. Интересно, где Тихон прячет пайцзу? Наверное, носит на груди. И бережет пуще зеницы ока – этакую-то полезную вещь! Да… с пайцзой было бы куда легче, странно, что эта простая мысль как-то не приходила в голову Павла раньше… Да и не могла прийти! Откровенный же криминал – кража! И все же – хоть какой-то шанс. Ремезов примерно представлял себе, как может наложиться волна на волну – резонанс – просто пристально и долго смотреть в глаза, естественно, с близкого расстояния. Однако кто ж позволит приблизиться к великому полководцу? Верные нукеры живо зарубят саблями… или спину переломают – запросто. Не-ет, тут надобно что-то придумать, действовать похитрей.
Пайцза! Вот засела она Павлу в голову, да так, что и не выкинуть никак. Да и не нужно выкидывать – полезнейшая, необходимейшая в задуманном предприятии вещь! Только вот – кража… Все это как-то Ремезова коробило, не мог же он вот просто так взять – и украсть, он же не гопник какой-нибудь, а вполне вменяемый человек, интеллигентный даже… книгу вон о творчестве Франсуа Мориака пишет… и написал бы, если б не Полетт.
Ремезов тряхнул головой – вот ведь мысли пришли, тьфу ты! И, главное, если б свои, а то – чужие… Вот уж резонанс был, вот уж зацепился… так бы и с Субэдеем, да.
А, может быть – не выкрасть, а… купить, выменять. Или – выиграть! Купец во что играет-то? Карты еще не изобрели… в шахматы? Хм… скорее – в кости. Игра несложная, но требует определенной сноровки, которой у Павла, увы, не имеется. Да и откуда ей взяться-то? Уж не от чтения же Франсуа Мориака или Эмиля Золя?
И все же – выиграть… Это ж не украсть.
Как выехали из Менска, молодой человек тут же заговорил на эту тему с Митохой. Об играх расспрашивал – наемник отвечал с охотою, видно, был в этом деле докой.
– В кости, боярин мой, везде по-разному играют, и метают по-разному – стаканчиками, руками. Да и игры разные – пуло, раскидоха, зернь.
– А самая простая какая?
– Известно – в раскидоху. Кости бери да мечи – у кого больше очков выпадет, того и игра.
– И много народу в раскидоху играет?
Рязанец ухмыльнулся:
– Так ведь, боярин, немало. Только вот выигрывают не все, больше проигрывают – армяк последний сымут, а бывает – и крест. Хуже браги кости эти. Язм знаю – игрывал.
– А купец наш, как ты думаешь, сыграл бы?
– Тихон-то? – наемник задумчиво сдвинул шапку на затылок. – Не думаю, чтоб играл – тогда б не был купчиною-гостем, рано или поздно, а все равно проигрался бы. А что ты, господине боярин, спрашиваешь? Сыграть хочешь?
– Что ты, что ты, – округлив глаза в нарочитом испуге, Ремезов быстро перекрестился. – Так просто расспрашиваю, от скуки.
– Скуки ради можно сыгрануть по маленькой, – понизив голос, заметил Митоха. – Так, на привале, днем.
– А кости? У тебя есть при себе?
– При мне нет… Да ты не переживай, боярин! Неужто в караване игральных костей не найдем? Приказчики да погонщики – всяко, игрывают. Спросим! А с купцом, если что, я играть сяду. Тебе что от него надо-то?
– Вещь одну, – не стал скрывать Павел, да и чего было скрывать – судя по последним словам наемника, тот уже давно обо всем догадался.
– Пайцзу!
– Пайцзу, – Митоха спокойно кивнул, словно бы нечто подобное и ждал и теперь лишь обдумывал дальнейшие свои действия. – Не-ет, не думаю, чтоб купец ее на кон поставил. Даже если и играть сядет… не думаю. Легче, господине, украсть!
Боярин махнул рукой, а, чего уж теперь!
– Ну, если такая возможность будет…
– А поглядим, – прищурившись, наемник оглянулся на обоз. – Может, что и сладится. Но сначала – сыграть попробуем.

Как и договаривались, играть сели перед обедом. Пока слуги раскладывали костры, мостили лапник, котлы ставили… К этому времени Митоха уже раздобыл у погонщиков кости – желтые, скользкие, полустершиеся от частого употребления. Сели невдалеке от купца, разложились.
– Слушай, боярин, про раскидоху, – тоном заправского крупье объяснял наемник. – У вас, в деревнях, я видал, как играют – не так, как в городах принято. Бери-ка кости… метай, да так старайся, чтоб они как можно ближе друг к другу легли, а частью – бог даст – и друг на дружку бы. Оттого очки лишние, потому и «раскидоха». Ну! Метай же!
Первые разы Ремезов бросал неудачно – кости ложились хаотично, неведомо и куда, к тому ж еще и по очкам – кот наплакал. Иное дело – рязанец! Уж тот-то кидал косточки одну к одной, с перехлестом, да и с очками – все пятерки да шестерки, не то что у Павла – двойки-тройки-единицы. Как у отстающего ученика в классе для детей с задержкой психического развития.
Тихон-купец смотрел-смотрел – не выдержал, подошел ближе, присел на лапник.
– А погляжу!
Погляди, погляди… Что еще делать-то, пока каша не сварится?
Снова метал кости Ремезов, его выпала очередь. На этот раз все выходило лучше, ухватистей, однако ж до наемника все еще было далеко.
– Ты-то сам, Тихон-гость, игрываешь? – посчитав выпавшие очки, про между прочим поинтересовался Митоха.
– Игрывал когда-то, по молодости, – погладив бороду, не затянул с ответом купец. – Не бросил бы – гостем бы торговым не стал, проигрался бы.
– Да-а… Неужто так-то?
– Так, так, – купец снова пригладил бороду, бросив на Митоху с Ремезовым быстрый пристальный взгляд, довольно подозрительный и недобрый, чего, впрочем, не заметили поглощенные своим азартным занятием игроки.
– Давай, давай, Митоха – метай! А вот теперь – моя очередь. А ну-ка… Если бы да кабы, кабы да если бы, опа-опа-оп!
Павел уже перехватил все приговорки рязанца, и вот теперь выкрикивал, ибо, как пояснил наемник – в кости молча играть – беса тешить. Хотя… и не молча-то… Любой азарт, хоть «костяной», хоть «футбольный» – а все тому же потеха – рогатому.
– Игрывал, игрывал, – высморкавшись в снег, усмехнулся Тихон. – Да и посейчас так, иногда, по маленькой или по безделице какой.
– Это хорошо, коли по безделице, – Павел хохотнул, бросая кости. – Эх, плохо легли! Ла-адно… А что, Тихон-гость, сыграем? Как ты и говорил – по маленькой: я крест тот поставлю, а ты… да хоть свою пайцзу. Чай, ведь не золотая она у тебя?
– Не, не золотая, – тряхнул бородою купец. – Серебряная, с кречетом. И поставил бы – да уж больно нужная вещь.
– Да шучу, шучу, – Ремезов улыбнулся как можно шире. – Кто бы спорил?
Тихон задумчиво снял с головы шапку, стряхнул мокрый налипший снег, прищурился, словно бы от яркого солнца, хотя солнца никакого не было – день стоял смурной, хмурый, хорошо, не дождило, хоть и мокрый, а все же снежок падал.
– Могу и пайцзу поставить, – неожиданно заявил купец. – Не одна она у меня, еще есть. Токмо не против креста медного, а… супротив двух соляных кругов, из тех, что я тебе, боярин, должен! Согласен?
– Ну, – кивнув, Павел даже не знал, огорчаться ему или радоваться.
С одной стороны, конечно, хорошо – как только что выяснилось, Тихон Полочанин с пайцзой своей расстаться может легко и спокойно. Но с другой… боярин-то младой – совсем никакой игрок. Вот если б Митоха… Ладно! Там видно будет.
– Вона она, пайцза-то! – поднявшись на ноги, купец махнул служке. – А ну-тко, Терентий, принеси с моих саней сундучок малый…
Терентий – хлипкий, небольшого росточка, парень – враз кинулся исполнять приказанье, притащил из саней сундучок – небольшой, в размер саквояжа, окованный железными тоненькими полосками, с замком…
Сняв с пояса связку ключей, Тихон отпер замочек – маленький, изящный, но, похоже, крепкий, надежный…
– Новгородской работы замочек! – откинув крышку, не преминул похвалиться торговый гость. – А вот и пайцза.
Павел с любопытством взял в руку небольшую, с ладонь, серебряную дощечку с изображением кречета и какими-то замысловатыми буквицами… уйгурское письмо, не иначе.
– Полюбовался, боярин?
Убрав пайцзу обратно, купец отдал слуге сундучок:
– Завсегда он в моих санях стоит, в изголовье. А нынче – в опочивальне стоять будет.
– В опочивальне? – Митоха с Ремезовым удивленно переглянулись.
– Да, да, в опочивальне, – мелко рассмеялся Тихон. – Сеночь не в лесу – в деревеньке одной заночуем. В два двора деревенька, а староста, Твердислав, – знакомец мой старый.
Наемник хмыкнул в рукав:
– Гляжу, у тебя тут везде знакомцы.
– Так родная ж земля! В баньке попаримся, эх! В избах тесниться не будем – там и без нас народа хватит. А вот предбанник просторный у Твердислава – снаружи для гостей пристроен. От там и сядем играть, и сундук с пайзцою я велю туда занести. Только уговор – сперва язм с парильщиками в баньку пойду – люблю первый пар. А уж потом – и вы. Ничего, не в обиде?
– Да не в обиде, – Павел вернул Митохе кости. – Только, откуда ж дружок твой узнает, что надо баню топить?
– Хо! – купец уж совсем развеселился. – Я ж к нему слугу своего пошлю – Терентия. Завсегда так делаю. Покуда мы обозом, не торопясь, едем, Терентий – лесными тропками напрямки проберется. – Повернувшись, Тихон замахал руками: – Эй, эй, Терентий, а ну, живо собирайся в путь. Куда ехать – знаешь.
– Сделай, как наказал, господине, – кивнув, поклонился слуга.
Тут и обед поспел – сварилась на костерке полба с кусками мяса – дичины, с добавленным конопляным маслом, с чесноком да петрушкой сушеною, не каша – одно объедение. Поснедали в охотку, да поехали, помолясь, далее – в деревеньку – ту, про которую купец говорил.

Когда подъехали, с тракта через лесочек свернув, Твердислав-староста ждал уже, топилась жарко баня. Как и договаривались, купец первым пошел, а уж Павел с Митохой, кости игральные приготовив, ждали в старостиной избе – хоть и просторной, да курной, людной.
Пока то, се… Первому надоело наемнику. Встав, вышел на двор, Ремезов, чуть погодя, за ним следом.
– А что мы тут-то сидим, господине? – тихо спросил рязанец. – Чай, пайцза-то у Тихона не одна. Эту прихватим, да…
– Нет, – мотнул головой Павел. – Не выйдет. Купец-то еще за охрану заплатить должен, а ты с пайцзой уйти предлагаешь.
Митоха согласно закивал:
– Ах да, да… Это я не подумал. Ладно! Не сомневайся, боярин, не украдем, так честно выиграем! Пошли, что ли? Верно, пора уж. А, ежели что, в предбаннике подойдем, он, грят, просторный.
Чья-то плохо различимая в сумерках тень отделилась от забора, и Ремезов на всякий случай вытащил меч.
– То я, господине – Окулко.
– Ох ты ж…
Лязгнул убираемый в ножны клинок, у ворот, словно бы в ответ на сей негромкий звук, взвился, зашелся лаем притихший было пес.
– Как людишки наши? – осведомился молодой человек.
– Половина спят уже, другая половина в стороже, – доложил палач. – А один и вовсе потерялся. Правда – нашим ли его считать?
Ремезов хлопнул глазами:
– Как потерялся? Кто?
– Охрятко, господине. Ну, рыжий тот, изгой, бывший Телятникова боярина челядин. Потихоньку-потихоньку – отстал.
– Может, просто потерялся?
– Нет, боярин-батюшко, – Окулко-кат отчаянно тряхнул черной своей бородищею, словно бы вдруг собрался подметать ею только что выпавший на дворе снег. – Потеряться-то тут негде было. Если б запнулся, упал – так бы на помощь кликнул, чай, не без языка. А раз не кликнул – значит, сноровку ушел, значит, то ему было надобно.
– А зачем надобно?
– Уж тут я, господине, не знаю.
– Та-ак…
И снова утихшие было подозрения набирали силу. Тот чернявый парень… все же Митохе не показалось, да и не могло показаться, раз уж сказал, что видел. И кто тогда чернявый? Связник? С кем тогда? С татарами, с разбойниками, с литвой?
– К купцу надо идти, господине, – оглянувшись, тихо промолвил наемник. – Он здешний, все тут стежки-дорожки знает – ему и первый совет. Тем более, что случись – кому тут из нас больше всех терять?
– То верно, – согласился Павел. – Идем.
– И язм с вами, боярин! – тут же запросился Окулко-кат. – Мало ли что там?
– Да в бане-то как раз опасаться нечего, – Ремезов рассмеялся, представив, как они все трое с мечами в руках вваливаются в парную – вот веселуха-то! – Впрочем, постой-ка…
Что-то шепнув палачу, молодой человек махнул рукою:
– Ну, вот теперь, Митоша – пора. Купчину-то обыграешь?
– Как малину с куста сорвать!

Банька располагалась за двором, на обрывистом бережку неширокой речки, выглядевшей сейчас, как заметенная зимняя дорога. Да они зимой и были дорогами, все эти реки – Днепр, Смядынь и прочие.
Приземистое, едва видневшееся из-под снега строение больше напоминало обычный сугроб или даже навозную кучу, создавалось такое впечатление, что об это баньку просто-напросто можно споткнуться, не заметив в темноте. Споткнуться и полететь вверх тормашками в реку, в сверкающую отраженной серебряной луной прорубь, видать, специально расширенную в честь гостей.
Предбанник, куда, обнаружив-таки дверь и пригнувшись, вошли Павел с Митохой, и в самом деле оказался довольно просторным – на стоявших у стен лавках свободно могло разместиться человек шесть, а, если чуток потесниться – то и все восемь. Все было сделано по уму, с удобством – и лавки, и невысокий стол, и специальные полочки на бревенчатых стенах – на полочках, скворча, жарко горели сальные коптистые свечки, а на столе… на столе стоял тот самый сундучок.
– Глянем? – показал глазами наемник.
Павел дернул головой:
– Нет! Как-то уж он просто тут стоит. Словно кого-то ждет.
– Нас!
Поняв боярина с полуслова, наемник выхватил меч, то же самое едва успел сделать и Ремезов – ведущая в парную дверь неожиданно распахнулась, выпустив вовсе не пар, а вооруженных и окольчуженных воинов, за которыми угадывалась вислоусая физиономия купца.
– Эй, эй, Тихон-гость, – махнул клинком Митоха. – Ты что это балуешь?
– Еще посмотрим, кто из нас балует… да как, – недобро сощурился купец. – Вы оружие-то уберите, соколики, чай, снаружи-то – приказчики мои да Твердислава-старосты челядь. Посейчас и…
Не дослушав, Митоха враз схватил стол и, не обращая внимания на свалившийся на пол сундучок, сноровисто подпер дверь.
И вовремя – тотчас же снаружи послышались крики. Дверь затряслась.
– Скажи-ко своим, чтоб унялись, – рязанец зло ощерился. – Мы с боярином – люди привычные, воинские – приказчиков твоих живо в капусту покрошим. Покрошили бы… однако, видишь, пока – ждем.
– Охолоньте! – Тихон Полочанин живо просчитал ситуацию, складывающуюся явно не в пользу угодивших в ловушку игроков… но и не в его пользу.
В шахматах такое положение вещей называется коротким словом «пат». В предбаннике явно запахло жареным, что же касаемо того, что снаружи… судя по вдруг раздавшимся крикам, там все складывалось непонятно.
– То мои люди, – поглядев на нервно прислушивающегося купца, с усмешкой промолвил Павел. – Позволь, Тихон-гость, я им слово молвлю – чтоб зря не буйствовали.
– Ну, молви, – торговец бросил косой взгляд на своих вооруженных приказчиков, готовых ко всему… только, похоже, не к смерти.
– Не думал, что вы оружные явитесь, – зло прошептал Тихон.
Не слушая его, молодой человек закричал в дверь:
– Эй, парни! Окулко, Гаврила, Неждан! Там вы, что ли?
Возня прекратилась.
– Мы, господине, – послышался чей-то громкий голос, Гаврилы или Неждана. – Видим, заперли тебя. Велишь всех изрубить?
– Погодьте, – Ремезов снова посмотрел на купца. – Как видишь, я еще и воинов призвал. Так, на всякий случай.
– Смотрю, хорошо ты к игре подготовился, – обиженно протянул Тихон.
Павел улыбнулся:
– Я-то – хорошо, а вот ты – плохо. Нешто думал, приказчики твои со мной да с Митохой справятся?
– Да уж, – с досадой признался купец. – Не рассчитал. Так и вы тоже не рассчитали, соколики!
Эту фразу торговец неожиданно произнес с таким торжеством, что Павел с Митохой удивленно переглянулись.
– Думали, пайцза здесь, в сундучке? – Тихон довольно рассмеялся и потер руки. – Ан нет! Небось, посмотрели уже?
– Даже не открывали, – Ремезов посмотрел на валявшийся в углу сундучок с распахнутой крышкой.
В этот момент снаружи вновь послышались крики. Павел повел глазами… убрав стол, рязанец проворно распахнул дверь:
– Ну, что там у вас?
Дрожащее пламя факелов выхватывало из темноты широкоплечие – в кольчугах да кожаных доспехах – фигуры, отражаясь, играло на обнаженных клинках мечей, тусклым рыжим золотом светилось в наконечниках копий.
– Эка вы! – выглянув, покачал головою Ремезов. – Вот так в баньку собрались!
– Беда, господине, – перекинув с плеча на плечо увесистую дубину, глухо доложил Неждан. – Мои посейчас с дозора сменились – слышали в лесу ржание… мно-ого коней. Вражины то – так мыслю.
Он был прав, конечно же – в это неспокойное время каждый незнакомец мог оказаться врагом… или врагами, ежели таких незнакомцев много.
Покусав губу, Павел обернулся к купцу:
– Ну, что, Тихон-гость – будем мириться? Мы тебе ничего плохого не сделали, ты нам тоже не успел. Чего делить-то? Или устроим тут баньку… кровавую?
– Согласен, – коротко отозвался купец и, повернувшись к приказчикам, приказал: – Уберите ножи, парни.
Они вышли наружу один за другим – сначала Тихон, сразу за ним – Ремезов, затем – приказчики, а уж самым последним выбрался наружу наемник.
– Ну, что? – торговец посмотрел на боярина с затаенной усмешкою, так родители смотрят на нашкодивших детей, которые еще не знают, что родители знают. – Дальше что делать будем? Я вам не доверяю, вы – мне. Расплатимся да расстанемся?
– Точно так, – хмуро кивнул молодой человек.
– А вот, пожалуй, так-то не выйдет! – осмелев, подал голос Митоха. – Про лошадей-то вы и забыли. Кто его знает – кто там, в лесу?
Павел скривился:
– Скорее – за лесом, конным-то в лесу несподручно. Тихон, сколько тут дорожек из лесу к деревне?
– Одна – по реке, другая – пожней, – задумчиво отозвался купец. – Но пожней – кругом, далече.
– Все ж и там надо сторожу выставить, – Ремезов посмотрел на Митоху. – Чтоб предупредили хотя бы.
– Выставим, – согласно кивнул наемник.
– Ну-ну, – поглядев на звезды, подбодрил рязанца боярин. – Ты у нас человек в воинских делах самый опытный – так предлагай.
– Перво-наперво, местных надо предупредить – Ага, вот он ты – Твердислав. Тут, на усадьбишке твоей, и засядем. – Либо – бежать со всех ног.
– Вот-вот, – тихо произнес Тихон. – Бежать.
Он вовсе не выглядел взволнованным, этот ушлый торговец, хотя по всему – должен был бы хоть немного поволноваться, за товары свои, за людей. Шутка ли – всадники чужие за лесом, в близости.
– А, может, это купцы просто? – вслух предположил Твердислав. – До утра выждем.
– Выждем, – согласно кивнул Митоха. – В темноте-то все одно никого не видать – никто и нападать не будет. Рассвета выждут, а уж опосля…
Ремезов снова посмотрел в небо, словно бы именно там хотел подсмотреть ответ на волновавший всех вопрос – кто прятался там, за лесом? Зачем?
– Так, говорите, по реке из-за леса к деревне – ближе? – опустив глаза, неожиданно уточнил молодой человек.
– Ближе, – утвердительно кивнул староста. – То так.
– Тогда, думаю, мы вот как сделаем…

На востоке, за крутыми холмами, едва еще только начинала загораться заря, а почти все воины Павла – Гаврила, Неждан, Окулко и прочие – уже затаились в зарослях бредины и краснотала на крутом бережку и, поглядывая вниз, на блестевший в свете предутренней бледнолицей луны санный путь, ждали, приготовив стрелы и короткие метательные копья – сулицы.
– Если свернут к деревне, нападем первыми, – поглядывая на светлеющее небо, тревожным шепотом инструктировал молодой человек. – Коли оружны. Коли не купцы. Ну… и если Митоха из деревни гонца пришлет – мол, на них уже напали.
Ремезов оглянулся, словно силился разглядеть укрывшуюся за синим холмом деревню, пока еще мирно спящую… на первый взгляд! Все там были готовы: и люди старосты Твердислава, и Митоха с пятью оставшимися с ним воинами.
– Этот староста – очень подозрителен, – прошептал таившийся рядом с боярином кат. – И Тихон-гость… Ох, пытать бы их, угостить бы плеточкой!
Павел нервно дернулся:
– Все б тебе пытать. Чем они тебе не нравятся-то?
– А спокойные больно, – стряхнув с бороды снег, уверенно пояснил Окулко. – А тако не должны бы!
– Спокойные – да, – согласился Ремезов. – Так просто ко всему уж привычны.
– Митоха тоже привычен – одначе суетится, бегает. Эти же… Не-ет, явно они что-то замыслили. И что-то такое знают, чего мы не ведаем пока. Потому и спокойны, как лед.
– Может, ты и прав, Окулко… Тсс!!! Что это? – встрепенувшись, молодой человек взволнованно посмотрел вниз, на реку. – Вот этот звук! Вот… снова. Слышишь?
– Копыта по льду бьют, – тихо промолвил палач. – Снег-то тонок еще, вот и слышно. И – ого, боярин! – сзади… Бежит кто-то!
И в самом деле, слышно было, как скрипит снег под ногами бегущего… а вот и сам он выбрался из рощицы, встал над обрывом, позвал тихонечко:
– Эй, эй, боярин, где вы?
Павел выбрался из кустов:
– Что случилось-то?
– Случилось, господине! Неведомы люди на деревню напали… человек с полсорока! Уже бьются.
– Сейчас поможем… ты что так тихо-то?
– Орать не велено.
– Это правильно… сейчас… С полсорока, говоришь?
– Тако.
Стало уже заметно светлее, хоть зимнее тусклое солнышко еще и не показалось, а все ж видно было и юркого мальчишку-гонца в драном армячке, и белую ленту реки под обрывом…
И всадников, неожиданно показавшихся из-за излучины! Хоть и ждали их уже, а все ж… Словно бы вынырнули вдруг из тающей ночной тьмы. Ехали уверенно, быстро – впереди, на сильных, укрытых длинными белыми попонами, конях – трое уверенных в себе воинов, в таких же белых – с черными крестами! – плащах поверх тускло блестевших кольчужных доспехов.
– Лыцари! – ахнул гонец. – Тевтонцы! Они же и на деревню… только там незнатные – пешие, кнехты…
У поворота к деревне рыцари остановились, дожидаясь чуть поотставших воинов. Кто-то что-то негромко сказал. Кто-то хохотнул. Ага! Вот подъехали воины попроще – оруженосцы. Рыцари тут же вооружились, точнее – довооружились – надели на головы глухие, как ведра, шлемы, приготовили копья, щиты – треугольные, с черно-желтым крестом, с черным орлом на желтом фоне.
Точно – тевтонцы! И в намерениях их никаких сомнений уже не оставалось.
Павел махнул рукой:
– Пли!
– Что делать, боярин? – недоуменно оглянулся Гаврила.
– Мечи стрелы, сулицы! Давай!
Тут же раздался свист. И первая же стрела угодила в шею неловко пригнувшемуся кнехту. Некоторые попали и в лошадей, послышались хрипы и ржание.
Тевтонцы, впрочем, сориентировались довольно быстро – привычные к засадам и воинским действиям, сразу сообразили про обрыв, пришпорили коней, взметнулись на берег…
Им навстречу полетели тяжелые сулицы, кто-то из крестоносцев на полном скаку повалился в снег, кое-кто – даже вместе с лошадью. И все же пара десятков кнехтов – слава богу, не так уж их оказалось и много – во главе с двумя рыцарями прорвались к кустам.
Вздыбив на дыбы крупного боевого коня, один из рыцарей – в глухом шлеме с рогами, украшенным красными перьями – ударил копьем, насквозь пронзив бросившегося на него с мечом воина – совсем еще молодого парня, закупа с выселок.
Оросила снег алая кровь, несчастный так и упал с копьем – словно насаженный на иголку жук. И рыцарь с красными перьями, выхватив меч, бросил коня прямо на Павла.
Вокруг уже вовсю шла рукопашная битва: звеня секирой, лихо отбивался от наседавших кнехтов Окулко-кат, орудовал короткой рогатиной Гаврила, а «детинушко» Неждан, залихватски ухая, гвоздил вражин тяжелой, больше напоминавшей оглоблю, дубиной:
– А вот вам! Уу-у-х! У-у-ух! Нате!
Все это Ремезов видел лишь краем глаза, ну, и слышал, конечно же – крики, звоны мечей, стоны и громкое уханье дубинщика Неждана.
И крики – кличи – немцев.
Что они там орали, Павел не понимал – немецким, увы, не владел – а так, разбирал лишь отдельные выкрики. Что-то про Бога и святую Марию Тевтонскую.
Да и некогда было сейчас разбирать – вражина-то наседал. Вот опять взвил коня на дыбы, не надо и меча, сейчас ка-ак шмякнет копытами – привет.
Видя такое дело, Ремезов проворно отпрыгнул в кусты, да тевтонец, ни дна ему, ни покрышки, погнал коня и туда. И, конечно, настиг бы боярина, коли б не вовремя прилетевшая сулица, угодившая рыцарской лошади в глаз… скорее всего – чисто случайно. Но этот случай спас молодому человеку жизнь. Конь осел, завалился на бок, однако красноперый рыцарь – ловок, гад! – вовремя выпрыгнул из седла, с мечом в руках подскочив к Павлу.
Удар!!!
Ремезов, подставив меч, отбил. Полетели искры. Снова удар… И еще – целая серия, Павел только успевал уворачиваться-отбиваться.
Да-а… Хоть и учил его старый Даргомысл оружному бою, и Ремезов оказался хорошим учеником, да вот здесь, перед тевтонским рыцарем – профессионалом, понял всю правоту ленинских слов – учиться, учиться и учиться!
Своим внешним видом – кольчужка подлинней да почище, сверкающий – куполом – шлем с широким наносником, алый, с белым подбоем, плащик, меч опять же – молодой человек пусть не очень сильно, но все ж выделялся из всех своих воинов. Опытному взгляду сразу было ясно – боярин, пусть даже и не богатый, но…
Именно поэтому тевтонец и не убил его сразу, хотя и мог бы – запросто. Просто играл, как кошка с мышкой, и, улучив момент, неожиданно ударил щитом – прямо орлом едва ль не в висок припечатал!
Ох, и силен же был удар и – главное – еще не слишком-то опытный в боях Павел никак не ожидал подобного. Просто кружил, отбивая удары и срываясь изредка в контратаки… Вот тут вроде как можно было бы нанести удар… Вот и открылся… Нанес, блин.
Шмякнули щитом в башку, оглушили – чтоб сподручнее было взять в плен. А как же – пленный боярин – это ж живые деньги, выкуп! И рыцари тевтонские – люди живые, а не аскеты-монахи, коим ничего земного не надобно. Конечно, и такие иногда случались, но погоды не делали. Хоть и запрещал устав ордена и рукояти мечей с самоцветами, и золоченые шлемы, и перья – а все ж носили, вроде и ни устав, ни магистр не указ. Вон, как этот черт… красноперый.
Красные перья на сверкающем в лучах показавшегося, наконец, солнца, рыцарском шлеме – это было последнее, что видел боярич. Сковырнулся, потеряв сознание, упал лицом в снег, да так, что и меч, скользнув по ледку, улетел вниз с обрыва.
Упал, провалился в темноту Павел и не видел, как неожиданно споро выскочили из-за холма раскосые всадники, стремительные степные лучники на мохнатых конях, в лисьих шапках. Впереди, в золоченом шлеме и кожаном, отполированном до блеска панцире, несся совсем еще молодой человек, хан или бек… или просто оглан – богатырь.
Вспыхнул в руке клинок… Тучею застили небо стрелы.

Павел мчался куда-то в открытом авто – смешном, светло-зеленом, круглом… кажется, машина именовалась «Фольксваген-жук», и за рулем сидела Полина. Нет, все же не Полина – Полетт. Но, черт побери… Одно лицо! Одна фигура!
Развевались на ветру черные, стриженные в каре, волосы, сверкали глаза – жемчужно-серые, бездонные, родные… Ах, какое платье было на девушке! Коротенькое, темно-голубое, на узких бретельках, открывавшее худенькие загорелые плечи и шею с тонкой серебряной цепочкой.
Цепочку эту только что подарил Павел… тьфу ты, какой Павел – Марсель, по уши влюбленный в красавицу Полетт студент-филолог.
Свернув на площади Согласия у обелиска, они только что промчались по Елисейским полям, миновали Триумфальную арку, и дальше – по авеню Фош, к Порт Дофин, к Булонскому лесу…
Там уже, напротив парка Багатель, и припарковались под сенью высоченных платанов. И тут же, едва заглушив мотор, прижались другу к другу губами, слились в поцелуе… Павел – Марсель! – зубами стащил бретельку, обнажив левую грудь с коричневой родинкой чуть пониже соска… Точно такой же, как и у Полины! Павел протянул руку – погладить…

…и наткнулся на что-то холодное.
Молодой человек непонимающе распахнул глаза, увидев стоявшую рядом с собой крынку, обычную глиняную крынку. К ней он, собственно говоря, и тянулся, а вокруг…
Вокруг, в дымной, жарко натопленной горнице сидела за столом довольно-таки разношерстная компания в лице ушлого купчины Тихона, Митохи с Окулкой-катом и какого-то странного типа – молодого, слегка скуластого, с длинными рыжевато-черными волосами, на удивление чистыми и пушистыми. Вытянутые к вискам глаза цвета степных трав посматривали вокруг довольно-таки дружелюбно и весело, тонкие губы змеились в улыбке, а на шее, на золотой цепи, поблескивал такой же золотой, усыпанный мелкими драгоценными камнями крестик довольно изящной работы.
Степняк! – сразу догадался Ремезов. Монгол… татарин… Но что он тут делает, откуда взялся?
Впрочем, едва только Павел повернул голову, как внимание его сразу же привлек другой столовник – этакий нестриженый, самого что ни на есть фашистского вида блондин – настоящая белокурая бестия. Между прочим – с большим черно-желтым крестом, нашитым поверх белой куртки! И степняк, и фашистяга были чем-то схожи: оба мускулистые, сильные, молодые, правда, монгол – или татарин – несколько ниже ростом…
Скрипнула дверь, и в горницу с большим кувшином в руках ввалился с улицы староста Тверлислав. Захохотал гулко:
– А вот вам еще брага, гостюшки!
Пьянствуют – во как!
Тоже сон? Да нет, что-то не похоже.
– Ничего себе! – покривившись, Павел уселся на широкой, застеленной волчьими шкурами лавке, едва не свалив на пол стоявший рядом кувшин.
– О! – весело оглянулся Окулко-кат. – Вот и боярин наш оклемался! Вовремя ты, Твердиславе, бражки принес.
– Вовремя Тихон-друже служку к татарам послал! – поставив корчагу на стол, ухмыльнулся староста. – Не то бы эти-то нас бражкой не напоили.
Нехорошо скривившись, староста кивнул на «фашиста», и тот, похоже, воспринял его слова как само собой разумеющееся. Если вообще понимал, о чем идет речь. Да нет, понимал, наверное…
– Садись к столу, боярин, – повернувшись, пригласил купец. – Гляжу, полегчало тебе. Бражку пить будешь?
– Буду, – молодой человек уселся за стол, хмуро обозревая собравшихся.
Немного посидев, хватанул кружку, и уж опосля, почувствовав, как разливается по жилам благотворное тело, спросил:
– С чего пьянствуете?
– Так после баньки, – уселся на скамью Твердислав. – Знатная банька вышла, скажи. Оглан?
Монгол… или татарин… важно кивнул и ухмыльнулся.
– А вообще то мы тут выкуп за Конрада, тевтонского брата, ждем, – кивнув на «фашиста», пояснил Митоха. – К вечеру должны привезти. Вот и поделим, всем по доле, а оглану-сотнику – три, не он бы, так…
– Да уж, господине, не явись вовремя оглана-сотника воинство – всем бы нам в снегу лежати, – охотно поддакнув, Окулко-кат проворно наполнил кружки. – Ну, за выкуп! И за знакомство же!
Сначала выпили, а познакомились уж потом – татарин на поверку оказался натуральным монголом из племени найман, кстати – христианином, правда, несторианином, еретиком, церкви и божественности Троицы не признававший… Пусть еретик, да, но все же – христианин, для монгола уже неплохо! Потому и баньку любил, потому и чистый – вера дозволяла, а вообще-то, насколько Ремезов помнил, монголы в большинстве своем исповедовали магическую веру Бон, и никогда не мылись, опасаясь оскорбить воду.
Немец же – Конрад фон Остенвенде – ордена Святой Марии Тевтонской брат, угодил нынче, как кур в ощип: собрался прибарахлиться немного, разграбив купеческий караван, ан не вышло – сотню благородного Ирчембе-оглана – так звали «татарина», в расчет не принял. А сотня-то как раз оказалась поблизости, зимовала в ожидании задуманного ханом Бату (точнее, Чингисханом еще) великого западного похода.
– Вот я к сотнику-то служку своего, Терентия и послал, – смеялся купец. – С пайцзой. Помощи попросил супротив немцев, ибо тебя, боярин, за соглядатая немецкого принял. Мол, не зря ты крыж орденский нацепил – чтоб, как нападут, не убили впопыхах, чтоб своего разглядели.
– Что ж, логично, – закусив квашеною капустою, покивал Ремезов. – А я-то думал…
– Мы все думали, господине, – подал голос Митоха. – С чего это торговый гость да староста не чешутся, врагов опасаясь. А они давно уже призвали мунгальскую рать.
– Ирчембе-оглан – человеце добрый, не отказал, – похвалил купец. – Я его давно знаю, с год уже. Не отказал, инда за помощь запросил изрядно… Хорошо хоть лыцарь орденский в полон угодил – теперь ужо расплатимся, да и сами в прибытке будем!
– А дадут хоть что-то за рыцаря-то? – осторожно поинтересовался Павел.
«Фашистяга» горделиво приосанился, видать, понял, о чем зашла речь:
– Дадут достаточно! Я – комтур, а выкуп за рыцаря – честь.
– Во как! Он и русский знает! – боярич удивленно хлопнул ладонью по столу.
– Куда хуже, чем оглан, – хохотнул Митоха. – Извиняй, господине – ничего, что мы с тобой за одним столом?
– Ничего, – чуть подумав, серьезно ответил Ремезов, понимал, насколько это для средневековых людей важно – кто, где и с кем сидит. – Вы не холопы, не челядь – люди, можно сказать, почти что вольные – закупы. Долги отрабатывать – в том зазору для чести нет, с каждым может статься.
– Я, я, – неожиданно закивав, рыцарь продолжил по-немецки.
– Он говорит – долги всегда отдавать надо, – перевел до того молчавший монгол. – Правильно, хорошо сказал. Посмотрим, как сам отдаст – когда привезут выкуп.
– Хо! – удивился Павел. – Это ты, господин сотник, еще и немецкий знаешь?
Ирчембе-оглан улыбнулся:
– Как в ордене говорят – знаю, осенью выучил, а так у каждого немца – свой говор. Иногда и друг друга не поймут, хуже, чем у нас в степи.
– Одначе русскую-то речь ты добре ведаешь!
– Ее давно знаю. В Булгаре-граде учил у торговых гостей.
В ожидании выкупа просидели до вечера, павших же договорились похоронить завтра, как и положено – ну, не на ночь же глядя?
Странно, но к пленному немцу, похоже, никто личной вражды не испытывал, наоборот, относились со всем уважением, даже перевязали ушибленную руку. С купцом-то все было понятно – коммерция, а вот староста Твердислав… Не так уж и мало его людей в утренней схватке погибло.
– А мы ему всех пленных кнехтов оставили, – пояснил по ходу дела Митоха. – В холопи, или продаст. В Новгороде Великом людской торг знатный, выручить можно изрядно!
В средневековом Новгороде – процветающая работорговля? Павел покачал головой: сие как-то не очень вязалось со всеми школьными и вузовскими учебниками. Но ведь наемник-то, наверное, знал, о чем говорил.
– А я язм-то, друже боярин, тебя подозревал, – снова напомнил купчина. – Потом уж узнал, как ты бился, едва голову не сложив.
– Да, – коротко кивнул боярин. – Похоже, подставили меня.
– Подо что подставили, господине?
Ремезов посмотрел на Митоху:
– С чернявым тем разобрались?
– Разобрались, господине, – вместо наемника отозвался Окулко-кат. – Он немцев привел, с Охряткою подлым сговоряся. Пытали мы чернявого да на березе за дела такие повесили. Он и крыж тебе прилепил – Охрятко-злодей.
– Повесили, говорите, – Павел хватанул браги. – Ну, и поделом, наверное. А Охрятко?
– Убег.
Выкуп за рыцаря Конрада фон Остенведе привезли вовремя – еще даже не начинало темнеть. Все честь по чести, как и договаривались: две дюжины серебряных монет, хороших, чеканенных в славном городе Бремене, четыре больших соляных круга, да две золотые братины. Что и говорить – неплохой выкуп.
Тевтонца больше никто не задерживал, тот и откланялся, хлебнув на дорожку квасу. И, прощаясь, та-ак сверкнул глазами… Нехорошо, недобро сверкнул.
– Может, и его лучше было б повесить? – поглядел вслед крестоносцу Ремезов. – Ну, как за выкупом своим с кнехтами явится? Или отомстить…
– Не явится, – махнул рукой Твердислав. – Монголы рядом, да и отрядец этот немецкий нынче далеко от своих мест забрел – двух рыцарей потерял, да еще кнехтов. Магистр за такие дела не похвалит. Ну, и обещали мы… уж коли на выкуп договорились, так чего уж теперь пенять? Сразу надо было вешать или голову рубить.
Сотник Ирчембе-оглан тоже в гостях долго не засиделся: кликнул своих да и был таков, едва и видели, Павел не успел у него и про Субэдея спросить. Да и что толку спрашивать-то? Что, потом с монголами ехать? А людей своих куда – Неждана, Окулку-ката и прочих? Да! Гаврила погиб и еще несколько парней – все это было грустно.

Похоронив павших, поредевшая дружина заболотского боярина Павла, как и уговаривались, сопроводила купца Тихона до Волыни и, получив расчет, отправилась в обратный путь – в родные смоленские земли. Снова скрипел под копытами снег, парни перешучивались – еще бы, заработали и головы не сложили, Бог миловал – а Окулко-кат бренчал себе что-то на гуслях. Наемник Митоха тоже что-то мычал себе под нос, радовался, грустил лишь один Ремезов, да и то недолго. Не вышло в этот раз с Субэдеем, так получится в следующий – эка беда! И нечего за ним в Венгрии да в Польше гоняться – куда удобнее на обратном пути встретить, или в низовья Волги-Итиля, туда, где будущая Орда раскинется, с купцами податься. Почему бы и нет?
Правда, может, никакого резонанса и не случиться – тоже ведь все вилами по воде писано. Однако ж что-то делать все равно надобно… как та лягушка, что, молоко в масло взбив, из крынки глубокой выбралась.

Глава 8
Донос

Декабрь 1240 г. Смоленское княжество 

До Смоленска добрались быстро – за десять дней, что и понятно – ехали-то почти налегке, не связанные обозом. Да и подморозило, замело снежком ручьи да болота. И все же, выйдя к Днепру, дружинники еще больше прибавили скорость, всем хотелось поскорее попасть домой, да, справляя дела, дожидаться веселья – светлого праздника Рождества Христова. Погода благоприятствовала: искрил на солнце снег, над головами всадников ярко голубело небо, а морозец стоял небольшой, за щеки да за нос не хватал, не вредничал.
Ремезов по пути размышлял обо всем помаленьку, больше же – о средневековых людях, с кем бог знает сколько еще предстояло жить. Во многом эти люди были близки, но во многом и непонятны – и на мир они смотрели совершенно иначе, и ко всему относились по-другому, хоть к той же человеческой жизни: эвон, налетели на обоз, на деревню орденские немцы, а на них опосля – татары. Многих поубивали-ранили, и что? Да ничего такого особенного, убитых схоронили, раненых, кого смогли – вылечили, кого не смогли, опять же – на погост, и никто ни о ком не переживал особо, не плакал. Средние века – человеческая жизнь почти совсем ничего не стоила, Бог дал – Бог и взял. Обычная простуда – и та болезнь иногда смертельная, ежели в пневмонию или в бронхит перейдет, не говоря уж о всякой там чуме, холере. Заговорами да травками антибиотики не заменишь, вот и мерли, в первую очередь, конечно – дети, да и взрослые-то до старости доживали редко.
Павел, наверное, и не заезжал бы в Смоленск, да дружинники настояли – уж больно хотелось привезти родичам гостинцы, уговорили боярина пустить на это дело целый соляной круг.
Целый!
Соляной!!
Круг!!!
Ремезов согласился легко – не понимал еще до конца всю цену соли, улыбался, радовался вместе со всеми, когда показалась за излучиной колокольня Троицкого монастыря, а за ней – в нескольких верстах, у Смядыни-реки – и Борисоглебский храм.
Сделав остановку, заглянули по пути к инокам, помолились, погибших помянули. Блюдя Рождественский пост, мяса не ели, пробавлялись все дни болтушкою из мучицы, да, малость оскоромясь – рыбою. Ну, что делать-то, не совсем же голодными домой из дальних краев добираться? Да пусть даже и не из дальних, впрочем, для кого как – для купца или наемника, как Митоха – из Смоленска в Менск – не расстояние, что же касаемо крестьян – смердов и прочих, – то для них и это даль несусветная, почти что край света.
Там, в храме Бориса и Глеба, боярин один был со свитою: чернобровый, пожилой – лет сорока – мужчина в длинной, крытой узорчатым аксамитом, собольей шубе. Все, молясь, на Павла посматривал искоса, потом, на улице уже, подошел:
– Не Петра ль Ремеза, боярина, сынок?
Ишь ты, узнал.
Павел не стал отпираться, признался – мол, он самый.
– А язм – Кречетов Иван, сосед ваш, – улыбнулся в бороду боярин. – О-от таким малым тебя еще помню.
Показал рукой – от земли на вершок, потом посмурнел:
– Мыслю, не ведаешь ты, Павлуша, о том, что батюшка твой, Петр Ремез-боярин – два дня уж как помер!
– Как помер?! – эхом откликнулся молодой человек, еще не зная, каким образом на сию худую весть реагировать.
С одной стороны, полагалось бы изобразить сыновнее горе, а с другой… все ведь знали, что отношения меж старым боярином и его юным отпрыском добрыми назвать уж никак было нельзя. И все же, наверное, лучше было бы лицемерить. Павел и хотел уж было закатить глаза да скорбно поджать губы, однако не дали:
– Да вот так, преставился батюшка твой Петр Ремез, – боярин перекрестился, оглянувшись на храм.
Ремезов поник головой:
– Пойду-ка, за упокой свечку поставлю.
– И то дело, – Кречетов одобрительно тряхнул бородою и, чуть подумав, справился: – А ты что ж, не у себя в Заболотьях?
– Да нет, – пожал плечами Павел. – Так, ездил тут по одному делу.
Большего, естественно, не сказал – зачем посторонним людям знать о его заботах?
– А братья-то твои, Анкудин с Питиримом, гонца в Заболотье послали. За тобой – на похороны позвать. Ай-ай-ай, – боярин почмокал губами. – Промахнулись. Хорошо хоть я тебя по случайности встретил, езжай-ка, брате, в Ремезово, к отцу – не с живым, так хоть с мертвым помиришься.
От такого совета деться было абсолютно некуда, пришлось поворачивать в родовую вотчину, правда, всех дружинников Павел с собой не взял – пущай себе едут домой, что им там, на чужих поминках делать? Оставил только Митоху – он все равно чужак, да Окулку-ката – тот сам с боярином вызвался, ох, и любопытственный же был человек! Так и поехали втроем – все лучше, чем одному-одинешеньку.

Большое – в пятнадцать дворов – село Ремезово, с деревянной худой церковью и укрепленной высоким тыном боярской усадьбой, встретило новых гостей колокольным звоном. Как раз поспели вовремя – в церкви творили молебен за помин души новопреставившегося Ремезова Петра, слуги старого боярина Павла узнали – проводили к амвону… Там он и встал, рядом с двумя молодцами – сутулым, седым – и толстощеким, кудрявым. Судя по тем отнюдь не отличавшимся особым добродушием взглядам, которые молодцы время от времени бросали на молодого боярина – это и были его родные братья, Питирим с Анкудином.
Как вскоре выяснилось, мыслил Ремезов верно: Анкудин оказался сутулым и седым, а Питирим соответственно – щекастым и кудрявым. Оба приветствовали младшего братца скупо, даже не поболтали за жизнь, Анкудин что-то хмыкнул, а Питирим лишь молча кивнул. Что ж, спасибо и на этом – те еще были родственнички!

Похороны прошли быстро и без особых эксцессов, если не считать профессионального горестного воя специально нанятых плакальщиц, за которых – как и за всю церемонию – пришлось заплатить в том числе и Павлу, о чем не преминули напомнить братья. Не вместе, каждый по отдельности подошел:
– Того-этого… на поминки б скинуться по-людски.
– Дай-ка, Павлуха, на похороны – не все ж нам с Анкудином.
– Полкруга соляного хватит?
– Смотря какой круг.
– Да вона!
Полкруга хватило с избытком, соль в те времена – валюта очень даже конвертируемая, почти как доллар. Павел, правда, подозревал, что братцы его обманули, вполне хватил бо и трети круга, может быть – и четверти. Ну да ладно, за-ради похорон усопшего батюшки…
Боярин Петр Онфимович Ремез – суровый, желтый с лица, мужик с огромной – во всю грудь – бородищей, даже лежа в гробу не вызвал у Ремезова никаких сыновьих чувств… как, судя по выражению лиц, и у братьев. Оба, кстати, явились на похороны-поминки с женами; супруга старшего, сутулого и тощего Анкудина, походила на старый речной буксир с покатыми бортами и толстой трубой – носом, спутница жизни среднего братца, Питирима, наоборот, напоминала обликом вяленую воблу. Обе даже не пытались выдавить из себя слезу – а зачем? Плакальщиц наняли – вот пусть те и плачут.
Пока прощались с умершим да ждали, покуда засыплют могилу, промерзли на суровом ветру, и, еле дождавшись, когда приглашенный из местной церкви дьячок прочтет молитву, ускоряя шаг ломанулись к усадьбе, где были уже накрыты столы, как водится – отдельно для мужчин, отдельно – для женщин. Вообще, жонкам в те времена воли не давали – рожай детей каждый год да за домом следи – вот и вся вольница. Иногда выйдет замужняя дама к гостям – так, показаться, закупоренная вся, почти как в парандже, только что лицо видать, а волосы убраны. Может, если б супружницам братовьев волосы-то распустить да приодеть по фигуре – так и ничего себе показались бы, однако, увы – не по правилам то, не по местным понятиям. С распущенными-то волосами замужней выйти – да все равно что голой!
За столом, на поминках, сперва сидели молча, поминали овсяным киселем с медовухою, опосля слуги и другую закуску принесли – холодец с кашей ячневой, капусту квашеную, соленые рыжики да грузди, с зайчатиной пироги, да три вида ушицы – налимья, щучья да осетровая. Всего-то три вида! Павел-то почти сразу наелся, да так, что едва отдышаться мог, однако ж по шепотку, шелестевшему промеж других гостей, понял, что стол-то, оказывается, был так себе – бедноватый.
– Пожадничали хозяйки-то, – хватанув кружицу медовухи, доверительно поделился с Павлом сосед по лавке – грузного вида мужик в синей поддеве доброго немецкого сукна. Про «доброе сукно» он, кстати, сам и сказал – похвастался, типа как раньше, в СССР, обыватели любили бахвалиться – «а у нас югославская стенка», «а у нас машина»… А глупни точно так же – а у нас «Лексус», «жип»… Вот и эти, средневековые туда же – «доброе немецкое сукно».
– За двух девок-челядинок целую штуку выменял, – смачно пожирая капусту, продолжал хвастать сосед. – Доброе сукно, доброе – век носи, не сносить!
– А как же, доброму человеку – и платье доброе, – подольстился к соседу Ремезов.
А почему б и не поддержать разговор? Заодно и про братовьев выспросить.
После выпитого хмельного гости уже и совсем позабыли, по какому поводу они все здесь собрались: кто-то жрал в три горла, кто-то рыгал, кто-то смеялся, а вот в дальнем углу гнусаво затянули похабную песню про трех «бляжьих жонок».
Веселая оказалась песня, в иной момент Павел с интересом послушал бы, но пока был занят – соседа расспрашивал. Тем более что хлебали они налимью ушицу из одной миски, а холодец – блюдо на пятерых-шестерых – кто дотянется, отдельной тарелки ни у кого не было, не те времена. Звали соседа – Микола Хрястов, и был он, как понял Ремезов, «вольным слугом», но гордо именовал себя «боярином», только что «корочки» не показывал за неимением таковых, типа «помощник депутата Государственной думы» или «начальник Следственного комитета». С лица не особо видный – обычное такое, вполне нормальное, с куцей бороденкой, лицо – боярин Хрястов поболтать очень даже любил, видать, совсем одичал в своей деревеньке за лесами да за болотами, и теперь рта не закрывал, Павел только успевал слушать да время от времени, прикладываясь к кружке, направлять беседу в нужное русло. И много чего узнал!
Оказывается, его родные братцы, пользуясь тяжелой болезнью отца, уже давным-давно поделили промеж собой и его земли, и людишек, и даже утварь кухонную. И это было вполне по-русски, в Западной Европе, к примеру, такой фукус бы не прошел – там действовало правило «майората» – все наследство доставалось старшему сыну, а все остальные – свободны.
Делили – буквально каждый ухват – вовсе не по-братски – до междоусобной войны доходило, даже князь смоленский Всеволод Мстиславич вмешивался, охолонивал. Но вот поделили все ж таки, договорились, кому что… Младшего братца, конечно, в расчет не приняли. А на что ему? Молодой ишо, и так перебьется. Кстати, а Заболотица-то – батюшкина деревенька – и по какому праву ею Пашке владеть? Ему и княжьих выселок хватит! Впрочем, и их можно того… прибрать…
– Так что ты, Павлуша, братцев-то своих пасись, – дернув кадыком, по-свойски предупредил Хрястов. – Кабы они у тебя земельку не отобрали.
Павел выпятил грудь:
– Пущай попробуют! Чай, и я не в поле найден – повоюем, посмотри еще, кто кого?
– Не, Павлуша, воевать им с тобой несподручно – князь же предупредил строго-настрого, чтоб никаких смут! Если только наймут кого… Да и то навряд ли – больно уж жадны оба.
Гости все время за столом не сидели – то и дело выходили на улицу, развеяться, а кое-кто периодически заваливался спать либо прямо тут, в трапезной, либо в горнице, либо – чаще всего – в людской. Долго, впрочем, не задержались – почившего боярина, как и его сыновей, никто особенно-то не жаловал, да и угощенье скоро закончилось. Тем более старшие Ремезовы-братцы всем своим угрюмым видом словно бы говорили гостям – а не пора ли и честь знать?
Еще и смеркаться не начинало, а половина трапезной опустела, а немного погодя убрались и оставшиеся гости – тех, кто уже успел упиться, под руки утащили в сани слуги. Распрощался и Микола Хрястов:
– Здрав буди, Павлуша, не бедствуй! Может, когда и свидимся.
Павел вышел проводить нового своего знакомца, даже рукой помахал вослед саням, а когда вернулся обратно в трапезную – за столом уже и не было никого, лишь в дальнем углу храпело вконец упившееся никому, видимо, не нужное, тело.
– Опочивать не хочешь ли, господине? – сладеньким голоском осведомился вьюном проникший сквозь приоткрытую дверь кривобокий, небольшого росточка, человечек со сморщенным и каким-то желтым, словно у гепатитного больного, лицом.
А, может, и в самом деле – больной. Не заразил бы!
Молодой человек инстинктивно попятился и громко спросил:
– А ты, вообще, кто?
– Тиун боярина помершего. Олексой зовут, – тряхнув реденькой бороденкой, мужичок, кренясь на левый бок, повернулся к двери и, угодливо изогнувшись, молвил:
– Идем, господине, опочивальню твою покажу.
– Постой! – подозрительно сверкнул глазами боярин. – А слуги мои верные где?
– Слуги? А, один с бородищей и гуслями, другой – с мордой ровно сундук?
– Ну да, эти, – Ремезов невольно улыбнулся – тиун-то оказался вовсе не дураком, все верно подметил. – Так где они?
– Так в людской или на кухне, где им еще быть, господине?
– Хорошо, – мотнул головой боярич. – Говорить с ними хочу… А уж опосля – спать. Да! Братцы мои где, уехали уже?
– Не, господине, тут. Боярские опочивальни заняли, по старшинству, а уж тебе, не гневись, в гостевой стелено.
Павел махнул рукой:
– В гостевой так в гостевой. Ладно, веди к слугам.
Он все ж сильно запьянел, и вот только сейчас, вечером, это почувствовал: голова этак приятственно кружилась, ноги слегка заплетались, а на лицо так и норовила наползти самая дурацкая улыбка.
Хорошо хоть Окулко-кат с Митохою нашлись быстро, правда, не в людской, на кухне, у печки. Окулко, тихонько звеня гуслями, веселил кухонных девок, наемник же, сноровисто работая большой деревянной ложкою, с аппетитом дохлебывал прямо из котла остатки щей.
– О! – завидев боярина, опустил гусли палач. – Вот и господине наш! Какие указания-приказания будут?
– Да какие… – скосив глазом на девок, пожал плечами молодой человек. – Вижу, разместились вы неплохо, с удобствами. Переночуем, да завтра с утра – домой.
– Вот и славно, боярин, – дохлебав, наконец, щи, Митоха поставил котел на пол и, вскочив на ноги, прошептал Павлу на ухо: – А за брательниками твоими, господине, я б проследил. Не нравятся они мне что-то!
– Мне и самому не нравятся.
Да, вот уж достались родственнички – словом с братцем молодшим не перемолвились, так, цедили что-то брезгливо через губу.

Гостевая опочивальня Ремезову неожиданно понравилась – пусть небольшая, зато уютная, – а с этим в средневековье были большие проблемы – то дуло изо всех щелей, то жарило, то дым глаза ел.
Небольшое слюдяное оконце выходило… бог знает, куда оно выходило, снаружи уже стемнело, и сквозь тонкие пластинки слюды уже сложно стало хоть что-нибудь разглядеть. На широком подоконнике стоял небольшой сундучок – пустой, как немного погодя убедился Павел. Напротив широкой с не шибко толстой периной, лавке, застеленной лоскутным покрывалом, расставил кряжистые ножки неширокий стол, на котором стоял тяжелый шандал с тусклой свечою, в мерцающем свете которой шарились по углам темные глубокие тени. И это тоже придавало комнате своеобразный уют, тем более что Ремезов с детства не любил слишком яркого света. Одна из стен гостевой представляла собой обмазанную глиной печку, топившуюся из соседнего помещения, и сейчас источавшую приятное томное тепло. Пожалуй, даже можно сказать, что в опочивальне было жарковато.
Поставив на стол принесенный с собою кувшин с квасом – «буде, господине, захочешь пить», – кривобокий тиун, поклоняясь, удалился.
Кружку забыл – стаскивая рубаху, незлобиво подумал Павел и уж собрался было загасить свечу да укладываться спать, как вдруг в дверь тихонько постучали. Скорее всего тиун – кружку принес.
Так и вышло – принесли кружку. Только не тиун, а юная чернобровая особа с толстой девичьей косою и в длинном безрукавном платье поверх белой полотняной рубахи. Голову девушки прикрывала широкая повязка с вышивкой, и эта повязка, и платье казались весьма простенькими, без всяких особых излишеств – одна только вышивка, никаких тебе жемчугов, злата-серебра, самоцветов. На тонких девичьих запястьях синели браслетики – дешевенькие, стеклянные.
Прислуга. Холопка или – вернее – челядинка. Симпатичная, тут уж ничего не скажешь, личико приятное, золотая коса, глаза большие, карие, с отражавшимся в них огоньком свечки. Словно золотистый чертик плясал.
Улыбнувшись, девушка поставила кружку на стол и снова поклонилась:
– Велено тебе, боярин, постелю нагреть.
– Постелю?
Павел недоуменно хлопнул глазами, а дальше уже и вовсе, мягко говоря, удивился – когда девушка, ничуть не смущаясь, скинула с себя платье, а вслед за ним и рубаху. Пухленькая, большегрудая, сильная – настоящая русская Венера.
– Эй, эй, ты что делаешь-то… – начал было Ремезов, да тут же и заткнулся: скользнув в постель, девушка прижалась к нему всем своим горячим телом, с жаром целуя в губы.
Молодой человек и не сопротивлялся – еще бы! Раз уж тут так принято, чтоб гостей девками угощать… очень хороший обычай, о-о-чень…
Целуя девичью грудь, Павел совсем скоро и думать забыл – где он и с кем. Просто наслаждался неожиданно свалившейся любовью, прижимая к себе крепкую и ласковую деву. Какие у нее были глаза! Грудь! Бедра…
Незнакомка тоже завелась уже, задышала шумно и томно, дернулась… застонала…
И оба воспарили в такую высь, откуда потом очень не скоро вернулись. Или это просто так казалось, что не скоро…
– Господине, а ты про Литву поганую знаешь?
– Немного.
– Расскажешь мне?
– Если хочешь… Тебя хоть как звать-то, красавица?
– Настена.
– Хорошая ты, Настена… Знаешь о том?
– И ты, господине – ласковый… И много чего умеешь, от чего… – девчонка неожиданно зарделась. – От чего так хорошо, аж до сих пор голова кружится.
При таких словах Ремезову и самому любопытно стало – чего ж он такого умеет-то? Ну, ласкал, целовал, гладил… вроде, как всегда, а вот, поди ж ты – ублажил женщину, аж сомлела вся… до сих пор еще млеет.
Увы, млела Настена недолго – не дали, застучав в дверь, позвал мерзким голосишком кривобокий Олекса-тиун:
– Настена, эй, дева! Братец к тебе, погостить.
Погостить… Ремезов не удержался, хмыкнул, глядя, как выскользнувшая из постели девчонка резво натягивала рубаху. Погостить… это ночью-то? Правда, сейчас, пожалуй, еще вечер – часов восемь, девять – детское время. Однако по здешним понятиям – самая что ни на есть ночь. Вечер – этого когда солнышко только что село, и когда сумерки блестят, фиолетятся, а уж ежели совсем темно – ночь.
– Братик мой молодший – ловчим у нас, – прощаясь, пояснила Настена. – Зимой на заимке дальней живет, на усадьбе гостит редко. Ой! – девчонка вдруг хлопнула в ладоши и засмеялась. – Чай, гостинец привез! Рябчика вкусного или зайца… Посейчас и сготовим на кухне с девами – наедимся!
Во! Уже и о любви забыла – поесть б рябчика! Даже не поцеловала на прощанье, лишь поклонилась в дверях, да тут же и выскользнула. Ну, понятно – брат с заимки приехал, гостинцев привез.
Ушла. Словно и не было ничего. Лишь свечка, потрескивая, горит, тает. И еще интересно, с чего бы это Настена про Литву спрашивала? Может, родичи там у нее?
Приподнявшись на ложе, молодой человек подул на свечу – загасить. Пламя дрогнуло, заскворчало, однако не погасло а, наоборот, разгорелось еще сильнее. Чертыхнувшись, Павел поднялся на ноги… и тут же юркнул обратно под покрывало – в дверь снова постучались. Интеллигентно так, негромко… однако – настойчиво.
Эх, надо было на крючок запереться – а то ходят тут всякие, спать не дают! Поди, тиун за какой-нибудь надобностью – кто же еще-то?
– Господине, можно к тебе?
Нет, не тиун – голос женский.
Настена вернулась!
– Ну, заходи, сделай милость.
Скрипнула дверь. Дрогнуло пламя. Переступив порог, поклонилась закутанная в накидку фигура. Нет, на Настена, но тоже юная девушка – правда, чуть повыше ростом, темненькая, смуглая даже.
– Ты, девица, кто?
Вспыхнул в темных очах огонь… на устах заиграла улыбка:
– Я – Ксения. Настены вместо – постельку погреть.
Ах, вон оно что!
Молодой человек уже ничему не удивлялся. Погреть так погреть. Откинул покрывало да пригласил:
– Заходи. Квасу будешь?
– Потом.
Сбросив с плеч покрывало, девушка стянула через голову рубаху и бросилась в постель. Смуглая, грациозная, словно пантера, она чем-то напомнила Ремезову Полину. Такая же стройненькая, такая же грудь, упругая, небольшая, с темно-коричневыми, быстро твердеющими под умелыми пальцами Павла сосками. Черные, с ярко выраженной рыжиной, волосы, сверкающие антрацитовые глаза с лукавою поволокою, смуглая кожа, над верхней губою – еле заметный золотистый пушок…
А эта, пожалуй, покрасивее Настены будет! Правда, смотря на чей вкус.
Павел провел рукой по талии и бедрам девушки, погладил спину, привлек, прижал к себе… поцеловал… Ксения с жаром откликнулась, обняв молодого человека за плечи… Какая у нее кожа! И тонкий стан – позвоночник можно прощупать, и лопатки… плечики… Ах…
Сладострастно прикрыв глаза, девушка застонала, выгнулась, закусив нижнюю губу…
Ах, девки-девки… И где же ваша девичья честь? Где достоинство? Впрочем, какая может быть честь у рабыни? Какое, к чертям собачьим, достоинство? Что уж о средневековье говорить, когда в России и в девятнадцатом веке вовсе незазорно считалось барину с крепостными девками баловаться да гостей ими угощать. И какое достоинство было у крепостных, которых – кто попало и во все щели? Как и сейчас – весь российский народ.
Ох, как она застонала! Вот это стон, вот это страсть, вот это…
– Ах, милый господин, – изнемогающая и даже чуть побледневшая дева погладила расслабившегося Павла по груди. – Какой ты… Как мне было…
– Тсс! – Ремезов провел пальцами по пухлым девичьим губам. – Не говори много… лежи… Хочешь, я тебе спинку поглажу?
– Очень хочу, господине.
– Тогда повернись… Так?
– Так, господине… та-ак… та-ак… Какие у тебе нежные руки… а-а-ах…
Нагнувшись, Павел поцеловал Ксению в шею, нащупав руками грудь, чуть сжал пальцами соски, прошептал:
– Не называй меня господином, ладно? А ну-ка… приподнимись… мы ведь сейчас с тобою на равных, да?
– Да, мой… да! да! да-а-а-а-а!!!
Любовники вновь сплелись в единое целое, и Павел улетел в сияющие облака, целуя девичьи плечи… Какое это было блаженство, какое наслаждение – вот так заняться любовью с кем-то неожиданно заглянувшим на слабый огонек свечи. Чего никак не планировал, не ожидал. Погрузиться в антрацитовые эти глаза, нырнуть с головой в омут – так бы там и остался, Боже… в этом искрящемся негой и страстью водовороте любви!
Да уж, внезапно вспыхнувшая страсть захлестнула боярина, он уже не владел собой, крепко обняв деву за талию, ощутив в своих руках трепетно-грациозное тело… теплую, смуглую, с золотистым отблеском, кожу, темную полоску позвоночника, упругие ягодицы, нежные ямочки на пояснице…
Ах!
И жар! Пылкий всепоглощающий жар нахлынувшей на обоих любовников страсти. И что с того, что Ксения была челядинкой-рабой, а он – господином?
– Ах… ах… Ах!!!
– Ты знаешь, мне давно уже ни с кем не было так хорошо, – честно признался Ремезов. – Ты очень славная, Ксения. Очень!
– Ты тоже, мой го…
– Тсс! Какие у тебя нежные руки… Ты очень, очень красивая!
Девушка улыбнулась:
– Многие говорят – для красоты я слишком худа, гос… милый.
– Нет! Что ты, не слишком! – встрепенувшись, молодой человек тут же сник и тихо спросил: – Ты – раба?
– Из челяди, – коротко кивнула Ксения. – Отец отдал меня за долги, сначала – в закупы, а потом, когда не смог выплатить, старый боярин сделал меня невольницей, сенной девкой. Знаешь, я на батюшку не в обиде – в семье дюжина детей, всех кормить надо. А тут хоть я пристроена, да и долг боярин списал.
– Да уж, хорошо ты пристроена… Слушай, я могу чем-то помочь?
Повернув голову, девушка посмотрела на Ремезова с большим удивлением:
– Помочь?
– Ну, да. Выкупить тебя, и…
– И сделать своей наложницей? Жениться на мне ты не сможешь… увы… Такова жизнь.
– Пусть так, – согласно кивнул Павел. – Но ты обретешь свободу.
– И куда я пойду?
А вот на это молодой человек уже ничего не мог ответить. Действительно – куда?
– И все же я дам тебе кое-что… Вот, возьми!
Спрыгнув на пол, молодой человек отвязал от пояса кинжал с украшенной жемчугами ручкой, что приобрел в Менске или еще где-то в пути. Ножны тоже были богатые, золоченые.
– Бери, бери, что смотришь? Может и пригодится – вещь недешевая. Найдешь, где спрятать?
– Найду! Только… Господин, я не могу остаться с тобой до утра – так уж принято. И… – Ксения вдруг замялась. – Я должна спросить тебя про орденских немцев…
– Про кого спросить?
– Не спрошу! И… мне пора. Прощай, боярин, и не держи зла. И еще – опасайся своих братьев!
Одевшись, девушка выскользнула прочь. Скрипнув, затворилась дверь. Свечной огарок оплыл, догорая, а вот и погас, истекая тоненькой струйкой дымка. За окном заметно посветлело – что, уже утро? А ведь так и не поспал. Да и черт с ним, со сном, ведь – Ксения… Настена… Эх, девы, девы…

На рассвете Ремезов со своими людьми покинул усадьбу покойного батюшки, уехали по-английски – не прощаясь, да и с кем было прощаться-то? Родные братцы знать младшенького не желали, не захотели парой слов перекинуться. Ну, и черт с ними, была нужда!
Стоял небольшой морозец – градуса три-четыре от силы, по присыпанной снежком дорожке мела поземка. Желтое зимнее солнышко то скрывалось за палевыми облаками, то вновь показывалось, озаряя золотистым сиянием тянувшийся вдоль санного пути сказочно-снежный лес.
– Анкудин плотненьких девок любит, – нагнав боярина, с усмешкой докладывал Митоха, – У него все сенные – пухленькие, не знаю, как жена на то смотрит. Хотя – а что ей поделать-то? Разве что челядинок тех изводить – вот и изводит. Которую сама побьет, которых – в сеннике слуги плетьми потчуют, причина всегда сыщется.
Павел согласно кивнул:
– Понятно. Случайно, девицы Настены средь челядинок Анкудиновых нет?
– Настены? – наемник потупился. – Имен, извиняй, господине, не спрашивал. А надо было?
– Да ладно, – молодой человек расслабленно отмахнулся. – Что о Питириме узнал?
– Питирим похитрее старшего, он супротив тебя и мыслит поболее.
– А девки у него каковы?
– Тощие да смуглявые.
О, как! Ничего не сказав, Павел покачал головой – вот вам и Настена, вот и Ксения… постельку погреть – ага! Наверняка братцами девки подосланы. Зачем? То пока неясно.
Причем старший из братьев, Анкудин, послал свою девчонку первым… Однако Питирим и впрямь оказался хитрее – переиграл. Эх, Ксения, Ксения… Впрочем, а что ее винить-то? Лицо подневольное, не своей волей живет – хозяйской.
Однако чего же братцы хотели? Да того же, чего и он сам, Павел, о них – вызнать побольше. Вызнали? Да не особо, с обеими девками молодой человек не секретничал, ничего такого этакого не говорил – да и что мог сказать-то? Разве что признаться, что он – кандидат физико-технических наук.

Недалеко от Смоленска, у большого храма монастыря на Протоке, путники, перекрестившись, повернули на юг, к дому. Ехали не торопясь, в охотку, в свое удовольствие – благо к обеду и небушко серое рассупонилось, заголубело, и солнышко заблистало, глаза слепя. Хорошо!
Ближе к полудню спешились на лесной опушке, перекусили прихваченными запасливым Окулкой припасами, малость отдохнули и только было собрались ехать дальше, как позади, на дороге, послышался приглушенный стук копыт. Кто-то мчался.
Митоха, не дожидаясь приказа, выхватил из-за пояса саблю, тяжелую, с легким изгибом. Окулко подбросил в руке палицу, Павел схватился за меч.
– А, может, в лесочке схоронимся? – высказал дельную мысль Окулко-кат.
Наемник зло сплюнул:
– Не схоронимся – по следам сыщут. Эх… вскачь надо было! Может, и оторвались бы… если там не татары, от тех бы конно не скрылись.
Впрочем, гадали недолго – буквально через несколько секунд на опушку вынеслись всадники – окольчуженные, с мечами, с копьями со щитами червлеными, на высоких шлемах играло солнце.
Всего их было около дюжины, а впереди – смутно знакомый юноша с круглым красивым лицом. В богатом, подбитом соболями, плаще поверх серебристой кольчужки, на голове не шлем – шапка бобровая с аксамитовым верхом.
Где-то этого парня Павел уже видел… только вот – где? Да-а-а… а вот у этих людей – память на лица куда более совершенная, раз в жизни человека увидят – потом могут и через несколько лет вспомнить.
Завидев Ремезова, круглолицый неожиданно улыбнулся:
– Заболотский боярин Павел, вольный слуга?
– Ну, Павел… – молодой человек все еще смотрел на воинов настороженно.
Те, впрочем, никакой агрессии покуда не проявляли.
– Язм Михаил, князь, – запросто напомнил юноша. – Забыл, что ли?
А ведь точно! Ремезов стукнул себя по лбу – ну, конечно – князь! Ведь недавно совсем виделся с ним в детинце. Михаил, да – троюродный племянник старого князя Всеволода Мстиславича… Михайло… Михайло…
– Здрав будь, светлый княже Михайло Ростиславич.
– И ты здрав будь, боярин, – с достоинством кивнул князь. – Крутить не буду – за тобой еду, велением дядюшки мово Всеволода.
– За мной? – Павел удивленно моргнул.
Вот как! Сам князь – пусть и молодший – за ним послан! Интересное дело – что же такое случилось-то?
– Что за тобой – не ведаю, вот те крест, – сняв шапку, Михаил Ростиславич размашисто перекрестился. – Одначе дядюшка тебя, боярин, видеть желает.
– Желает – съездим, – пожал плечами Ремезов. – Тут и ехать-то всего ничего. Ишь ты… – тут молодой человек не удержался, съязвил: – Целого князя прислали!
– То для порядку, – князь Михайло поворотил коня. – Что б ты зря глупостей каких не натворил. А то нагнал бы тебя сейчас незнамо кто – и что? Ты б ему вот так сразу поверил?
– Неглупо, – хватая узду, согласился Ремезов. – Что ж – в Смоленск так в Смоленск. Людей своих с собой взять можно?
– Бери, – глянув на Окулку с наемником, князь махнул рукой. – Только быстрее поскачем – к обеду в хоромы попасть хочется.
Михаил Ростиславич был приветлив и вежлив, улыбался, похоже, ничуть не тяготясь порученным ему делом – действительно, если б послали обычного десятника или сотника – кто знает, не дошло бы до крови?
А так… Молодшего князя Ремезов знал и ему верил. Раз уж сам Всеволод Мстиславич – сюзерен верховный – зовет, так как можно ослушаться? Не по понятиям, не по закону.

Приехали быстро – что тут скакать-то? – верст семь-десять. Миновав грозные ворота детинца, спешились.
– Ты, тут, во дворе, постой, – обернувшись, распорядился Михайло. – А я пойду, доложу князю.
Взбежал по крыльцу по-мальчишески быстро, вприпрыжку, исчез за дверями…
И тут же, не прошло и пары минут, выскочил на двор – судя по одежке – не простой слуга, а дворецкий, тиун:
– Кто тут заболотский боярин Павел, Петра Ремеза сын?
– Ну, я.
– Светлый князь Всеволод Мстиславич пред очи свои требует!
Требует – сходим. Хмыкнув, Павел бросил поводья коня Окулке и быстро зашагал вслед за тиуном, миновав оружную стражу в ярко блестевших кольчугах и с миндалевидными, старинного образца, щитами. С такими только в княжьих палатах и стоять – тяжелы больно, нынче-то щит совсем другой пошел – куда как легче, треугольный, без навершья круглого – да и зачем оно, коли лицо кольчужная бармица прикрывает, наносник с полумаскою, либо вообще – личина зверская – страх на врагов нагонять.
Старый князь встретил заболотского боярина сурово: сидя в высоком кресле та-ак свернул очами, благо что не рыкнул.
– Павел, Петра Ремеза покойного – молодший сынок?
Нет, папа римский!
Павел сдержанно поклонился:
– Язм.
– В переветничестве тебя, Павел, неведомый доброхот обвиняет! – сдвинув брови, резко сказал князь. – Меч сыми… В остроге пока посидишь, до суда.
– В переветничестве? – молодой человек машинально отвязал от пояса ножны, протянул подскочившему воеводе – дородному Емельяну Ипатычу. – И к кому ж я переметнулся?
– О том, боярин, на суде узнаешь, – дернув реденькой бороденкой, Всеволод Мстиславич недобро прищурил свои и без того узкие глазки, от чего стал похож на татарского мурзу. – А покуда, до суда, в острожке посиди да подумай. Либо повинишься… либо…
– А, может, оправдаюсь еще? – взволнованно перебил Ремезов. – Кляузы-то гнусные всякий мастак слать. Может – брешет доброхот тайный, как сивый мерин?
Князь неожиданно ухмыльнулся:
– Может, оно и так. А мерин – не брешет, ржет, то пес – брешет. Ну, инда посиди, подумай…
Всеволод Мстиславич махнул рукой, и к опальному боярину тут же подскочили двое дюжих молодцов с секирами на плечах.
– То тебя до острога проводят.
Поникнув, как и положено, головой, арестованный послушно заложил руки за спину – а что тут было делать-то? Кинуться, махнуть ближайшему воину в морду, да бежать? Ага… как же. Далеко не убежишь, чай – жизнь, не боевик голливудский.
– Князь! – уже на пороге обернулся Павел. – А в чем меня обвиняют-то?
– То в остроге узнаешь, – властитель Смоленска почмокал губами. – Голодом морить тебя не будут одначе… Но денька два посидишь.
Посидишь… вот это дело – с похорон да сразу в острог.
– Княже… там, во дворе, люди мои…
– Людям твоим сказано – пущай в городе ждут. А ежели надумают в бега податься – значит, вместе с тобой виноватые.
Что ж – и тут недурно придумано. Действительно, коли сбегут Окулко с Митохой, так сразу ясно – не зря их боярин в злом умысле обвинен.

Располагавшийся в дальней башне детинца острог оказался обычной горницей, только слегка темноватой и маленькой, однако же – теплой, с печкой – точнее, ее частью – отапливаемой с соседнего помещения. Судя по всему, узилище сие предназначалось вовсе не для простолюдинов, а для важных особ… типа вот – боярина-переветника Павла, Петра Ремеза сына, Заболотского.
Слава Богу, или, скорее – старому князю, муками неизвестности узник страдал недолго. Во дворе, за маленьким – едва кошке пролезть – оконцем, только еще начинало темнеть, когда снаружи, в дверях, скрипнул засовец.
Павел приподнялся на лавке…
– Здрав будь, боярин.
Вежливо поздоровавшись, в темницу, в сопровождении двух дюжих слуг – один с горящей в бронзовом поставце свечой, другой – с деревянным полукреслицем-стулом – вошел сутулый худой монах… точнее говоря, Ремезову так показалось, что монах – исхудавшее лицо, черная, длинная и узкая, борода, высокий лоб с большими залысинами – тип вполне аскетический, правда, если присмотреться, так видно, что все ж таки не монах – мирянин: и одежка не монашеская, разве что – длинная, да только из хорошего и недешевого сукна, и поясок узорчатый, и на шее тускло блестит серебром цепь. Не, не монах – ярыжка, порученец княжий – ну, кто еще мог быть-то? Видать, послан допрос вести, проводить, как не преминула б заметить острая на язычок Полина – «следственные действия». Вообще-то, в служебные дела любимой женщины Ремезов никогда не вникал, но кое в чем разбирался – прорывалось иногда и в старшем следователе прокуратуры – Полине – желание что-нибудь рассказать. И тогда уж – хочешь не хочешь – слушай.
Так вот и этот был – следователь, ярыга по-здешнему.
Поставив поставец со свечкой свечку и стул, слуги удалились, и ярыжка, усевшись, важно положил руки на стол и вдруг неожиданно улыбнулся:
– Знаешь, боярин, почему ты не в холодной, а здесь?
– Интересно, почему же? – вскинул глаза молодой человек.
– Потому что Михайло Ростиславич-князь на тебя виды имеет, – не стал ходить вокруг да около ярыжка. – На тебя, на воинство твое… слыхали, слыхали про твою дружину! Вот и князь молодший велел как следует во всем разобраться, и, если не виноват, так побыстрей тебя отпустить.
– Да в чем меня обвиняют-то? – умоляюще сложив руки, узник вскочил с лавки. – Скажи, добрый человек!
– Скажу, – степенно покивал «следователь». – За тем и явился. Язм – Тимофей, Орефьев сын, князя старшого Всеволода Мстиславича дьяк!
Дьяк! Ах, вон он что! Бюрократ, короче.
– А имали тебя, потому что донос имеется!
– Донос? – Павел изумленно отпрянул и нервно расхохотался. – Я, кажется, догадываюсь, кто его написал… Наверняка – братья мои, Анкудин с Питиримом, так?
Дьяк Тимофей покачал головой:
– Нет, господине, не так. Донос на тебя некий Олекса Кривобок написал, батюшки твово покойного тиун.
– Олекса?! – вскинул брови молодой человек. – Вроде нам с ним делить нечего… Ага! Братцы его подкупили, не иначе! Ух, глоты…
– На братьев улики есть? – деловито перебил дьяк.
– Улики? У меня лично нет, но… Если этого Олексу-тиуна допросить как следует, то…
– Допросим, – Тимофей успокоительно тряхнул бородой. – Это уж как водится – доносчику первый кнут. Завтра же и допросим. Покуда же в доносе показано, будто ты, боярин, хвастал, будто с литовским князем Аскалом нехудо знаком, и что будто бы тот литвин, смоленским князем восхотев сделаться, тебя притом не забудет.
– Оскал какой-то… – выслушав, обиженно пробурчал молодой человек. – Ничего не понимаю! Их пальца все это Олекса чертов высосал, придумал!
– Да нет, господине, не придумал, – дьяк прищурился и, поплевав на пальцы, снял со свечи нагар. – То на тебя девка сенная Настена сказывала, и тиун в то время под дверью был – услыхал. Девка и под кнутом подтвердила всё.
Павел нервно хмыкнул:
– Та-ак! Значит, что же – я к литовцам переметнулся?
– К Аскалу-князю, – невозмутимо подтвердил Тимофей. – А еще – к орденским немцам, но про то только тиун заявил, а девка сенная не подтвердила.
Ксения… кто же еще-то? Ну да – недаром же она странно так себя вела: мол, про немцев тебя должна спросить… Ремезов не обратил тогда внимания – почему «должна», кому? А вот оно что, оказывается! Настена – пухленькая, явно старшим, Анкудином, подосланная – показала про литвина, а Ксения – не решилась… или не захотела. А как так? Ведь, если ее Питирим послал, то…
– Сбегла, честно сказать, девка-то, – доверительно признался дьяк. – Ну, та, что про немцев тиуну показывала – мол, ты, боярин, с имя дружбу водишь. Сбегла…
– Ну, так и хорошо!
– Ошибаешься! – следователь повысил голос. – Объявился у нас еще один доносчик – некий Охрятко-изгой. Мы его кнутом пытали – думали, лазутчик чей – вот он на тебя и показал.
– Вот сволочь! – в сердцах выругался Ремезов. – Ну, и мне как теперь быть? Как вину-то свою оспорить?
Дьяк улыбнулся:
– Думай, господине боярин. Мысли – кто за тебя показать может? И против тиуна, и против Охрятки-изгоя. Кто?
– Подумаю, – хмуро пообещал Павел. – Обязательно подумаю, вот только соберусь с мыслями.
Кивнув, княжий дьяк Тимофей удалился, не позабыв прислать слуг за стулом и свечкою. Они же, слуги, заодно принесли и покушать, чему узник очень даже обрадовался, поскольку последний раз перекусывал еще днем, да и то так, слегка. То, что принесли сейчас, по местным меркам тоже считалось «слегка» – полкаравая ржаного, недавно испеченного, хлебушка, мягкого, с хрустящей и тающей во рту корочкой, да к нему крынку хмельного кваса – немного, литра два – да ячневую, с кислым молоком, кашицу – всего-то одну тарель, да половинку печеной стерлядки, да хариусов жареных, да севрюжий бочок, копченый осетриный хвост, надо сказать – изрядный.
Все это Павел не съел, конечно же, а вот кваску хмельного выпил с большим удовольствием, намахнув сразу из кувшинца – треть, а уж потом потягивал себе потихонечку. Слава Господу, голодом его тут морить явно не собирались, да и пытки не применяли… пока? Однако ж и обвинение… Предатель! Ну, надо же – с каким-то литвином стакнулся… или с немцами. Так с немцами или с литвином? Те друг друга на дух не переносили, так что служить сразу двум – это почище знаменитого Труффальдино из Бергамо будет.
Братцы! Братцы за всем этим стояли – к бабке не ходи! Стал бы тиун наушничать, первый кнут получать, ага – себе дороже. Небось, подговорили браты-акробаты, чтоб им ни дна, ни покрышки. И девок… девок-то своих, заранее присмотренных, подослали, Анкудин – пухленькую Настасью, а Питирим – Ксению. Эх, Ксения, Ксения… Сбегла, говорят… интересно – куда? Даже не «куда», а «к кому» – тут так вопрос ставить надо, просто так, в никуда в эти времена не бежали – не выжить. Значит, заранее кого-то присмотрела Ксюша… не дура, не дура, что и сказать.
Однако и пес с ней – как же самому-то теперь быть? Обвинения – солидные, послухи – есть, и ведь не скажешь, что на пустом месте – разговор то с Настенной о литве – был, правда так, пара фраз или даже меньше, – но ведь что-то такое произнесено, сказано. Значит – и свидетельствовать можно, а Павел и не упомнит – что он там конкретно, будучи навеселе, говорил.
Теперь вот доказывай, что не верблюд. Хорошо хоть от молодшего князя поддержка… виды, мол, тот имеет на Ремезова, да на дружину заболотскую. Видать, воевать с кем-то собрались – с татарами? Похоже на то, с кем еще-то? Да хоть с кем: с теми же литовцами, поляками, немцами, новгородцами, черниговцами… всех возможных перечислили? Нет, пожалуй, не всех. Много еще! Была бы землица, а враги сыщутся. Как вон у Павла – родные братцы, сволочуги, как оказалось, те еще.

Так ничего толком и не придумав, Павел собрался уж было спать – вытянулся, закрыв глаза, на лавке. Чтоб сон скорей пришел, попытался что-нибудь приятное вспомнить – как года три назад с Полиной в Париже отдыхали. Нотр-Дам, Новый мост, Шатле, Ле Аль – рынок, сиречь – бутики, магазины. Там у Полины кошелек и сперли – то же еще, старший следователь! Тьфу… Нашел что вспоминать, очень приятно.
Перевернувшись на другой бок, молодой человек начал думать про другое, про то, как они с Полиной первый раз… В чем она тогда одета была? Джинсики узкие синие, белая блузка… Бюстгальтера не было… Нет! Был. Что же он, Павел, тогда расстегивал так неловко, что застежку сломал? От волнения…
Черт! И тут не очень приятно. Бюстгальтер Ремезов, кстати, потом сразу на другой же день подарил, реабилитировался, даже не один бюстгальтер, а целый комплект нижнего белья революционного ярко-красного цвета… Как раз на седьмое ноября – что еще подарить-то?
Усевшись на лавке, узник нашарил стоявший на столе кувшин, выпил… весь и допил, вытер рукавом губы, хмыкнул – гляди-ка, уже и привычки местные появились, разве ж раньше можно было представить, чтоб, скажем, в ресторане – и рукавом…
Снаружи снова лязгнул засов – Павел вздрогнул, показалось, будто бы выстрелили из пушки. Сердце неприятно екнуло – ну, вот, теперь потащат на пытку… или сразу на казнь. Нет, сразу на казнь не должны бы, как это так – без суда и следствия? Все ж не простой человек, не смерд какой-нибудь, а – пусть и бедный, да боярин… ладно – пускай будет «вольный слуга» – дворянин, шевалье, риттер – кому как нравится.
– Вставай, господине, – подняв повыше свечу, в узилище заглянул давешний дьяк Тимофей. – Аж целых три князя видеть тебя желают!
Вот как! Целых три. А не перебор ли?
Живо вскочив, молодой человек последовал за ночным визитером. Шли недолго – выйдя на улицу, пересекли двор под неусыпным контролем вооруженных стражей, да поднялись по парадному крыльцу в княжеские хоромы. Никто Ремезова гнусными словами не обзывал, не бил, руки за спиною не связывал… неплохой знак!
Остановившись в людской, дьяк с молчаливого разрешения двух окольчуженных молодцов-охранников, осторожно приоткрыл дверь:
– Доставил, князь-батюшко!.. Веду, веду.
Обернувшись, Тимофей махнул рукой:
– Входи, боярин.
В жарко натопленной горнице ярко горели свечи. В высоком, с резной спинкой, кресле перед длинным и узким столом, щурясь, сидел старый князь Всеволод Мстиславич. Лысеющее чело его покрывала не всегдашняя черная скуфейка, а высокий колпак, тень от которого, падая на морщинистый лоб, создавала полную иллюзию знаменитой ленинской кепки. Да-а – вылитый Владимир Ильич, что тут скажешь? Пригласи в Мавзолей – перепутают.
Слева от Всеволода, на скамеечке, сидел молодший князь Михайло Ростиславич, при виде Ремезова широко улыбнувшийся, только что не подмигнувший. И в этом тоже Павел усмотрел хороший знак. А еще – пристально всмотрелся в третьего из присутствующих – хмурого вислоусого парня, губастого, с вытянутым, словно бы изумленным, лицом и карими, чуть навыкате, глазами. Породистый – а ля Шарль де Голль – нос незнакомца явно указывал на благородное происхождение его обладателя. Так оно и вышло.
– Ну? – ответив на низкий поклон узника небрежным кивком, Всеволод Мстиславич глянул на вислоусого. – Что скажешь, князь?
Ага! Вот оно – князь. Интересно – из каких земель прибыл?
– Ничего не скажу, – поправив роскошное, расшитое жемчугами, оплечье, незнакомец скривился. – В первый раз этого человека вижу.
Павел повел плечом:
– Так и я – в первый раз.
– Выходит, прав ты был, Михайло, – не обращая внимания на слова Ремезова, старый князь посмотрел на племянника. – Не при делах боярин-то.
– Ага! – не утерпел узник. – Сначала в темницу бросили, а теперь – не при делах, говорите?
Всеволод Мечиславич совсем по-ленински моргнул:
– Про то тебе взыщется. Вона у Михайлы спроси…
Младший князь резво вскочил на ноги:
– Так мы тогда пойдем, дядюшка?
– Идите, идите… А ты, боярин, зла на нас не держи – всякое бывает. Донесли на тебя, мы и проверили. Теперь видим – кажется, ты человек верный…
Кажется?!
– Ну, да то и в битве будет видати.
– В битве? – удивленно переспросил Ремезов. – В какой битве? Я что-то пропустил, да?
– Идем, боярин, все объясню.
Ничуть не чинясь, княжич весело хлопнул узника… теперь уже – бывшего узника – по плечу и почти силой увлек прочь из хором.
В людской, поклоняясь, расступились воины.
– Ты, ты и ты, Афоня, – каждому кольчужнику Михайло лично ткнул пальцем в грудь. – Берите факелы, идите за нами. Да! Воевода где?
– В дальний амбарец пошел, княже, – откликнулся все тот же дьяк Тимофей. – Снаряженье воинское поглядеть-перебрать.
– Важное дело, – на ходу покивал княжич. – Главное – своевременное.
Ремезов хмыкнул:
– Шутишь, пресветлый князь?
Михайло мотнул головой:
– Ничуть. То – чистая правда.
– А с чего бы меня оправдали? – не ощущая никакого особого пиетета пред столь младым парнем – пусть даже и князем – не отставал Павел.
– Гость сегодня у нас… Тот, усатый. Князь литовский Аскал. Не самый великий князь, так… княжич.
– Ах, вон оно что! – тут только понял молодой человек. – Это я, значит, с ним сговаривался?
– Теперь и Всеволод-князь видит – оговорили тебя. Поклепную виру сбирать будешь?
– С кого?
– Хм… – Михайло негромко расхохотался. – Вижу, и сам понимаешь – не с кого. Разве что Олексу-тиуна в холопство отдать… да то прибыток малый.
– Да черт с ним, с тиуном, – поглядывая на снующих по двору воинов, весело отозвался Ремезов. – Пущай живет. А до братцев мне все одно сейчас не добраться.
– Это ты верно сказал, – одобрительно хмыкнул княжич… – Главное-то – некогда сейчас, времени-то совсем ничего осталось.
«И куда они так торопятся?» – подумал молодой человек, и даже хотел спросить, да не успел – пришли уже.

«Дальний амбарец» смоленского князя Всеволода представлял собой низкое, однако весьма обширное бревенчатое помещение, размером, как показалось Ремезову – почти с половину Московского вокзала… ну, хорошо – с треть. На тянувшихся вдоль стен рядках тускло блестело оружие – и чего тут только не было! Так называемые «романские» мечи – длинные, «рыцарские», с заостренным клинком и большим перекрестьем, мечи старинные, «каролингские» – тупоносые с небольшой закругленной гардой; кинжалы, палицы всевозможных видов, включая шестоперы, а кроме того – секиры: и большие, трапециевидные, и маленькие «чеканы», еще и копья – толстые, тяжелые, с мощными в локоть – листовидными наконечниками – рогатины, и копья полегче, для всадников и совсем легкие – метательные сулицы… Чуть повыше, на стенах, висели «брони» – плетенные из проволоки кольчуги до середины бедра, кольчужные же чулки, нарукавники, рукавицы, доспехи из маленьких железных пластиночек – ламеллярные, из больших пластин – ламинарные, островерхие, с кольчужными бармицами, шлемы…
Посреди всего этого богатства, в сопровождении двух – с горящими факелами – воинов, прохаживался, что-то про себя шепча, осанистый воевода Емельян Ипатыч.
Князь даже покричал ему еще издали:
– Эй, Емельян Ипатыч, мы к тебе идем.
Воевода повернулся на крик:
– Ась?
– Выдай, говорю, боярину все, что захочет. По княжьему слову так! Ну, что стоишь? – Михайло обернулся к Павлу. – Выбирай, что душа пожелает!
– Ой… – от неожиданности стушевался молодой человек. – Моя душа тут много чего пожелать может. И вот тот меч очень даже неплох… тот, в червленых ножнах… и кинжальчик рядом – ничего себе так, видно сразу – антикварная вещь, и щит треугольный, «Юрский парк»…
– Какой-какой шит, боярин?
– Ну, с динозавром… тьфу – с драконом.
– Бери, коли люб!
Прибарахлился Ремезов знатно, вот уж поистине, не знаешь, где найдешь, где потеряешь! И кольчужицу выбрал – полный доспех, включая чулки и наручи, и шлем с полумаской золоченой да бармицей, и меч – ну, как же без него-то? Подарок старого кузнеца тоже был неплох, но старого образца, тупорылый, а тут… эх, настоящий меч-кладенец, не меч – птица, сам в руку летит, да так и тянет ударить, в самое сердце врага поразить.
– «Людота-коваль», – шепотом прочел Павел надпись на тускло блеснувшей стали. – Фирменный!
– Новгородской работы меч, – довольно подтвердил воевода. – Ничуть не хуже немецких, лучше даже.
– Да уж, лучше… – неожиданно усомнился молодший князь. – Скажи – «такой же» – и то похвала. – Ты бери, бери, боярин. Может, еще шестопер возьмешь? Глянь, какой славный! Башку татарскую – у-у-ух!
– Почему татарскую? – Ремезов резко обернулся. – Что, татары уже у смоленских стен?
– А ведь ты угадал, боярин, – на полном серьезе откликнулся Михаил Ростиславич. – Не в бровь, а в глаз. Татары Орды-Ичена-князя еще не у самых стен, но не сегодня-завтра будут! Затем и войско собираем, затем и прощенье тебе – литвин Аскал нам теперь – союзник. А ты, боярин, скачи поутру к себе – веди рать. От купцов слыхал – она у тебя славная.

Глава 9
Рать

Декабрь 1240 – январь 1241 г. Смоленское княжество 

Хмурое низкое небо сыпало мокрым снегом, липким и мелким, словно манная крупа. Близилось Рождество, но праздника вовсе не чувствовалось, может быть, потому что за городом, даже в ближней округе, люди по-прежнему оставались полуязычниками, верящими в домовых, леших, русалок и даже в старых богов – Перуна, Даждьбога, Велеса. Великий киевский князь Владимир Красно Солнышко и его соратники приняли христианство больше двух с половиной веков назад, постепенно крестились и жители городов – купцы, ремесленники, воины, что же касаемо сельской местности, где проживало подавляющее большинство, то там и по сию пору еще бродили по дорогам и весям волхвы, справлялись древние праздники, приносились жертвы богам – иногда даже и человеческие. Еще сохранялись по урочищам капища, вовсе не страдая от отсутствия паствы, еще почитались священные источники, рощи, деревья. Одно такое дерево – высокий, украшенный разноцветными ленточками дуб, как раз и стоял совсем недалеко от дороги, рядом с родником, к которому вела старательно вычищенная от снега тропинка.
Там и устроили привал: молодой заболотский боярин Павел и его люди – Митоха и Окулко-кат. Впрочем, Митоху вряд ли можно было назвать чьим-то человеком – наемники, перекати-поле, хучи-кучи-мэн. То к одному господину прибьется, то к другому: там – добыча, тут – жалованье – так воинским своим уменьем и жил.
Иное дело Окулко – рядович, как и тиун. Служил по договору – ряду – господина почитал, но и права свои знал.
И все же – оба они показали сейчас свою верность: все же дождались, не уехали, встретив обретшего свободу боярина у ворот детинца. А могли б и не встретить! И сами могли б загреметь, попасть под раздачу. Если б не князь Аскал, если б не татары, кои – по слухам – рыскали где-то в восточных пределах княжества. И – самое главное – если б не помощь молодшего князя Михайлы. А князь Михайла был заинтересован в опытных воинах, и сейчас, в преддверье страшных битв – как никогда.
Нужно было послужить не только князю, но и новой родине, да и сохранить свое положение, усадьбу свою, вотчину – отнюдь не мешало бы, вдруг да ничего не получится с резонансом? Такое ведь может быть. Пятьдесят на пятьдесят, как ученый-экспериментатор Ремезов хорошо понимал это. А потому – загодя просчитывал сразу несколько вариантов, вплоть до самых худших, ибо таковые вполне могли иметь место быть – на вотчину всерьез претендовали родные сволочуги-братья, на все остальные землицы – завидущий сосед, боярин Онфим «Битый Зад» Телятников. Со всеми приходилось держать ухо востро, особенно – с братьями, те, конечно, прямо бы не сунулись, устроили б интригу, каверзу, как вот совсем недавно. Ишь ты, в предательстве обвинили, надо же, догадались!

– Господине, едет кто-то! – бросив в снег рыбьи кости, насторожился Окулко-кат.
Митоха тоже прислушался:
– Всадники… Человек с дюжину, может, чуть более. Что, боярин – в лес?
– Нет! – дернул головой молодой человек. – Найдут по следам – обязательно вызовем подозрение. Да и кому тут сейчас ехать-то? Разбойникам-лиходеям? Навряд ли, места кругом не богатые – не торговый путь.
– Ты, боярин, прав, – подумав, согласился наемник. – Скорее, это Всеволода-князя люди. А едут – зачем и мы. Войско, рать сбирают!
Митоха как в воду глядел, не прошло и пары минут, как на полянку вынеслись всадники, числом около пары десятков. На сытых конях, оружные, только что без кольчуг, зато в богатых кафтанах и полушубках. Главный – широкоплечий мужчина с окладистой светло-русою бородой – поправив соболью шапку, поворотил коня к спокойно дожидавшейся у дуба троице:
– Каковы будете, добрые люди?
– Язм – заболотский боярин Павел, Петра Ремеза покойного сын, а это…
Не дослушав, незнакомец махнул рукой и приветливо улыбнулся:
– Ну, здрав будь, заболотский боярин Павел! Много о тебе слыхал. А язм – Козьма Ильин, средней руци воевода.
Подъехав ближе, Козьма Ильин спешился и протянул руку:
– Рад знакомству. Рад!
– А это мои люди, – с облегченной улыбкой Ремезов кивнул на Окулку с Митохой.
Не чинясь, воевода поручкался и с ними, а потом, повернувшись к Павлу, спросил:
– Сейчас к себе в Зоболотье, небось, скачешь?
– К себе, – кивнул молодой человек, – Рать соберу – да в Смоленск, к князю.
– То верное дело, – Козьма тряхнул бородой. – А мы по порученью княжьему отступников имаем. Мнози похощат в лесах отсидеться, мунгалов да татар пережить. Вот таких «сидней» и имать велено, да на правеж их, на правеж!
– И поделом, – согласился Павел. – А то что это получается, кто-то воюет, землю родную от супостата бережет, а кто-то – за лесами отсиживается! Вы-то куда сейчас, может – по пути, так вместе поедем?
Воевода шмыгнул носом и усмехнулся:
– Не боярин, нам в твоим болотам не по пути, мы – в залесье, ужо расшевелим «сидней».
– Ну, Бог в помощь.
– И вам… – перекрестившись на украшенный ленточками дуб, княжий посланец легко взметнулся в седло и махнул своим людям рукою. – Эй, эй, поехали! Удачи тебе, боярин, может, еще свидимся!
– И вам удачи… Татары-то далеко?
Козьма обернулся в седле:
– Да недалече уже – на Ростиславльском шляхе видели. Дней пяток – и у нас будут. Так что поторапливайся, боярин Павел, поторапливайся!
Гикнув, воевода стегнул коня плетью и исчез за деревьями вместе со своей дружиною.
– Ну, вот, – поглядев им вослед, удовлетворенно кивнул Ремезов. – А вы говорили – прятаться.

Больше на всем пути не встретился никто, если не считать одного кабана и пары зазевавшихся зайцев, одного из которых Митоха тут же взял на стрелу, второй же, петляя, умчался.
Заночевали в овражке. Разложив небольшой костерок, сварили зайца, подкрепились, заварили сбитню, да, устроив один шалаш на троих, полегли себе спать. Проснувшись с промозглым рассветом – угли в костре еще тлели – поехали дальше.
Уже потянулись знакомые места – засыпанные снегом поля, луга, рощицы… а вот и речка, а за ней, на холме – Заболотица, усадьба.
Завидев показавшихся всадников, дернулся в надвратной башенке часовой, ударил в било. Распахнутые наполовину ворота тут же закрылись, и Ремезов улыбнулся:
– Молодцы, а? Службу несут справно! Эй, на вратах, отпирай! Боярина своего не признал, что ли?
А вполне мог и не признать – этакого-то молодца в синем богатом плаще, с поясом золоченым – все княжеские подарки. Доспех кольчужный да шлем Павел, естественно, сейчас на себе не надел – их, вместе со щитом, вез, приторочив к седлу, Окулко. А вот мечом перепоясался, знатный был меч, уж хотелось им похвалиться.
– Ой! – свесившись, радостно закричал с башенки страж. – Господине! Эй, эй, отворяйте ворота, то господин наш, боярин!
Распахнулись ворота, на просторный двор усадьбы встречать выбежали все, да и из других изб потянулись.
– Слава боярину-батюшке! Слава!
Пуще всех кланялся тиун – рядович Михайло, за ним – вполне искренне – улыбался длинноволосый Демьянко Умник, да похоже, что все были рады – за несколько месяцев с момента «резонанса» Ремезов все ж таки кардинально поменял имидж. Был садист-страхолюдец, которого даже цепные псы боялись, стал – «боярин-батюшка», так сказать – слуга царю, отец солдатам. Истинно – батюшка, несмотря на младой – юный даже – возраст. Ну а как? Кто всем этим людям единственная защита и опора? Он! Заболотский боярин Павел.
Рады были и дружинники – Неждан, Микифор, Яков и прочие.
– Чтой-то ты задержался, господине. Схоронил батюшку?
Ремезов устало отмахнулся:
– У Окулки с Митохой спрашивайте – они расскажут. А ты, Михайло, вели-ка баню топить.
Тиун торопливо склонился:
– Посейчас прикажу, господине.

Попарившись в баньке, Павел расположился у себя в горнице и, позвав тиуна с Демьянкой, занялся тем, по мысли его, совершенно необходимым, делом, о чем подумывал уже давно. В людской давно уже дожидались молодые парни – Нежила, Микифор, Яков… пока только эти – два холопа и закуп. Эх, жаль, Гаврила погиб – ну да что уж.
Первым Ремезов вызвал Микифора – несмотря на молодость, этот смешливый светловолосый парень уже подавал определенные надежды – смелый, но осторожный и далеко не дурак. Павел еще по осени назначил его в десятники, и сейчас, разложив на столе всю «бухгалтерию», пристально рассматривал «холопскую грамоту», время от времени консультируясь с Демьяном. А тот уж сидел, как заправский клерк, только очков да компьютера не хватало.
– Микифор, Ждана Охотника сын, холоп по урождению, – отложив грамоту, негромко резюмировал Павел. – Отца с матерью, Микифор, насколько помню, у тебя нет?
– Нет, господине. Оба давно уж от лихоманки померли.
– Понятно, от гриппа, наверное.
– Не, господине, не от грибов – грибы-то они все знали, поганых бы не пробовали.
Несколько рассеянно Ремезов покачал головой:
– Ну, вот я и говорю – не от гриппа – от осложнений. Значит, ты у нас – холоп. – Боярин повернул голову: – Обельный, Демьянко?
– Обельный, господине, обельный, – важно подтвердил «секретарь». – О том и в грамотце-от сказано…
– Давай-ка ее сюда! – подмигнув Микифору, хохотнул Павел. – Это мы – в огонь, а новую – сладим. Ты, Демьян, пергамент-то приготовил?
– Приготовил, вона… старые записи все, как ты велел, счистил – хоть сейчас пиши!
– Так и пиши, чернильницу захватил – вижу. Ну? Чего ждешь?
Отрок хлопнул глазами:
– Так ведь – слов твоих, господине. Чего писать-то?
– Ряд, договор составляй – вон, с Микифором, Ждановым сыном… Все честь по чести, как принято.
Услыхав такое. Микифор со слезами бухнулся на колени:
– Не гони, господине! Чем я тебя прогневал? Не гони!
– Так я ж тебя не гоню, – хлебнув из большой кружки квасу, рассмеялся боярин. – Просто не холоп ты теперь – а рядович. О чем сейчас договор и составим.
– Прежде надобно от холопства освобожденье выписать, – подняв голову, заявил Демьян. – Ты же сам сказал, господин – честь по чести.
– Так выписывай, – Павел махнул рукой и жестом приказал Микифору подняться на ноги. – А в ряде отобрази – главное для Микифора Жданова дело – воинское, ратная служба. Ну и грамоте должен обучиться – на то ты гож. Учительствуй!
– Сполню, господине.
Высунув от старания язык, Демьянко Умник заскрипел пером, тщательно выводя буквицы:
– «В лето господне… седьмого дня…
Новоявленный рядович покинул боярскую горницу в совершенном расстройстве, поскольку не знал еще, что сейчас и делать – радоваться или, наоборот, плакать? С одной стороны, оно, конечно, от холопства обельного-то освободиться неплохо. Однако, с другой – за холопа-то господин думает и все решает – кормит, поит, обихаживает. Рядович – не так! Все по «ряду», а что сверх того – сам думай! Вот и болела теперь голова у Микифора… и Нежилы, у Якова… Яков закуп был – долг, «купу», боярин ему простил, а договор составил. Так и стал Яков – рядович, и тоже пока не знал – радоваться тому аль печалиться?
– Ну, вот, – покончив с последним договором, Ремезов встал с лавки и прошелся по горнице. – Дело и сладили.
Что характерно, половицы – горница располагалась на высокой подклети – даже не скрипнули, ну, еще бы, доски в те времена на пилорамах не пилили, просто деревья расклинивали, да потом обтесывали топором – оттого доска крепкая, увесистая выходила, такой запросто и медведя убить – ежели по звериной башке приложить да совсем старанием!
– Так язм пойду, господине? – подал голос тиун. – Завтра с утра бабам-челядинкам кудель прясть, так гляну, все приготовлю.
– Иди, – расслабленно отмахнулся Павел и, поглядев на «секретаря», добавил: – Ты тоже на сегодня свободен, Умник. Хотя… – молодой человек вдруг резко повернулся и сел, пристально взглянув прямо в глаза подростка. – Ты ведь у нас тоже холоп, кажется?
– Холоп, господине.
Ремезов решительно махнул рукой:
– Теперь тоже будешь по личному договору работать! Ну, что ресницами плещешь? Давай, грамоту на себя составляй. Что… не рад, что ли?
– Да нечему радоваться-то, батюшко, – с неожиданной решимостью возразил отрок. – Из холопей меня в рядовичи переводить – нету никакого смысла. Все одно ведь рано иль поздно в холопи вернусь.
Боярин недобро прищурился:
– Так-та-ак… поясни-ка, почему это? Ну, давай-давай, не стесняйся! В чем причина… есть ведь, а? Нехорошо от господина утаивать.
– Так язм, господине, и не утаиваю, а так… – Демьянко неожиданно покраснел аж до самой шеи. – Не ведаю, как молвить.
– Молви прямо! Ну!
Ремезов и сам уже заинтересовался – чего это с парнем происходит? Вроде не дурак, своим умом жить может… или просто так легче – рабом? Ну да – легче. Если хозяин не самодур и не извращенец.
– Девушка одна есть, отроковица, – засопев, наконец, признался Демьян. – В Заовражье, у одной вдовицы, холопка. Мы сей се летось в рощице познакомились – ягоды собирали, а язм еще и лозину на крылья присматривал.
– Ага, ага, – поерзав на лавке, Павел хитро прищурился. – Что замолк-то?
– Стесняюсь говорить, господине.
– О! Глядите-ка, какой стеснительный! Ладно, – усмехнувшись, Ремезов потер руки. – Не хочешь говорить, не надо. Я сам за тебя расскажу. Познакомились вы, значит, в лесу, потом стали встречаться – бегать друг к дружке – то ты к ней, то она к тебе… Девчонку-то как звать?
– Лера… Валерия…
– Ка-ак?
Боярин чуть квасом не поперхнулся – вот так имечко! Для смоленской – тринадцатого века – глубинки весьма не характерное. Это ж надо – Валерия! Словно в Риме древнем… Постой-ка…
– Постой-ка! – Павел прищурился. – Откуда такое имя?
– Хозяйка так назвала. Госпожа, ну, вдовица… женщина ученая, своевольная, правда.
– А вдовицу-то ту случайно не Клеопатрой зовут?
Демьянко тряхнул головой:
– Не, не Клеопатрой – Марьей Федоровной.
– Так-та-ак… – вспомнив знойную вдовушку с медно-змеиными волосами – кстати, любовницу «Битого Зада» – задумчиво протянул Ремезов. – Значит, вот как твое имечко, Клеопатрушка.
– Что, господине?
– Ничего. Говорю, девку за тебя высватаю, не сомневайся. Только… тебе лет-то сколько?
– Тринадцатое лето прошло, господине.
– Тогда рано еще тебе жениться! Или… что-то меж вами было уже?
– Не, господине, – привстав, отрок истово перекрестился на висевшую в углу икону. – Ничего не было, не целовались даже – как можно?
– Да можно, – Павел не выдержал, рассмеялся. – А ты ходок, как я погляжу, Демьянко! Красивая хоть девчонка-то?
– Очень! Глаза – синие, словно васильки в поле, ресницы – лесом, золотая коса…
– Ого! Да ты поэт, парень. Ну, не сейчас, так потом женишься. Так Валерия твоя холопка, так?
– Обельная… – подросток поник головою. – А по закону, холопство обельное твое – и кто поимет рабу без ряду да на том и стоит.
– Ладно, не бери в голову, – Павел потрепал «секретаря» по плечу. – Не завтра тебе и жениться, а со временем – придумаем что-нибудь. Пока же – «ряд»-то на себя пиши!
– Пишу, боярин.
Честно сказать, Ремезов сильно надеялся на этого очень даже неглупого парня, куда больше, чем на тиуна – уж тот-то себе на уме был, сие даже в глаза бросалось. Не то, что Демьянко – человек исполнительный, умный, надежный…
Ладно! Ежели что, так надобно будет сговориться со вдовушкой… кстати, повод навестить появится, надо же с соседями отношения налаживать! Ишь ты – Марья Федоровна… Ладно.
– Она и посейчас здесь, – подняв глаза, неожиданно промолвил отрок.
– Кто здесь? – не понял Павел. – Вдовица?
– Не, не вдовица, господине – Валерия. Дело, говорит, у нее к тебе… у хозяйки.
– Так-так-так! – боярин вскочил с лавки. – А что ж ты раньше молчал?
Подросток повел плечом:
– Так у нас тут, чай, дела поважнее были.
– Оно и правда, – подумав, согласился Ремезов. – Так вот кто тебя смутил… Ну, что ж, с важными делами мы на сегодня закончили, так что давай, зови посланницу, зови.

Девчонка и в самом деле оказалось вполне симпатичной, приятненькой, правда, слишком уж еще юной. Васильково-синие, как и говорил Демьянко, глаза, коса золотистая из-под платка теплого шерстяного, овчинка бедноватая, да зато с разноцветными ленточками, на ногах лапоточки новые.
Вошла в горницу – бухнулась на колени, и Демьянко с ней – рядком. Впрочем, парня боярин выгнал, девчонку же усадил на лавку, квасом напоил, а потом уж спросил – что за дела к нему у госпожи Марьи Федоровны?
– Важные дела, господине, – девчонка, встав, поклонилась. – Госпожа тебя в гости к себе на усадьбу зовети.
В гости? А что ж, неплохая идея, к тому же на улице еще и не начинало темнеть.
Усмехнувшись, Ремезов выглянул в дверь:
– Михайло! Вели коня готовить… и пару конных слуг.

Завражье не так уж и далеко от Заболотицы находилось – верхом пара-тройка часов, Павел не заметил, как и приехали. Хозяйка заовражной усадьбы ждала на крыльце, видать, давненько уже выглядывала гостя. Завидев, разулыбалась, впрочем, тут же придала лицу вполне кроткое выражение.
Взбежав на крыльцо, молодой человек вежливо поклонился – здравствуйте, мол, Марья Федоровна.
Женщина поклонилась в ответ:
– Добро пожаловать, гостюшка дорогой, не знала уж, когда и заглянешь – пришлось самой гонца отправлять.
– Ничего, госпожа Марья Федоровна, – лукаво прищурился Павел. – Как бы я без приглашенья явился-то?
– А и явился бы, так и ничего, – сделав гостеприимный жест, вдовица посторонилась, приглашая Ремезова войти в горницы, натопленные таким жаром, что молодого боярина сразу же бросило в пот.
– Жарковато у тебя, хозяюшка.
– А ничего, – войдя следом, засмеялась Марья Федоровна… пожалуй, и просто – Марья. – Жар костей не ломит, а посейчас слуги и хмельного кваску принесут. Хлебнешь, боярин, с дороги-то?
– А и хлебну.
Павел заметил, как чуть заметно дрогнули длинные, черные, как смоль, ресницы…
– Хлебни, хлебни, гостюшка дорогой. И угощеньица моего отведай.
– Отведаю… – невольно обернувшись, гость глянул на слюдяное оконце – уже начинало смеркаться. – Недолго и посижу, темень скоро.
– А куда тебе спешить? – засмеялась вдова. – Домой затемно все равно уже не успеешь… Да и куда тебе на ночь-то глядя – ночуй.
– Что ж… – Ремезов повел бровью, бросив на собеседницу столь многообещающий взгляд, от которого ту прямо-таки бросило в дрожь.
– Ах, боярин, – выпроводив слуг, Марья подвинулась к гостю ближе, прижалась – плечом к плечу. – Если б ты знал, как я тебе ждала! Старый-то черт Онфим с той поры… ты знаешь, с какой… и носу не кажет. Да и не нужен он! Ах… какие у тебя очи, чудные, право, чудные… особенно, когда ты вот так смотришь…
– Как этот – так? – обнимая женщину, прошептал Павел.
И, не говоря уже больше ни слова, поцеловал в губы.
Вдова отозвалась на поцелуй с таким пылом, что, казалось, в горнице стало еще жарче. Ох, ка-ак она целовалась! Да и молодой человек не терял времени даром – погладив хозяюшку по спине, рассупонил, снял красного аксамита платье, спустил с левого плеча рубаху, обнажив грудь – белую, точеную, упругую, с коричневым твердым соском, который тут же ухватил губами…
Марья застонала:
– Ах! Вон, видишь – дверь… Опочивальня.
Подхватив женщину на руки, боярин отнес ее на ложе, и, обнажив, принялся целовать страстное, готовое к любви и него, тело. И, поспешно сбрасывая одежду, сам невольно залюбовался. И было ведь – чем!
Чуть припухлые, волнительно приоткрытые, губы, зубки жемчугом… антрацитово-черные волнительные глаза, сахарно-белые плечи, упругая грудь, точеное, словно у греческой статуи, тело…
Горящий нетерпением взор. И томный, едва слышный, шепот:
– Что ж ты стоишь, боярич? Иди…
И в самом деле – чего было ломаться-то? Оба совершенно точно знали, чего именно друг от друга хотели. Того самого… зачем, Павел, собственно, и явился, зачем его Марья-вдова и звала.
Жар соприкоснувшихся тел, казалось, вспыхнул, едва не взорвался молнией… Марья обняла молодого человека за плечи, а тот ее – за талию, и вот уже… и вот уже мир вокруг перестал существовать, проваливаясь в томительно-сладкую негу… Лишь томные взоры, лишь тяжелое прерывистое дыхание, лишь стон… сперва – еле слышный, а потом…
Нет, не на всю избу, но…
А кого стесняться-то? Слуг, что ли?
Действительно – кого…
– Как ты хороша, Марьюшка! Как красива!
– И мне с тобой хорошо, боярич. Хоть и знаю – не суждено нам никогда мужем-женой стать. Так, в полюбовничках, и будем.
– Это плохо?
– Не знаю. Мне пока – хорошо. Правда – грех… Но от того, знаешь – слаще! И ты такой… я еще ни с кем так вот, хотя и постарше тебя…
Ага, кто бы говорил – постарше! Однако все же Ремезов ощущал в любовных дела и того… студента-француза, самоубийцу с Данфер Рошро. Неужели тот и вправду разбился? Жаль. С таким-то знанием женщин. Он, верно, не литературе, а медицине учился.
– Ох… Греховодник!
Женщина выгнулась, вскрикнула, всколыхнулась, но – Павел это прекрасно чувствовал – было ей очень и очень приятно.
– Еще, еще… ну же…
Он что, железный, что ли? Ну, раз женщина просит…
– А ну-ка, повернись…
– Ой… не зря я иконку тряпицей завесила.
– Грешница!
– Кто б говорил… Ничего! Сладкий грех и замаливать сладко.
Погладив любовницу чуть пониже спины, молодой человек тихонько рассмеялся:
– Так, если разобраться, никакой это и не грех вовсе. Я так понимаю: грех – это когда кому-то плохо. А мы с тобой кому плохо делаем? Уж точно – никому. Разве что позавидует кто.
– Если узнает.
– Узнает. Ты вот покричи громче – поди, все твои служанки под окнами и у двери собрались…
– И пусть!
– Ну, так кричи, кричи же – стесняться некого!
Ах, как это было… Просто незабываемо, вот ведь, Ремезов и представить себе не мог, чтоб в эти ханжеские века – и вот так…
Потом, утомленные любовью, пили квас и пиво, прихваченное с собою Павлом. Хорошее оказалось пиво – свежесваренное, правда, по градусам хмельному квасу уступало заметно.
Напившись, Марья прильнула к ремезовской груди, погладила:
– Завтра уедешь?
– Угу. Поутру, рано. Мне еще рать собирать.
– Татары?
– Они.
– Брр! – несмотря на жару, женщина зябко поежилась. – Как представлю, что эти поганые нехристи сюда к нам заявятся…
– Не заявятся, – успокоил Павел. – Что им тут делать-то? Взять-то нечего, да и леса кругом… Вот Ростиславль пограбить, Смоленск – то другое дело.
– Ха-ха, – Марья неожиданно засмеялась. – Выходит, мой бывший полюбовничек зазря в Смоленск подался?
– Ты про Телятникова? – насторожился молодой человек.
– Про него.
– Тогда напрасно беспокоишься, он не от татар, он кляузничать поехал.
– Чего делать?
– Наушничать, доносы писать. Тот еще политик!
– Да уж, политик, – как ни странно, это слово вдовушка прекрасно поняла, и даже продолжила: – Доносы, интриги… Прям как у Аристотеля – афинская полития.
Вот тут уж Павел вздрогнул:
– Ты что же, Аристотеля читала?
– Священник, отец Ферапонт, рассказывал, уж он-то муж ученый, греческий знает, латынь. Да ты еще в прошлый раз дивился, когда я Цезаря поминала. Нешто за сельскую дуру меня считаешь?
– За сельскую – да, – честно признался Ремезов. – Но – не за дуру. Отнюдь! Кстати, забыл спросить – как детушки-то твои? Поздорову ли?
– Слава господу, поздорову, – Марья улыбнулась. – Нынче в лесах, на заимке – с верными слугами на охоту отправились, ужо чего запромыслят.
– А я подарочек припас… Соли кружок.
– Соли?! – встрепенувшись, женщина посмотрела на любовника с таким недоверчиво-изумленным видом, словно он только что предложил ей французскую корону.
– Соль, да, – Павел поднялся с ложа с самым довольным видом, пошарив в суме, вытащил аккуратно завернутый в тряпицу кружок. – Будет дичь, так засолите. Ну, или рыбу.
– Спаси тя Бог, – тихо поблагодарила вдова. – Вот уж поистине – княжеский подарок. Не знаю, чем и отблагодарить.
– Уже отблагодарила, – цинично признался молодой человек.
И в ответ услышал подобное же:
– Скорей ты меня.
– На зависть слугам!
– На зависть. Вот что, милый… – Марья неожиданно уселась на ложе с несколько нервным видом – если б в те времена здесь был известен табак и существовала мода курить – так и закурила б. Так, слегка успокоить нервишки.
– Я ведь тебя, боярин, не только для-ради сладострастия позвала… хотя, чего уж греха таить – и за этим тоже. Предупредить хотела.
– Предупредить? – Павел вскинул глаза. – О чем?
– Не о чем, а о ком. Сам уже, наверное, догадался.
– Телятников?
– Он. В Смоленск он не один, с верными людьми подался – у старого дуба тебя поклялся отомстить. Людишек своих к тому готовит.
– Ха! – Ремезов расхохотался с самым беспечным видом, хотя, конечно, и был взволнован известием, но виду не показал – зачем зря беспокоить женщину? Наоборот:
– Так тот дуб – языческий, а мы-то все – христиане. Разве христиане языческим божкам, идолам поганым, клятвы дают?
– Бывают, что и дают, – хмуро промолвила Марья. – Ты все же пасись. Ох, боюсь я за тебя, Павел! Ладно… что это мы о грустном? А ну-ка, пива испей! И обними меня… крепче… Теперь – целуй в губы, как ты умеешь… аххх…

В Смоленск, подобно неудержимым весенним ручейкам, стекались, блестя кольчугами, рати. Из ближних пригородов, из дальних вотчин, деревень, сел – шли пешие ратники с рогатинами на плечах, поспешали всадники в сверкающих шлемах, тянулись обозы с припасами: запасами стрел, шатрами и всем тем, что может понадобиться в битве. А битва ожидалась страшная – слухи о зверствах «мунгалов»-татар растекались половольем по всем русским землям, от Чернигова и Рязани до Новгорода и Полоцка. Мол, явилися из далеких степей неведомые страховидные люди, и несть им числа. Кто называет их – мунгалы», кто татарами кличет, впрочем, много средь них и тех, кого все хорошо знали – те же половцы, булгары, бродяги-бродники, даже, говорят, черниговский отряд.
Разное говорили, соглашаясь в одном – войско «мунгальское» – огромное, мощное, и ведет его царь Бату-Батый, знаменитого Чингисхана внук. Не щадят никого – ни мужчин, ни женщин, ни стариков, ни детей малых. Кого не убьют, так в полон возьмут, угонят в рабство, а землю – разорят, пожгут, пограбят.
Вот против такого разора и собирал смоленский князь воинскую рать, что должна была защитить город. Надеялись… и на людей, и на стены… правда – не шибко, понимали – и получше укрепленные грады не устояли, куда уж тут… Однако не сидеть же сложа руки, супостата дожидаясь?
Смотр собранному войску самолично старый князь Всеволод делал, а с ним – старые ремезовские знакомцы: князь молодший Михайло Ростиславич да Емельян Ипатыч, воевода.
Разномастные собрались ратники – кто (таких мало) в кольчуге, да при шлеме с бармицей, кто – в кожаном, со стальными бляшками, панцире, большинство же и вовсе без всякой защиты – ополченцы-смерды – в лучшем случае – рогатина, ну а так – дубина. Хмурился князь, икоса на свою дружину поглядывая – вот уж там-то молодец к молодцу, все на сытых конях и вооружены отменно – из того самого «дальнего амбара», где заболотский боярин Павел подарок себе выбрал.
Выбрал, да… Потому сейчас и выглядел не хуже княжьих – в кольчужном доспехе, в плащике алом, на поясе добрый меч с длинной «рыцарской» ручкою, на голове – шлем с бармицей, с полумаскою. Позади «дубинушка» Неждан – в оруженосцах. Тоже верхом, да, кроме своего оружья – секиры да палицы – еще и господское копье, и червленый щит треугольником, а на том щите – крест православный святой. Нравился сам себе боярин – рыцарь, как есть рыцарь! А меч так и прыгал в ножнах, словно бы норовил влезть, прыгнуть в руку – и бить, бить, крушить. Что и говорить – очень агрессивный клинок попался, княжий подарок. Еще и запасной, Даргомысла-кузнеца, меч имелся – у Неждана к седлу приторочен, мало ли – пригодится.
Окромя самого боярина с оруженосцем, еще в заболотской рати смешливый да умный Микифор – в десятниках, да Нежила, да Яков, да закуп Ондрейко с Выселок, да много иных – всего ж набралось пара дюжин, да и тех едва удалось снарядить – с землицы-то доходов маловато, чай, не именитый вотчинник, а так, «шляхтич загоновый вольный слуга».
В небе из-за облачков бежевых солнышко проглядывало, светило. Снежок легонький на просторный двор княжий падал, на плечи ратников, на коней, на воевод бравых. На самого старого князя не падал – тот на крылечке, под навесом, стоял.
Реяли гордо стяги, покачивались разноцветные бунчуки: не красоты ради – сигналы в бою подавать. Для той цели и барабаны половецкие, и рога-трубы. Издалека посмотреть – славное собралось войско – молодец к молодцу, но, как вблизи глянешь… пешие ополченцы не окольчужены, секиры да рогатины и то не у всех. И все ж чувствовалась в войске решимость за землицу свою постоять.
– Ну, ин ладно, – еще разок оглядев войско, старый, похожий на Ленина, князь Всеволод Мстиславич устало махнул рукою, да к племяннику троюродному, обернулся. – Давай, Михайло, командуй, распоряжайся. Надо и детинец прикрыть, и вылазку сделать.
Младший князь приосанился:
– Сделаем, дядюшко.
– Ипатыч, да все прочие воеводы тебе помогут.
– Инда так.
Перекрестил Всеволод Мстиславич войско, сам перекрестился, да скрылся со свитой в хоромах. Михайло же с воеводами тотчас же приступили к делу. Еще раз – уже более подробно – провели перекличку. Тимофей, дьяк княжий, с помощниками пометочки в грамотцах берестяных сделали – кто как вооружен, да у кого сколько людишек.
Как все закончилось, дородный воевода Емельян Ипатыч рукой Ремезову помахал – подойди, мол. Бросив поводья коня Неждану, Павел подошел, поклонился вежливо:
– Звал, Емельян Ипатыч?
– Звал, звал. Мне как раз такой, как ты, нужен – резвый.
– Резвый? – заболотский боярин хлопнул ресницами. – А что, ехать куда придется?
При этих словах воевода расхохотался, колыхаясь всем телом, верно, так хохотал бы кит, умей он смеяться:
– Придется, придется, уж так. Князь Михайла передовой отряд сбирает – вот и ты с людишками твоими – туда. За Протокой войско татарское видели, не все, а так, отрядец вроде.
– Вроде?!
– Вот вы и посмотрите – что там да как?
Сразу и выехали, впереди, в авангарде – Павел со своим отрядом, а уж за ним – основная рать во главе с Михаилом Ростиславичем. Конные, пешие: блестят на солнце шеломы; кольчуги, подпруги звенят, колыхаются наконечники копий.
И вот уже остался позади огромный раскидистый храм Святой обители на Протоке, ступенчатый, с широкой галереей и двумя приделами-храмиками. Дальше зимник, как водится, шел по реке, в чем юный князь сразу же увидел опасность, отправив авангард Ремезова влево, на высокий, поросший редколесьем, холм.
Трудно было вздыматься – кони вязли в снегу, пришлось бросить да идти дальше пешком. Верба с красноталом-брединою остались внизу, пошли липы и клены, за ними – сосна, ель. Там, в ельнике, и остановились – на вершине холма. По сторонам глянули…
– Ох ты ж, Господи, мать честная! – не выдержав, промолвил Неждан. – Сколько ж их тут! Как саранчи…
Павел нервно поскреб подбородок – с высоты хорошо видно было растянувшееся в низине – верстах в трех – войско. Огромное, оно ползло толстой змеей, ядовитой гадиной, играя на солнце отблесками оружия и доспехов. Хвост гадины терялся меж дальних холмов в синей туманной дымке, голова же быстро приближалась – уже хорошо можно было рассмотреть разноцветные бунчуки и копья.
– Митоха, Яков – остаетесь здесь. Наблюдайте! Если что – шлите гонца, – быстро распорядился Ремезов. – Я же доложу князю.

Спокойно выслушав доклад, Михаил Ростиславич тут же послал пару сотен на холмы – контролировать ситуацию, и, если что – навалиться в самый последний момент, ударить, отрубить ползущей гадине голову.
Основные же силы спешно выстроились поперек реки – от берега к берегу – никакой иной дороги тут не имелось.
– Ничего, – выхватив меч, князь подмигнул Павлу. – Тут их и встретим – никуда не денутся. Да и не обойдут – холмы, а там – наши люди.
– То так, – согласно кивнул боярич. – Но больно уж их много.
– Ничего… – снова повторил князь, вглядываясь в излучину, откуда – вот-вот уже – должны были появиться враги.
И они появились. Возникли, словно б из ничего, будто бы привидение, морок. Тускло сверкало на кожаных латах солнце, играло на стальных шлемах, на палицах, на обнаженных саблях…
Дернулся синий бунчук… Наконечники копий упали вниз, вытянулись плотоядно, словно тысячи ядовитых жал, и в нетерпении задрожали – скорей бы, скорей – испить вдосталь кровушки, ворваться, пронзить живое трепещущее тело!
– Щиты – вверх! – полетел по шеренгам ратников приказ молодого – но уже весьма опытного – князя.
И правда – сейчас – вот сейчас! – уйдут в небо тучами стрелы, взовьются и упадут смертоносным дождем, как всегда и бывало.
– Лучники… – снова прошел приказ. – Стрелы готовь!
Павел прищурился – еще посмотрим, кто кого, еще поглядим… Жаль, конечно, что он не был сейчас со своими людьми – просто не успел к ним вернуться, что ж… Все дрожало! И руки, и губы… Но страха не было – лишь злое нетерпение: ах, тварюшки, явились на нашу землю? Тогда уж получите по полной.
Не было больше ученого, исчезли без следа и французский студент с комсомольцем, остался лишь молодой боярин Павел Петров сын Заболотский. Смолянин. Русич. Ратник.
Колыхнулся в левой руке алый, с белым драконом, щит, упало на клинок солнце… Ну! Идите же сюда, супостаты! Ищите свою смерть. Скорей же!
Дернулся в стане врагов белый бунчук… Поднялись копья. Застыла татарская рать… Что такое?
Шагов пятьсот не дошли, всего-то… Видно, удумали какую-то злую хитрость.
– Ой, гляньте-ка – скачет!
Из вражьих рядов выехал тяжеловооруженный всадник – конь его был прикрыт латами из тонких железных пластинок, такие же латы имелись и на всаднике, на груди же золотом сверкало зерцало, качались над стальным шлемом красные перья. Всадник ехал один, не спеша… парламентер, что ли? А похоже на то! Вот, не доехав, спешился. Выхватил из ножен тяжелую саблю… бросил в снег! Отстегнул скрывающее лицо бармицу… снял шлем.
Улыбнулся широко… рассыпал ветер темные, с рыжиной, волосы – целой копною…
– Господи… – еле слышно прошептал Ремезов. – Ирчембе-оглан!
– Что такое? – все же услышал князь.
– Знакомец старый.
Михайло Ростичлавич тоже снял шлем:
– Что ж, поглядим, что твоему знакомцу надо. Он по-нашему-то говорит ли?
– Очень хорошо, княже.
Степной рыцарь, подойдя ближе, вежливо склонил голову:
– Я – Ирчембе-оглан, багатур степей, желаю говорить с вашим воеводой. Не от своего лица, а от князя и темника Орда-Ичена.
– И что же хочет твой князь? – назвав себя, осведомился Михайло. – Смоленск?
– Нет, – покачал головой посланец. – Смоленска не хочет. И великий хан наш Бату войны с вами не ищет, ибо завещана монголам иная дорога – на Запад, к последнему морю.
Ремезов усмехнулся – хорошо говорил степной рыцарь, образно, можно даже сказать – поэтически.
– Дозволь спросить, князь, – еще раз улыбнувшись, Ирчембе-оглан, наконец, перешел к делу. – Вы – рать смоленского князя Всеволода?
– Да, – не стал вилять Михайло. – Так оно и есть.
– Тогда вы-то нам и нужны! – неожиданно расхохотался посланник. – Я и мой князь Орда-Ичен явимся с вами в город.
– Добро, – княжич склонил голову. – Переговоры будете вести?
– Нет. Просто заберем с собой всю смоленскую рать.
Ирчембе-оглан глянул на русских воинов с таким довольным видом, словно это было его, личное войско. Похоже, батыр степей в этом нисколечки не сомневался.
– Что это он говорит-то? – тихо спросили позади Павла. – Нешто князь рать им отдаст? С чего бы?
– Отдаст, – не поворачивая головы, прошептал Ремезов. – Лучше уж малой кровью обойтись, откупиться, чем все княжество под монгольский меч поставить. Новгород вон – откупился, и в ус не дует.
– У Новгорода богатство немереное…
– А у нас – рать смоленская! Нужны мы монголам, выходит.

Глава 10
Честь и кости

Февраль 1241 г. Польша 

Орда-Ичен, прозываемый на Руси Урдюем, в Смоленск удачно зашел, захватив с собой в «западные земли» не только рать молодшего князя Михайла Ростиславича, но и воинов неведомо откуда взявшегося литовца Аскала. А кроме того, имелись в монгольском войске и половцы, и булгары эмира Гази-Бараджа, пришедшие с Бату-ханом с Итиль-реки. Кого только не было, теперь вот – и русские – смоленская рать!
Во исполнение завещания великого Чингисхана – «дойти к последнему морю» – Бату и Субэдей наступали через галицкие земли в Венгрию, Орда-Ичен с Кайду и Байдаром, прикрывая северный фланг, направились через Волынь в Польшу и дальше, в Моравию и – может быть – даже в германские земли: ликвидировать военную опасность и повернуть на юг, на соединение с главными силами.
Все это Ремезову поведал Ирчембе-оглан, верный соратник Орда-Ичена, и, честно говоря, Павла отнюдь не обрадовал – до Субэдея-то еще было примерно как до луны пешком. Правда, шли обе рати примерно в одном направлении – на запад, и все же должны были когда-нибудь встретиться… Только вот – когда? И все ли доживут до этой встречи? Да, и еще одно тяготило молодого боярина – на протяжении всего похода придется (уж никуда не денешься!) убивать, а проливать кровь очень уж – до тошноты – не хотелось, и как эту дилемму разрешить, Ремезов пока не представлял. Не рваться в бой? Так сочтут трусом, и поделом. Не-ет, этот путь тоже был неприемлем, пацифистов в этом мире не уважали, а война и кровь считались обычным – и даже наиболее приемлемым – способом решения политических дел.
Кроме таких вот моральных аспектов еще никак нельзя было забывать и о личных врагах – о боярине «Битом Заде» Телятникове, о – чтоб им ни дна, ни покрышки – братьях. Вполне могли подослать своих злодеев: незнамо, как братцы, а уж Телятников-то – наверняка, не зря Марья Федоровна-вдовушка предупреждала. Ах, Марья, Марья…

– О чем задумался, друже боярин? – поправив стягивающий волосы тонкий золоченый ремешок, осведомился Ирчембе-оглан.
Нынче вечером в шатре сотника играли в кости, народу набилось много – в основном монголы да булгары, но были и русские, само собою – бояре, кто б простолюдинов к шатру подпустил?
Князь Михайло тусовался, как ему и положено, с высшим командным составом – Орда-Иченом, Кайду и Байдаром, с ними и непонятный литовец Аскал – тоже ведь князь… вроде как. Кунигас – так он себя именовал, и вид при этом имел весьма надменный – разговаривал со всеми нехотя, слугам приказы сквозь зубы бросал.
– Так, о своем, – Ремезов взял переданный стаканчик, потряс, метнул кости… Не повезло, как бы плащ не проиграть!
Эх, Митоху бы сюда – враз бы всех обчистил. Нельзя, не боярин Митоха, так – голь-шмоль перекатная, по-блюзовому говоря – хучи-кучи-мен.
Вот, снова это выражение – хучи-кучи… Не очень-то Ремезов любил блюз, да и рок-н-ролл не жаловал, так, вообще музыку редко слушал, да и то, только то, что нравилось, и в самых разных жанрах: Ободзинского, Джо Дассена, Высоцкого, «Битлов», немного «Лед Зеппелин».
Откуда ж это словечко-то? Хучи-кучи… Точно – не от «комсомольца». От студента-французика? Скорее всего.
– Ты умный человек, боярин Павел, – подсев ближе, негромко произнес Ирчембе-оглан. – Да-да, не возражай, умный. Я вижу, как ты играешь. И, знаешь, хочу рекомендовать тебя моему славному господину Орда-Ичену… для важного и почетного дела… И опасного! Но оно того стоит… чем быть одним из многих, такому оглану, как ты, лучше возвыситься. Как говорится – добрая осень лучше трех весен, а тебе, чем таскаться в обычном войске, куда выгоднее заняться разведкой.
– Да что ты!
Павел замахал руками – вот только этого ему еще не хватало – на монголов шпионить! И так-то, считай, продался… почти. Как и молодший князь. Хорошо, не за злато-серебро – за родную землицу, что, наверное, все же хоть как-то оправдывает присутствие смоленской рати в монгольской орде.
– Нет, нет, ты не отказывай сразу, Павел-оглан, подумай… подумай сам, как лучше проникнуть, как сладить все. Впереди Сандомир, Краков, моравские и немецкие города, Венгрия и… быть может… Италия, а там – кто знает? Весь мир! Ты можешь достичь многого, заслужив благоволенье самого великого хана! Подумай, друг мой Павел, подумай хорошо.
– Давай-ка лучше кости бросать.
– Ладно, давай. И все же я еще вернусь к этой беседе. Обязательно вернусь. Эй, слуги! Вина сюда, арьки!

Поначалу играли молча, но вот хлебнули очень даже неплохого монгольского винца из сушеных ягод… и завязалась-пошла беседа, причем, похоже, что все собравшиеся понимали друг друга плохо – через пень колоду, хотя вроде бы язык-то у них должен быть один – тюркский… Хотя какой там у монголов тюркский? Правда, сам Ирчембе-оглан – найман, христианин даже, правда – еретик, несторианин… впрочем, Ирчембе-то как раз понимал все отлично, много языков знал – полиглот, однако. Иногда – очереди кости метнуть дожидаясь – переводил тихонечко Ремезову на ухо:
– Вон тот, с бритой башкою, булгарин, рассказывает, как не так давно – лето-два назад – приезжал к ним в Булгар урусутский князь Ярослав Вы-се-во-ло-дыч… С богатой казной приезжал, подарки дарил царевичу Кутлу-Буга, наместнку Угэдея, хана великого. Гази-Бараджу, эмиру булгарскому, хитрому, как тысяча лисиц, тоже досталось из тех даров – четверть. Ярослав князь даже голову себе сбрил и побрил наголо голову – в знак покорности, и дань вот, привез… хоть никто его и не просил – Кутлу-Буга с эмиром удивлены были безмерно.
Князь Ярослав… папа Александра Невского, что ли?
– Друже Ирчембе, тот Ярослав… у него сын – Александр, да?
– Да, Искендер.
– Невским недавно за великую битву прозван? В Новгороде княжит?
– О великой битве не слышали, и о прозвище таком тоже. Грозные Очи – так его свои кличут, ибо жесток и себялюбив. Одначе помощи у нас просил против орденских немцев. Просил. Бату, хан великий, не отказал – отправил на днях тысячу. Эркин-нойон вчера приехал – рассказывал. А Ярослав, Искендера батюшка, хитер не меньше Гази-Бараджа. Обрился, подарки привез… Зачем? А затем – кто теперь среди урусутов главным – великим – князем будет. Я даже не сомневаюсь, и тебе не советую.
Павел только головой качал да помалкивал – вон оно, оказывается, большая политика-то как делается! И все совсем не так, как в учебниках школьных писано. Никакая Русь не «щит» супротив «монголо-татарских завоевателей». Какой там, к черту, щит – союзники, вассалы верные! Не все, правда, княжества – Даниил Галицкий, к примеру, люто монголов ненавидит и на Европу оглядывается, – но большинство…
Да и с учебниками понятно – там не история, а пропаганда. Не только в России, во всех странах так, французские почитать – так вообще уши завянут: славнейшая победа союзных войск на реке Альма. Крымская война, да… Англия, Франция и – за каким-то своим хреном – Пьемонт – против России. Победили, конечно… по многим причинам. Но стычка на Альме-речушке – никакая не «славнейшая победа» а так, мелочь… типа вот «Невской битвы». Кто сейчас ту Альму помнит? А французы вот даже мост в Париже назвали – Альма. Гордились. Как и мы, русские, Невской битвой… о которой никто из современников и слыхом не слыхивал. Да и Александр… «Святой благоверный князь Александр Ярославич, защитник земли русской» и Александр Грозные Очи – вроде как один и тот же человек… а личности – абсолютно разные. Все ж биография от жития святых отличается сильно. Скажи сейчас Александру, что он – защитник земли русской – удивился бы очень. Непременно уточнил бы, о какой именно земле речь идет. Не приведи, Господи, «рязань косопузую» защищать или, того хуже – черниговцев.
– Ага! Ага! – разволновался Ирчембе-оглан. – Ты смотри, как везет булгарину! Сам черт ему ворожит – всенепременно.
Погладив висевший на груди золотой крестик, сотник быстро прочел молитву «Христородице-деве» и тут же махнул рукой слугам:
– Арьку несите и еще вина! Хватит играть – пировать будем.
– Одно другому не мешает, оглан! – пряча довольную ухмылку, крикнул было везунчик-булгарин, да никто его уж и не слушал.
Оставив кости, гости со всем старанием налегли на так вовремя предложенное угощение, а главное – на выпивку, в коей в шатре Ирчембе-оглана недостатка не было. Ну, еще бы – он же монгольский боярин! И не из самых бедных рыцарь, всей степи – багатур. А выпить монголы любили, как ни боролся с этим еще сам Чингисхан – чтоб хоть в походах не пьянствовали – а все ж битву с зеленым змием проиграл вчистую. Никакая Яса не помогла!
Еще меньше месяца Павел был в этом походе, а уже заметил: пьянство среди монголов почиталось доблестью, по обычаю – все должны были пить, а кто не пил – тот очень подозрительный человек, либо больной, либо – сволочь. Ну, о-о-очень знакомое утверждение. После кумысной водки – арьки – и ягодной бражки – «вина», монголы очень любили лошадей, и – на третьем месте – великого хана. Никакого столь цветисто описанного в книжках всеобщего монгольского раболепия Ремезов что-то не наблюдал, скорее даже наоборот – даже знаменитая жесточайшая дисциплина оказалась вовсе не такой уж жестокой. «Если бежит из десятка один – казнят весь десяток, если десять из сотни – сотню». Ага, как же! Наказывали, конечно, не без этого, но чтоб вот так, за одного – десяток в расход пустить… Этак никаких сотен не напасешься, и все непобедимые тумены растают, как снег в солнечный мартовский день.
Нет, дисциплина, конечно, была – но вполне разумная, не столько на страхе держалась, сколько – на обычае, на уважении – ведь все, по сути-то, родичи, стыдно было подвести, не оправдать оказанного доверия.
Азартные игры, кстати, в походе тоже запрещены были, за них наказывали… простолюдинов. И правильно, нечего мужика бесом тешить, игра – она исключительно благородных мужей дело, ибо для благородного деньги, богатство – ничто: пыль, мусор, сухай ковыль степная – подул ветер – и нет. Главное не богатсво, а честь!
А вот простолюдину скопить денюжку – все дело жизни. Подлое и глупое. Ну, так ведь никакой чести-то у подлых сословий по определению нет, да и быть не может, откуда – что они, бояре, рыцари, степные богатыри – огланы? Так уж от Господа испокон веков повелось: благородным – честь и слава, «подлым» простолюдинам – презренный металл. Каждому свое – так-то!

– На, друже, Павел, испей! – хозяин шатра самолично протянул Ремезову большую пиалу – ярко-голубую с белым орнаментом.
Боярин все сделал по обычаю, как тот же Ирчембе-оглан и учил: принял пиалу достойно, двумя руками, кивнул, поблагодарил. Выпил, не поморщившись, хоть арька – так еще дрянь…
Улыбнулся:
– Доброе вино!
Так было принято говорить.
– Доброе!
Пошла чаша по кругу, пошли разговоры, шутки-прибаутки, смех. Ну, и похвальба, как же без этого?
– А вот я намедни…
– А мы с огланом…
– Выпил целый бурдюк…
– Три дня пили…
– Проснулся, думаю, – где?
– Там, в овраге том, и уснули…
– Пошел коня искать…
– Эге, ну как же! Глупая голова – враг ногам.
Кстати, – вот тоже монгольская пословица-поговорка. Как и следующая:
– Пеший конному не товарищ! Так ты, Кергенчей, отыскал коня-то?
– Отыскал. В ивняке, за оврагом.
– А, вон он куда забрел.
– Да, туда.
Дальше пили уже без всякой очереди, кто чего и сколько мог, да и не слушал уже друг друга никто, каждый про свое болтал, подвигами да пьянством бахвалился. Даже бритоголовый булгарин – и тот туда же, а еще мусульманин, да!
Ирчембе-оглан снова подсел к Ремезову:
– Не забудь, боярин, завтра твоему отряду в дозор.
Павел улыбнулся:
– Да помню.
Не то чтоб сильно опьянел, но так… весело уже, хорошо было.
– Не стану тебя уговаривать от вина отказаться, не по обычаю то, – все же не отставал оглан. – Однако ж поосторожней будь. Арька – она дюже хмельная.
Ремезов и сам понимал, что вот все уже – хватит. Напился уже, посидел, пора и честь знать, тем более, действительно – в дозор завтра. Слава богу, хмельное никогда над ним власти не имело такой, как на многих – коль уж на язык попало, так туши свет, сливай масло. Ничего подобного! Умел Павел себя контролировать, никогда не напивался по-монгольски – в умат, себя не помня… ну, разве что в ранней юности, в общаге. Но то – другое дело, нынче же…
Нынче же – в дозор нужно. Завтра. Хотя нет – сегодня уже.

Все ж опьянел Павел, опьянел – вот она, коварная арька, да еще с бражкой ягодной намешал! Вроде в голове хорошо, а ноги не идут, заплетаются. Монголам-то что – взгромоздились на коней, да брюхом на гриву… лошадка, она сама дорогу знает. Вот и Ремезову бы на коне поехать… да не с руки – слишком уж близко. От Ирчембе-оглана шатра до становища его дружины – метров пятьсот, вряд ли больше. Однако и монголы не дальше – но все на конях явились, степняку без коня невместно, вот уж точно – пеший конному не товарищ… Пеший конному… а гусь – свинье!
Павла вдруг пробило на смех, непонятно – то ли с бражки, то ли с арьки – но пробило, да так, что все вокруг веселым казалось. И многочисленные костры, и сидевшие у костров воины, даже звезды – и те были смешные, веселые, что уж говорить о луне! Толстощекая, с лучистыми, заплывшими жиром, глазами, она хохотала так громко, с такой непонятной наглостью, что Ремезов, подняв голову, даже погрозил ночному светилу пальцем – мол, нечего тут, как лошадь монгольская, ржать!
Погрозил, да на ногах не удержался, запнулся, упал…
Вылетевшая из ночи стрела, скользнув мимо, ударила в ствол толстого, росшего неподалеку вяза, да так там и застряла, дрожа с такой неудержимой злобою, словно бы всерьез переживала свой промах, словно имела мозги… коварные, как у ядовитой змеи. Хотя… какие там у змей мозги!
Ничего не заметив, Ремезов поднялся на ноги, что неожиданно для него оказалось не так-то просто и потребовало недюжинных, прямо-таки цирковых, способностей. Ноги почему-то не слушались, разъезжались – и Павел еще пару раз падал… и снова не увидел мелькнувшей стрелы, и не слышал свиста… впрочем, она и не свистела, стрела-то, пущенная неизвестно кем. Снова ударила в вяз, на этот раз ближе к корням – задрожала…
Боярин снова упал. И так от того весело было – главное, голова-то ясная абсолютно, и звезды, и яркая насмешливая луна, и тишина вокруг – лишь слышно было, как перекликались иногда часовые, да откуда-то издалека доносилась протяжная монгольская песня, этакий бесконечный степной блюз – «еду, еду, еду я-а-а-а»… Нет! «Еду-еду» – это все-таки «Чиж и компания», а тут – степняки, монголы… Но слова, похоже, все те же – о чем еще петь кочевникам? Конечно же – еду, еду…

За овражком, в кусточках, таились в ночной тьме двое здоровых парней-оглоедов. Широкие плечинушки – косая сажень – морды одинаково круглые, на обоих парнягах – треухи, а глаза – у одного светлые, навыкате, у другого, как болотная жижа – зеленовато-карие. А вот бороденки одинаковые – реденькие, клочковатые, будто пух. Молодые парни-то, еще в полную взрослую силу не вошли. Лет по двадцать есть, верно, или больше чуток, самую малость. Мускулистые, сильные, лица вполне славянские, и, если б Ремезов их вдруг увидал, ежели разглядел бы, то уж точно отметил бы – печатью интеллекта не обезображены. Простые такие деревенские лица, добрые… относительно.
Вот один из парняг снова наложил на тетиву стрелу…
– Погодь, – тут же прошептал другой. – Дождись, покуда подымается.
– Э, не ори под руку!
– Кто орет? Я? О, глянь, глянь… встает… кажется. Эх! Упал! Вот ведь пьянчуга.
– Уж так. Недаром говорят – пьяным сам Бог помогает.
– Или – черт.
– Пусть тако… – лучник снова прицелился. – А вот пождем маленько… и…
– Тихо! – его напарник вдруг насторожился. – Кажись, идет кто-то. К нам – слышно! – идет.
– Да кому тут идти-то? Кто знает?
– А идет! Сам-то, глухая тетеря, не слышишь?
– Сам ты тетеря… А ну-ка, давай-ка мы туда – стрелу! Оп…
– Не! – второй перехватил лук. – Сейчас, дождемся, подкараулим… коли к нам – так имаем, а там… А там – видно будет!
Парни переговаривались шепотом, так что барахтавшийся в снегу Павел ничего и не слышал. Да и особо прислушивался, честно-то говоря. Не до того было – подняться бы, дойти б до рати своей. Ох, уж эти монголы-пьяницы… Да луна еще – ишь, ухмыляется, пялится.
– Ужо тебе! – приподнявшись, боярин погрозил луне кулаком и снова шлепнулся. – Ох, мать твою…

А таившиеся в кустах оглоедушки все ж дождались кравшегося в ночи гостя – едва тот подошел поближе к оврагу, выскочили, навалились, утянули вниз – все почти что бесшумно, по-взрослому.
– Ага, попался, гад! А ну, признавайся, почто за нами следил?
– Пахом! Карятка! – задергался, замычал пойманный. – Наконец-то вас отыскал. То я ж – Охрятко рыжий.
– Не особо-то заметно, что ты рыжий. Эва – ночь-то!
– Так ить луна, месяц…
– Я те дам счас, луна! А ну, говори…
– Тихо, Пахоме, постой. И впрямь ведь – Охрятко. Не видишь, что ль?
Оглоедушко присмотрелся, прислушался… и смущенно сдвинул на затылок треух:
– И впрямь – Охрятко!
– Дак, правда и есть. Я вам что твержу-то? – рыжий изгой выплюнул набившийся в рот снег. – Сноровку за вами шел – не замыслили б чего нехорошего! Так и есть – замыслили.
– Вражину боярина нашего замыслили смерти предать, – хвастливо приосанился Пахом. – Рази господине наш не то наказывал?
– То, да не то! – Охрятко усмехнулся и с осуждением покачал головою. – Хорошо хоть он меня с вами отправил, за бегство простив. А то б натворили вы… Ну, убил б сейчас Павлуху – и что?
– А что?
– А то! Отомстили б за батюшку-боярина нашего, спору нету, а потом что? Ну, убил Павлуху заболотского неведомо кто… Землица его – братцам старшим! А боярину нашему что? Правильно… вот это самое.
– Так что же…
– Сколь раз говорил вам уже! – зло зашептал рыжий. – Ославить Павлуху надобно. Мол, трус и предатель, а потом уж убить. Тогда Всеволод-князь – от мертвого – землицу его отберет. Ясно вам, дубинушки?
Парни переглянулись:
– Да ясно. Только ты это… не хорохорься, не то живо получишь по кумполу!
– По кумполу, ишь ты! – вконец разозлился прощеный изгой. – Забыли – боярин-батюшка Онфиме Телятыч меня за вами приглядывать послал. И вы меня должны во всем слушаться!
– Мы? Тебя? Так мы это… и слушаемся, как батюшко-боярин наказывал.
Досадливо сплюнув, Охрятко махнул рукой – чего зря с идиотами разговаривать? Им приказывать нужно.
– Вот вам моя указка – не мечите стрелы в Павлуху-боярина, лучше помогите-ка ему на ноги подняться да проводите до шатров, а то кабы в снегу не замерз, не помер бы раньше времени! Ну, что встали-то, чего вылупились? Идите уже, да потом, может, с Павлухой… – рыжий слуга вдруг осекся. – Ой, нет, нет в вас нужной хитрости! Самому б сейчас пойти, да нельзя – меня-то он на лицо знает. Ладно, до шатра его дотащите – и возвращайтеся.

Помощь неожиданно оказавшихся рядом доброхотов пришлась Ремезову весьма кстати. Подняв его на ноги, Пахом с Каряткою вежливо отряхнули боярина от снега и, подхватив под руки, поволокли к кострам смоленской рати.
– Вы кто ж такие будете-то, родные? – смеялся Павел. – И откуда взялись?
– Мимо шли. Тут глядим, господин – ты. Упал, верно.
– Упал, упал… Да все. Пришли мы, вон и шатер мой. Вы, я смотрю – русские, смоляне?
– Смоляне, господине, смоляне. Боярин нас в рать послал, сам занемог.
– Ах, занемог…
Добравшись, наконец, до своего шатра, Ремезов рухнул на брошенную поверх лапника – для тепла – волчью шкуру. Другой такой же укрылся – тепло, жарко даже. Спать что-то не очень хотелось, впрочем, куда-то идти – тоже. Спасибо, находился уже, не эти б парни – так до утра бы выбирался. Славные ребята. А боярин их – занемог. Так, кстати, многие делали, кому средства позволяли вместо себя наемную дружину отправить. Вот и Онфима «Битого Зада» Телятникова что-то видно не было, похоже, что тоже – занемог.

Чтобы заснуть – завтра все ж таки целый день нести службу – Павел принялся думать о чем-то приятном. О Полине, в те времена, когда их отношения только еще развивались, о работе, об эксперименте удачном… Да, уж точно – удачном, тут и говорить нечего. Как вот только с этой несказанной удачею обратно домой попасть? Так Павел и делал все, чтоб попасть. Вот, к Субэдею стремился – именно с этим монглом ведь у него резонанс… если, конечно, приятель-психолог расчеты верные сделал. А если – неверные? Если не выйдет ничего? Что же – придется тут всю жизнь оставаться? В тринадцатом веке-то! Господи… вот уж право слово, лучше уж было б – в Париже, на Данфер Рошро. Или там, где комсомолец… и девчонка его, так на Полину похожая. Впрочем, та, Полетт – тоже похожа очень. Даже на груди левой…
– Господин! Господине…
Боярин замычал, просыпаясь – кто-то тряс за плечо, а вокруг-то еще темень! Нет, все же сквозь откинутый полог шатра уже пробивался рассвет.
– Господине, в дозор нынче нам.
Неждан. Оруженосец.
– Помню я, что в дозор. Поднимаюсь.
– Господине, мы тут похлебку сварганили – поснедаем.
– Добро. Меч мой где? И конь?
– Готово все, батюшко-боярин!
Ремезов неожиданно для себя улыбнулся – а, может, и не так уж и плохо здесь? Там-то, у себя, в родной своей эпохе, «батюшкой-боярином» его вряд ли кто назвал бы.
Покушав мучной – с вяленым мясом – похлебки, Павел выстроил дозор в шеренгу: Митоха, Микифор, Неждан, Яков, Ондрейко – усы щеточкой – с выселок. Все молодцы – один к одному. Вооружены, правда, так себе – нет, рогатины, секиры, луки охотничьи – это у всех, Микифору Павел даже свой старый меч отдал, а вот кольчуги, шлемы – с этим туго. Вещи все ж таки недешевые, штучные, кольчужки у двоих всего, у трех – шеломы. Остальные, как есть, в треухах, в полушубках нагольных. Ничего! В бою все добудут, этакие-то молодцы!
В бою… А, вообще, этично ли смоленским ратникам сражаться в монгольских рядах ради завоевания… хоть той же Польши? С моральной точки зрения не очень как-то хорошо получалось. А с другой стороны – что, лучше б было, коли б монголы все княжество пограбили, все города-деревни пожгли? Нет, не лучше ничуть. Так что прав старый Всеволод Мстиславич-князь – лучше уж так, малой кровью. Ну, сгинет смоленская рать в чужих пределах, сложат воины головушки буйные – за татар, монголов… Зато княжество – по-прежнему цветет! Ни дыма, ни огня, ни пожарищ. А что до чужих земель… Нет, все ж таки – безнравственно как-то.
Впрочем, ратники Ремезова подобными рассуждениями не занимались. Тут все проще было: сказал князь идти с монголами – пошли. Хоть так родину свою сберегли. Что же касаемо чужаков – поляков, венгров, немцев – так что их жалеть-то? Чужаки и есть чужаки, не наши. Да хоть те же поляки – чаще враги, друзья – редко.
– Вот что, парни, – отбросив вредные сейчас мысли, Павел прошелся пред своими воинами с видом заправского генерала. – Дозор – служба хитрая, нести ее с осторожкою нужно. Митоня в этом деле дока – к нему прислушаемся. Ну, Митоха, что скажешь?
– То же, что и ты, боярин, – выступил вперед наемник.
Уж тот-то был при кольчуге, с мечом, в монгольском стальном шлеме с кожаными полосками-бармицей.
– Откуда шелом-то? – все же поинтересовался Ремезов.
Митоха разулыбался:
– У одной тетери татарской выиграл втихаря.
– Смотри, игры-то под запретом. Поймают иль донесет кто – не знаю, как и выручать буду.
– Да не поймают, – все так же невозмутимо улыбался наемник. – Говорю ж, господине – втихаря игрывали. Я-то уж на доспех мунгальский нацелился. Добрый доспех халатный, кожаный, а оплечья – железные.
– Откуда у простого ратника такой доспех? – удивился Ремезов.
– А кто тебе сказал, господине, что язм с простолюдинами игрываю?
– Ой, гляди, как бы не проиграться! Да хуже того… ладно. Поехали, что ли…
Махнув рукой, Павел взобрался в седло, поправил висевший на поясе меч, приосанился. Солнце еще не встало, но в лагере, по обычаю, все уже поднялись – воины раскладывали костры, бежали с котелками к реке за водою. Сами-то монголы вообще долго не собирались – запросто могли и верхом на коне, на ходу, перекусить вяленым мясом. Но нынче не торопились из-за союзников – смолян, литовцев, булгар – знали: на переходе потерянное время нагонят. Хотя… строились уже походной колонною. А дозору-то впереди – далеко – быть нужно. Вовремя выступили.
Сразу за дозором шла монгольская легкая конница – без доспехов, без сабель, без копий – один лук, зато стрел – во множестве. Да и не нужны им были доспехи и сабли, главное-то дело – отвлечь врага, притворным отступлением завлечь в засаду. За кавалерией легкой продвигалась основная орда – тяжелая, блестевшая металлическими и полированными кожаными доспехами, конница. Круглые щиты, тяжелые палаши, сабли, копья кони тоже защищены доспехом, шлемы на воинах высокие, стальные. Однако против европейского рыцаря или русского конного ратника латной дружины – слабоват монгольский тяжелый всадник. Не по доспехам слабоват – в седле все дело, монгольское степное седло – с низкими луками и высоко подтянутыми стременами, хорошо для сабельной рубки, да и стрелы, арканы метать с него удобно – посадка высокая, однако для таранных ударов копейной сшибки такое седло не годится – всадник сразу же вылетит. Однако ж доспехи – добрые, любые – металлические и из клееной кожи, что удар не хуже стальной пластины выдерживает. Однако ж далеко не всем такая бронь по карману, даже степным богатырям – багатурам, не говоря уже о простых ратниках. Даже средняя конница у монголов не только для лошадей доспехов не имела, но и на всадниках – не пойми что: войлок, меха. Тоже доспех вроде как… «Хатангу дээль» называется.

– Глянь-ка, боярин, река впереди! Санный путь блистает, – заворотив коня, подскочил с докладом Микифор. – Широкая река, добрая.
– Широкая река, говоришь… – Ремезов почесал подбородок. – Висла, что ли, уже? Ну, едем, посмотрим.
Поднимая снег, дозорные наметом спустились с холма к широкой реке, искрящейся на солнце снегом. Прямо по льду, по снегу, проходила синяя широкая колея – санный путь, кое-где виднелись желтоватые кучи навоза.
Митоха не поленился, спешился, понюхал навоз, едва на язык не попробовал. Постоял, подумал, обернулся с ухмылкою:
– А ведь не так давно тут купцы ехали! И колея блестит, и следы копыт снегом не запорошены. Да и навоз еще свежий, не успел смерзнуть. Нагоним, боярин? Посмотрим, кто такие?
Павел рассеянно кивнул:
– Посмотрим.
Ох, до чего ж не хотелось ему никого ловить, допрашивать. Однако же – приходилось соответствовать: все ж таки – командир, боярин, и монголам Орда-Ичена – союзник. Вот и поехал, пропустив вперед своих ратников – Микифора, Митоху, Якова и всех прочих. Один «дубинушка» Неждан молча гарцевал позади, как и положено верному оруженосцу. Впрочем, похоже, этот здоровый парень долго молчать не собирался. Дождался, когда остальные скроются за излучиной, и уж тогда нагнал боярина:
– Господине, дозволь спросить!
Ремезов повернул голову:
– Ну, спрашивай.
– Ты сеночь каким путем возвращался?
– А я помню? – не выдержав, боярин расхохотался. – Ты, Неждан, полегче чего спроси!
– А те парни, что тебя провожали, боярин-батюшка… они откель?
– Из нашей рати.
– Что-то они мне неведомы… – неожиданно нахмурился здоровяк.
Павел отмахнулся:
– Так рать-то смоленская – велика!
– Оврагом ты, господине не мог идти – сверзился бы, и не нашел бы никто…
Неждан вдруг принялся рассуждать вслух, что вызвало у Ремезова недюжинное удивление, ибо ничего подобного он от здоровяка оруженосца не ждал. Обычно ведь как о людях судят: если худой и сутулый, да к тому же еще и в очках – ясное дело, умник; ну, а ежели здоровенный амбал косая сажень в плечах – тупой. Инерция мышления, хотя чаще всего так оно и вправду на поверку выходит, но… далеко-далеко не всегда. Сутулые очкарики тоже тупыми бывают, как и здоровяки – умными и даже очень. Павел вон и сам-то хилым себя не считал… и вроде как дураком не был. Чего ж Неждана-то держать за полного дурня?
Поразмыслив таким образом, Ремезов счел необходимым подбодрить «дубинушку»-оруженосца:
– Давай, давай, парень, рассуждай! Интересно тебя послушать.
Неждан аж покраснел от неожиданной похвалы:
– Благодарствую, батюшко-боярин!
– Ты не кланяйся, ты продолжай, а то мысль потеряешь.
Оруженосец поспешно кивнул:
– Так вот, я и подумал – не мог ты, господине, через овраг пробраться. Значит – по краю шел, мимо старого вяза – от Ирчембе-оглана шатра до нас иной дорожки нету. Если, правда, по пути никуда не заглядывать…
– Никуда я по пути не заглядывал, Неждане, – со вздохом признался Павел. – Прямо домой и шел. Вернее сказать – полз. Ох, и бражка же у оглана, ох, и вино!
– Да уж, господине, мунгалы-то выпить не дураки! – с усмешкою согласился здоровяк. – Пьяницы еще те.
Кто бы спорил, только не Павел Петрович Ремезов! Уж он-то насмотрелся на монголов за этот месяц – будьте-нате! Взять хотя бы вчерашний день… или сегодняшнюю ночь – так что ли? И что интересно, взять некоторых представителей современной российской молодежи (особенно в провинции или на селе) – так те в отношении потребления спиртного рассуждают, как типичные средневековые монголы, пианство за доблесть почитавшие: а вот мы вчера пили – все, что горит… а вот взяли вчера жбан на двоих… а вот идем такие бухие… И хорошо еще, если только о спиртном речь идет… ни о чем другом – похуже.
– Значит, этим путем – мимо оврага и вяза – ты, господине, и шел, – тем временем продолжал рассуждать оруженосец. – И язм туда, к вязу-то, вечерком, до темени-то еще, шатался – за хворостом. И сегодня, с утра… Глянь, боярин, какой хворост сыскал!
Подъехав чуть ближе, Неждан протянул на ладони… стрелы… целых три!
– Две в вяз впились, одну я рядом, в кусточках, нашел… можно было еще там пошарить, да опаздывал уж.
– Та-ак… – взяв одну стрелу, задумчиво протянул Ремезов. – Ну, стрелы… и что? Просто тренировался кто-нибудь… Ну, учился.
– Это ночью-то? – вполне резонно возразил Неждан. – Навряд ли, господине, навряд ли.
Павел, подумав, согласно кивнул:
– Ну? И что ты мыслишь?
– Мыслю, господине в тебя тати ночные метили!
– Тати? Оттуда ты знаешь, что их много было? И почему – в меня?
– А больше, боярин-батюшко, не в кого – окромя тебя с провожатыми никто там ночью не шатался, не шел. А татей двое было – я их местечко нашел, в кусточках, у самого оврага. Двое… может, трое таились.
– Монголы, что ли… или булгары?
– Мунгалы б, господине, тебя с первой же стрелы взяли – ученые, – оруженосец прищурился. – Да и на стрелы-то посмотри… На двух – наконечники втульчатые – наши стрелы, не мунгальские, и не булгарские – у тех наконечники – на шипах, как вот на этой… – Неждан показал стрелу. – Одначе на этой свистульки нету, что мунгалы в устрашенье врагам и древка крепости ради привязывают. Отвязали, видать, свистульку-то, отчекрыжили… в тайности хотели дело черное сладить!
– Интересно, чего ж не сладили-то? – недобро усмехнулся боярин.
Здоровяк пожал плечами:
– Того не ведаю. Может, спугнул кто… Ничо! Отыщу супостатов, батюшко! Средь нас они где-то, средь рати смоленской або литовцев – негде быть больше.
– Что ж, – Павел хлопнул парня по плечу. – Благодарю за службу! Только давай так: сыщешь гадов – доложи прежде.
– Доложу, господине, как есть доложу.
Впереди, на излучине, серебристым фонтаном, в золотых, вспыхивающих на солнце искорках, взметнулся, заиграл, снег. Кто-то скакал – возвращался.
Ремезов присмотрелся: Микифор.
– Что там такое? Нагнали обоз?
– Нагнали, господине. Только его уже татары пограбили. Ну, мунгалы эти…
– Монголы разграбили купеческий караван? – недоверчиво прищурился Павел. – Вообще-то это для них не характерно. Точно монголы?
– Ну, наши… с которыми мы. С ними десятник, дожидается.
Ремезов пришпорил коня:
– Ну, раз уж дожидается – едем. Там, у обоза, и объяснимся, там и поглядим, что к чему.

И вот уже из-за излучины показался обоз: с сорванными с саней рогожками и разбросанными по снегу товарами – похожими на швейцарский сыр восковыми кругами, железными крицами, бочонками…
Какие-то бездоспешные воины с луками за плечами сноровисто выпрягали из саней волов и связывали по рукам торговцев, не обращая никакого внимания на внезапно появившихся русских ратников, с коими – с Митохой – надменно приосанясь в седле, говорил какой-то тип в длинной блестящей кольчуге и белом тюрбане. Верхом на белом, покрытом красным чепраком, коне, при сабле, с маленьким, притороченным к седлу, круглым щитком и зеленым флажком на тонком копье. Булгарин!
Ремезов подогнал коня…
– А, боярин-бачка! Рад видеть, рад! Еще в кости бросим?
Ну да, ну да – знакомец старый, говорить нечего. Тот самый, которому вчера так везло. Игрок, мать ити…
– Там, бачка, сбежал кое-кто… отроки, девки… Я воинов пошлю – потешимся!
– Подожди посылать, мы сами посмотрим, – резко возразил Павел, уж очень ему не хотелось «тешиться» в компании этого бритоголового ублюдка, от сей потехи, чуяло сердце, пленницам не так то уж и весело будет. Скорее – грустно, и даже очень, а ему, Ремезову – противно и стыдно.
Пусть уж лучше уходят те отроки да девы…
– Я сам посмотрю, сотник…
– Кармай-кызы меня звать, а тебя – я ведаю – Паувел! Ну, что – пока ловят бегляцов, метнем кости?
Булгарин потер руки с видом профессионального шулера или игромана, явно нуждавшегося в квалифицированной помощи психиатра – психолог тут не помог бы.
– Купцов-то допросить бы надо…
– Э-э, успеем допросить, бачка! Вон, на рогожке кости и метнем. По маленькой ставочка…
Вот ведь прилип, прямо как банный лист! И ведь ясно же – не отвяжется, тут уж по глазам виден диагноз.
Как же быть-то? Как же помочь беглецам? Очень уж не хотелось Ремезову видеть, как над ними «тешатся», тем более – самому в «потехе» участие принимать.
Как быть, как быть…
И Павла вдруг осенило:
– Есть у меня один боевой товарищ, тоже человек не из простых. В кости он, кажется, любит играть…
– Так где ж он? – Кармай-кызы оживился. – Зови же скорей своего руга, зови… коли сам не хочешь. А то, может, и с тобой, бачка, раскинем?
– Не, уважаемый, покуда охоты нет, – Ремезов повернулся в седле и позвал: – Митоха, эй, Митоха!
– Чего, господине боярин, изволишь?
– Господине Митоня… – незаметно подмигнув наемнику, Павел поворотил коня. – С другом нашим, Кармаем-кызы, кости не метнешь ли?
Рязанец весело сдвинул на затылок шелом:
– А чего ж не метнуть-то? Метнем. Уважаемый Кармай, где играть будем?
– А вот, на рогожка, да. Людишки мои сейчас живо расстелют.
Булгарин говорил по-русски быстро, но не очень чисто, с сильным восточным акцентом. Впрочем, все его хорошо понимали. А в особенности – сейчас – Митоха!
Павел, подогнав коня, усмехнулся – похоже, нашла коса на камень – и, махнув рукой, бросился вместе со своими людьми в погоню. Туда, куда указал булгарин – за вербы, за ивняки, за орешники.
У небольшой балки, густо поросшей колючими кустами терновника и малины – именно туда и вели следы беглецов – преследователи вынуждены были спешиться, ибо лошади уже начинали вязнуть в глубоком снегу.
– Микифор и вы двое – туда, – кивнув на белеющую слева от балки березовую рощицу, приказал боярин.
Проваливаясь по колено в снег, воины бросились исполнять приказание. Посмотрев им вслед, Ремезов махнул рукой направо:
– А ты, Неждан с остальными – к орешнику.
– Ивняком, господине, могут уйти, – нерешительно высказался оруженосец. – Может…
– Не стоит, – резко возразил Павел. – Я сам там посмотрю.
Оставшиеся воины, привязав коней, поспешили к орешнику. На светившее до того солнце наползла тучка, сначала небольшая, палевая, а потом и побольше – серая, похожая на расползшийся овсяный кисель. Стало заметно темней, повалил снег, густой и пушистый – что, несомненно, было на руку беглецам. Было бы на руку, если бы не опытные воины смоленской рати.
Оглянувшись по сторонам, молодой человек быстро зашагал по следам к терновнику, сделав вид, что именно там и намеревается поискать, затем пригнулся – у беглецов вполне могли быть с собой луки – и, рывком преодолев колючие заросли, спустился, точнее – съехал на пятой точке – в балку, тут же выхватив меч, ибо перед ним возникла в снежной мгле темная фигура с саблей!
Удар! Звон… Павел вскочил на ноги, умело отразив натиск, и сам перешел в атаку – ударил один раз, другой… Потом уклонился, притворно отпрянул назад и, улучив благоприятный момент, ловко выбил саблю из рук неведомого врага. Тот на мгновенье опешил – сразу видно, не профессионал, не воин – и Ремезов тотчас же приставил острие меча к груди соперника, не защищенной ничем, кроме синего кафтанчика куцего немецкого покроя, какие обычно носили купцы или менеджеры средней руки – приказчики.
– Стоять! Я сказал – не двигаться! Проткну, как жука.
И вот только сейчас Павел, наконец, смог внимательно рассмотреть супостата – совсем юного паренька, курносого, с длинным, щедро усыпанным многочисленными веснушками лицом и простодушно-голубыми глазами, ныне сверкавших недюжинной ненавистью и злобой.
Похоже, парень понимал по-русски – стоял спокойно, не дергался… Да попробовал бы только! Ага… вот скосил глаза…
Ремезов быстро повернул голову, заметив выглядывающую из кустов женщину: белолицую, испуганную, в чепце… нет – в войлочной шапке. За ней еще кто-то грудился – женщины, дети, всего человек пять или четверо.
– Вы бежали от татар? – негромко спросил Ремезов. – Вас поймают.
Парень злобно прищурил глаза.
– Поймают, – опустив меч, Павел продолжил уже чуть громче. – Если вы пойдете к роще – а вы ведь именно туда и намеревались. Советую вам идти ивняком, по берегу… До города далеко?
– Не очень, – растерянно отозвался парнишка.
Боярин махнул рукой:
– Вот и идите – скатертью дорога. Да не прячьтесь вы там, выходите же!
– Там могут быть…
– Никого там нет! Не теряйте времени… Прощайте и… счастливого пути.
Подмигнув выбравшейся из кустов девчонке, Ремезов быстро поднялся по склону и скрылся из глаз, услыхав за спиной тоненькое:
– Дзенкую, пан.
– Храни тебя Бог!
Около орешника молодой человек все же не выдержал, оглянулся, бросив внимательный взгляд на реку: берегом к ивняку прошмыгнули еле заметные фигурки. Ну, молодцы… – улыбнулся Павел. Успели! Постоял немного, поулыбался… и призывно свистнул, а чуть погодя покричал:
– Э-эй, парни! Где вы там?
Кто-то из своих отозвался, и Ремезов замахал руками:
– Сюда! Сюда давай живо!

Так, не солоно хлебавши и явились обратно. А булгарину не было до них никакого дела! Узкие глазки его азартно блестели, толстые, унизанные перстнями пальцы нервно теребили стаканчик. Напротив, на рогожке, ухмыляясь, развалился довольный Митоха. Рядом с наемником уже громоздилась целая куча всякого добра – синий, подбитый куницей плащ, короткий палаш в темно-зеленых, украшенных серебряными накладками, ножнах какая-то поношенная хламида, кольчужица и – на удивленье живой петух со связанными лапами. Пытаясь подняться, петух бил крыльями и раздраженно квохтал.
– Добрый петух, – подъехав ближе, сглотнул слюну набежавшую слюну Неждан. – Ужо вкусные щи будут.
Павел же, нахмурившись, незаметно мигнул Митохе – тот сразу все понял, взял стаканчик, метнул…
– Выиграл!!! – радостно хлопнул в ладоши Кармай-кызы. – Я выиграл! Ну, наконец-то… Алла! Алла-а-а-а!!! Перекинь-ка сюда плащик, уважаемый Митоня-бек! Что теперь ставишь?
– Палаш. Петуха не отдам, и не думай.
– И-и-и-и! Шайтан с ним, с петухом! – булгарин живенько оглянулся. – Ну, что, поймали?
– Отпустили. Кстати, и купцов тоже бы отпустить надо, – спешившись, негромко молвил Ремезов. – Пайцза у них.
– Пайцза? Вах-вах… – не отрывая взгляда от упавших на рогожу костей, Кармай-кызы поцокал языком. – Что ж сразу-то не показали?
– Не признали за воинов великого хана. Думали – разбойники, тати.
– Тогда лучше б их убить – как бы не нажаловались. Опа!!! А ну-ка, Митоня-бек, попробуй-ка, перебей! Эй, нукеры, давайте всех этих торговцев – в прорубь!
– Стойте, стойте! – поспешно замахал руками Павел. – Как бы не вышло все боком. Другие-то ушли… пусть и эти… якобы сами убегут.
– А не…
– Не, не нажалуются – раз уж сами убегли.
– Вах!!! Ай, Митоня, ай, уважаемый господин! Ну, что? Мой палаш! Давай теперь на кольчугу.
– Так что с купцами-то?
– Ай, боярин-бачка, не отвлекай! Делай, как знаешь.

Глава 11
Кровь и честь

Февраль 1241 г. Сандомир 

С высоких городских стен тучами летели стрелы и камни, ломаясь, срывались вниз с кручи осадные лестницы, увлекая с собой осаждавших. Кто-то кричал, кто-то размахивал саблей, со всех сторон выли, орали, ругались… а вот у ближних ворот деловито ухнул таран.
Сандомир, или, как его называли поляки – Сандомеж, стоял пред многочисленным вражьим войском, надеясь лишь на своих жителей… многие из которых, увы, сами на себя уже не надеялись, взывая лишь к Господу, ибо к кому еще оставалось взывать? После разгрома войска малопольских князей король – по сути, просто князь, герцог – Болеслав по прозвищу Стыдливый, отступил с оставшимися воинами к Хмельнику, намереваясь встретить войска Кайду и Орда-Ичена именно там – ибо больше ничего не оставалось делать. Польша, как и русские земли, вовсе не была единой, Болеслава признавали лишь в Кракове и Сандомире, Мазовия же принадлежала князю Конраду, Ополье и Ратибор (Ополе и Рацибуж) – князю Мечиславу, Силезия – благочестивому герцогу Генриху. Сии владетельные князья-герцоги – Генрих Благочестивый, Конрад Мазовецкий, Мечислав – вряд ли желали Болеславу победы, даже пред лицом страшной опасности неукротимых, явившихся из диких степей монгольских войск, в числе которых – здесь, под Сандомиром – под командованием князя Михайлы Ростиславича сражались и отряды смоленской рати.
Вот снова ухнул таран. Тяжелое, окованное железом бревно, методично разбивало в щепки ворота. Такие тараны расположились почти у всех городских ворот, исключая те, что выходили к Висле – слишком уж там было круто, не удержаться. Именно туда, на самый трудный участок, где не сыскать славы, а голову сложить запросто, и послал Орда-Ичен смолян заодно с булгарами и литовцами Аскала. А кого не жалко!
Смоляне сражались честно, хоть и за чужое дело, но тем самым сохраняя от полного разорения родную землю. Синее небо над головой застилали черные тучи пожарищ, над городом медленно плыл колокольный звон, священники истово молились в костелах, призывая небесные кары на головы варваров.
И все же силы обороняющихся таяли, а самое главное – не было никакой надежды. Где князь? Где войско? А бог знает, где…
Ввуххх!!!
Огромный, сброшенный со стены каменюга, подпрыгивая, с грохотом скатился по круче, снеся по пути целую груду булгар. Пронесся, проскочил, прогремел, простонал угодившими под неудержимый каток булгарами, и, проломив лед, ухнул в реку.
– Хорошо, что не на нас! – обернувшись, прокричал Митоха. – Давай, боярин, к пристани – во-он, где литовцы.
Литовский князь Аскал, о котором Ремезов в прошлой своей жизни никогда и не слышал, уже ставил тараны, загораживаясь щитами своих воинов от несущихся с крепостной стены стрел, копий и просто камней. И стрел, и копий становилось все меньше, а вот камней пока хватало, впрочем, силы защитников Сандомира были уже на исходе – и это хорошо понимали все.
Подскочив, небольшой, на излете, камень, угодил в красный щит Павла. Выпустив в отместку стрелу, верный оруженосец Неждан погрозил выглянувшим из-за каменного зубца воинам кулаком.
– Башню! – подскочив неведомо откуда, взвил на дыбы коня молодший князь Ростислав. – Ставьте башню. Павел, давай-ка со своими людьми помоги.
– Башню? На льду? – оглянувшись, удивленно переспросил Ремезов. – А смысл? Где река, а где стены? Тут же круча.
– Все равно сподручнее будет таранщикам. Да и камнеметы прикрыть.
А вот это молодой князь очень даже верно заметил – камнеметы, – а Павел не обратил внимания – да и не до того было, как раз намеревался ползти вместе со своей дружиною вверх по лестнице… хорошо, не пополз, так бы, может, словил лбом камень, никакой бы шлем не помог.
Монголы – скорее, все-таки булгары или даже китайцы – уже устанавливали на льду Вислы баллисты и катапульты – раннесредневековую артиллерию, – намереваясь метать в город бревна и камни, запас которых был пополнен в пути… правда, ненамного. Тогда какой смысл?
– На берегу костры жгут, боярин, – присмотревшись, промолвил подскочивший Окулка-кат. – Видать, готовят гремучую смесь.
Павел усмехнулся, поправив на голове шлем:
– Пущай себе готовят, наше дело – башня. Княжий приказ слыхали?
– Слыхали, господине.
– Ну, так пошли. Нечего тут маячить.
Обслуживающие баллисты с катапультами люди времени зря не теряли – ставили своих «монстров» на широкие лыжи-полозья, точно такие же имелись и у приземистой башни, в которую с подозрением всмотрелся Ремезов. Покачал головой:
– Нет, до верха стены не хватит… А вот если передние венцы подрубить – как раз к воротной башне ляжет.
– Верно, боярин, ляжет, – охотно подтвердил Окулко. – Как раз и площадка. Рванем? Царевичи на три дня град обещали отдать.
Павел нервно дернул губою:
– Не спеши раньше времени на тот свет, парень. Ишь ты – на три дня…
«Царевичи» – так, не вдаваясь в детали, смоляне с литовцами называли Орда-Ичена, Байдара, Кайду.
– Готова башня? А ну, навались, парни!
Снова прискакал князь, скомандовал, махнул рукою. Ему в помощь замахал и Павел, естественно, сам он башню не толкал – не боярское это дело – лишь подбадривал своих ратников. Дело двигалось споро – сдвинувшись с места, срубленная из крепких бревен громадина, поскрипывая полозьями, заскользила по снегу, быстро приближаясь обрывистому холму, на котором и расположился осажденный город.
Позади что-то ухнуло… С воем пронесся над головой камень… нет – огромный глиняный горшок, начиненный зажигательной смесью – за стеной, на месте падения, сразу же вспыхнуло пламя, поднялся столбом черный густой дым.
Снова что-то пронеслось… Снова огонь, дым…
– Этак, господине, все сгорит – нечего будет и грабить! – повернув голову, ухмыльнулся толкающий башню Митоха.
Наемник, что с него взять? Впрочем, как и вся смоленская рать… или те все же не наемники, а верные вассалы?
Странно, но на новую угрозу защитники города реагировали как-то вяло: лишь пустили несколько стрел да метнули пару копий. Ремезов покачал головой: то ли стрел уже у сандомирцев не осталось, то ли защитников, а скорее – ни того уже, ни другого. Да и этот участок считался защищенным куда лучше других – высокий берег круто обрывался к Висле: и так-то непросто забраться, а уж если сверху камни да кипящая смола на головы… Впрочем, не было больше ни камней, ни смолы… Никем не остановленная, башня с разгону въехала в берег, привалившись к его склону гигантской лестницей, по которой, подбадривая себя криками, тут же ринулись воины – русские, булгары, литовцы. Над их головами продолжали лететь горшки с зажигательной смесью, камни, ледяные глыбы и бревна – осадные орудия монголов работали методично и действенно.
Вот снова ухнуло… И часть стены зазмеилась все расширяющейся трещиной, вызвавшей у осаждающих радостный многоголосый рев. В ответ ему слышался лишь все тот же колокольный звон – грустный и какой-то обреченный, похоже, горожане уже и сами не очень-то верили в благоприятный для них исход дела.
Откуда-то слева – именно там штурмовали стены основные силы – донеслись вдруг какие-то невероятно дикие звуки – утробный рев труб, яростный гром барабанов и звон литавр, торжествующий вой…
– Там, похоже, прорвались, – повернув голову, промолвил Неждан. – Пора и нам, господине?
– Пошли.
Взмахнув мечом, Ремезов, соскочив с башни, ринулся в змеившийся впереди разлом, куда давно уже рвались булгары Гази-Бараджа. Следом за боярином, яростно крича, бежали его люди – Окулко-кат, Митоха, Микифор и прочие.
Немногочисленные защитники были повержены сразу. Кого-то пронзил меч, кого-то – копье… а кое-кто, видя такое дело, и сбежал, растворившись в узости городских улиц, где вполне можно было укрыться, используя дым пожарищ и разрушенные остовы домов.
Снова затрубила труба, на этот раз – справа, за тощим, царапающим шпилем небо костелом. И там тоже прорвались. И слева… И здесь.
И вот уже везде закричали, заулюлюкали – то, потоком растекаясь по улицам, ворвалась в обреченный град неудержимая монгольская конница.
– Ну? – опустив окровавленную секиру, радостно оглянулся Митоха. – Теперь, боярин, и наше время пришло.
Оставшиеся в живых дружинники нетерпеливо оглянулись на Ремезова. И как он мог их сейчас удержать? Бились, не щадя живота своего, проливали кровь, теряли товарищей… Теперь за все заплатит Сандомир! А как иначе? На то и война – пусть проигравший плачет!
Везде, везде уже победно трубили трубы, и последний колокол, все еще звонивший на башне костела, вдруг резко оборвался, затих. Все… для защитников теперь уже все кончено… А вот для победителей все еще только начиналось! Самое радостное и долгожданное – грабеж! Горе побежденным! Пусть проигравший плачет.
Ах, с каким нетерпеньем горели глаза дружины! Ну, Митоха, понятно – наемник – чего от него ждать? Но остальные-то, простые деревенские парни – Микифор, Неждан, Яков. Даже Ондрейко с выселок – и тот туда же: повернув голову, углядел, выкрикнул:
– Эвон, татарва девок тащит! И мешки… Блюда златые… А мы чем хуже?
Что мог ответить Павел? Ничем.
Лишь предупредил:
– Не разбредайтесь, чтоб друг дружку видели.
Митоха ухмыльнулся в ответ:
– Знаем, боярин. Не сомневайся – с осторожностью будем. Разреши пару воев во-он у того домишка поставить – добро охранять, туда и таскать будем.
– Пусть так, – Ремезов рассеянно махнул рукой – все равно уж никого не удержишь. – Я тоже тут, с ними, останусь.
– Не беспокойся, боярин-батюшка, – довольно погладив бороду, засмеялся Окулко-кат, – твое от тебя не уйдет.
Исчезли. Растворились, врываясь в дома и храмы. По этим временам – все правильно, все так и должно быть. Грабеж – всего лишь один из ликов войны, тем более – средневековой. И все же как-то нехорошо было у Павла на сердце, не испытывал он никакого азарта, как, скажем, совсем недавно, под Люблином. Но тогда была схватка лицом к лицу, когда или ты или тебя, а здесь… Здесь как-то повезло, что ли – толком-то – один на один, глаза в глаза, клинок к клинку – ни с кем боярин не бился. Так, отмахивался разве что. Все как-то само собою решилось – вот только что дрожали на льду, под стенами, готовили осадную башню… и вот уже – в городе, и защитников его – нет. Разбежались, попрятались, многие же были убиты.
Черные дымы пожарищ поднимались над поверженным городом, слышался треск падающих кровель, стук копыт по мостовой, радостные вопли, глумливый хохот да истошный девичий визг.
Оставив парней на улице, Ремезов, сплюнув, вошел в ближайший дом, узкий, с закопченными ставнями, чем-то похожий на больной зуб. Сорванная с петель дверь валялась у лестницы, ведущей на второй этаж – на первом же, в мастерской – судя по всему – кожевенной или сапожной – царил полный разгром. Перевернутые столы, лавки, кровь на полу – похоже, здесь уже успели побывать доблестные воины Орда-Ичена. Вряд ли сыщут тут достойную поживу наемник Митоха и отправившиеся за ним воины, хотя… может, чего и найдут. Какую-нибудь девку, отроков – их можно продать двигающимся за войском краснобородым восточным купцам. Им все можно продать, любую добычу, правда, цену нормальную не дадут – слишком уж велико предложение.
Поднявшись на второй этаж по узенькой лестнице, Павел выглянул в окно, увидев бегущего по улице Якова. С самым довольным видом парень тащил на плече тюк сукна – добыча изрядная. Остановившись у воинов, поднял глаза, завидев маячившего в окне боярина:
– Куда, господине, складывать? Может, во двор?
– Давай во двор…
Ремезову было все равно. Немного постояв у окна, он повернулся к лестнице и вдруг услышал шорох. И – тут же – движение. Быстро, едва уловимо, колыхнулся воздух…
Павел среагировал сразу же – обернулся, выхватив меч… И. опустив клинок, ударил кулаком бросившегося на него мальчишку с обыкновенным кухонным ножиком! И откуда здесь взялся этот парень? Из-под кровати вылез? Да, верно, так… Ан нет! Тут, в стене – шкаф… или, скорее – чулан…
Тихо застонав, упавший на пол парнишка дернулся, потянулся к выпавшему из слабой детской руки ножу. Белобрысый, небольшой совсем подросток, лет, наверное, двенадцати… Не говоря ни слова, Ремезов отбросил нож носком кольчужного чулка и повернулся к чулану. Ага! Ну, конечно же, там прятались, скрывались: маленькая – такая же белобрысая, как и парень, девочка с испуганными синими глазенками и женщина в длинном приталенном платье из тонкого темно-голубого сукна. Точно такие же синие, как у девочки… и у мальчишки… глаза, тонкий, с едва заметной горбинкою, нос, аристократически-бледное лицо с небольшой родинкой над верхней губою. Красива, да-а… Кто же она? Жена сапожника? Что-то не верится… вряд ли…
Хлопнув ресницами, женщина выбралась из чулана и, упав на колени, ухватила боярина за руку, быстро заговорив по-польски. Павел не понимал слов, но общий смысл улавливал – незнакомка показывала то на детей, то на себя… на свою грудь, явственно обозначавщуюся под тонкой тканью. Понятно, о чем просила – мол, возьми меня, но отпусти детей.
– Отпущу, отпущу, – негромко промолвил Павел, глядя, как поднявшийся на ноги мальчик с разбитой в кровь нижней губою бросил на него полный ненависти взгляд. – Всех отпущу, только вот куда вы пойдете? Город-то пал, татары – везде.
– Розумею русскую ржечь, – в синих глазах женщины мелькнула надежда. – Помоги нам, пан, я… я дам тебе все… все сребро, злато, вот… – незнакомка обернулась к чулану, что-то сказав девчонке.
Та тут же притащила заплечный мешок, вывалив на пол… серебряные цепочки, золотые браслеты и все такое прочее, от чего у Ремезова просто зарябило в глазах.
– Убери, – быстро промолвил боярин. – Я вас выведу – тут, недалеко, пролом в стене, вряд ли там кто-то есть… выберетесь на реку, ну а дальше… дальше уж сами.
– О, пан! – женщина бросилась целовать руки.
– Поднимайся, накинь что-нибудь на голову, – быстро приказал Ремезов. – Детям свяжи руки… Впрочем, дочке можешь не связывать… Ну! Живей, я сказал!
Белобрысый мальчишка тут же засуетился, видать, понял, о чем зашла речь… доверился первому встречному… врагу… а что еще оставалось делать, когда на лестнице уже грохотали чьи-то тяжелые шаги.
– Как ты тут, господине? Ого…
Увидев всю компанию, Неждан удивленно выпучил глаза, и Ремезов быстро махнул рукою:
– Это – мои пленники. Сейчас поведем их… к купцам, не таскать же с собою?
– Слушаюсь, господине. – Слава богу, верный оруженосец не стал задавать лишних вопросов, лишь предупредил: – Я видел рядом на улице тех двоих, что провожали тебя ночью.
– И что с того?
– Так…
Они вышли на улицу. Впереди – Павел в сдвинутом на затылок шлеме и кольчужных громыхающих латах, за ним – пленники. Замыкал шествие Неждан с палицей на плече. Щит оставили тем парням, что сторожили добычу, строго-настрого предупредив, чтобы все дожидались боярина.
– Отведу пленников купцам, продам – и тут же вернусь. А вы все – ждите.

Растрепанная простоволосая девушка, обычная рыночная молодка, от отчаянья превратилась вдруг в разъяренную фурию. Завыла, зашипела, словно разозленная кошка и, изогнувшись, укусила схватившего ее злодея за руку. Тот завыл:
– Ах ты ж, корвища!
И, недолго думая, двинул девчушку кулаком в ухо. Несчастная сразу же затихла, обмякла, из уха ее потекла, закапала на потемневший от копоти снег кровь.
Его сотоварищ – здоровенный, в смешной короткой кольчужице – жлоб неожиданно засмеялся:
– Да прибей ты эту кошку, Карятка, счас имаем другую.
– А мне, Пахоме, эта по ндраву!
– Ну, по ндраву так по ндраву, – хохотнув, Пахом махнул рукой. – Смотри только, чтоб всю харю не расцарапала. Если только ты ее уже не прибил.
– Да не, – приподняв девчонку, оглоед приложил ухо к ее груди. – Агась! Сердишко-то бьется – жива. Ой, глянь, друже, вымя-то какое – как у доброй телки.
– Да уж, – Пахом насмешливо сплюнул и полапал девушке грудь. – Так себе вымечко. Одначе… на мордочку-то не страшная.
– Так и я говорю, друже! Найдем другую иль нет, а давай-ка ее хоть во-он в ту избу… Да по-монгольски!
– Этот как?
– А, Пахомка, увидишь. Ну, что стоишь-глазеешь, давай, помогай. Ух, чую – не зря мы с тобой тута! Теперь и наше время пришло, ужо порадуемся… покуда не прибили.
– Типун те на язык, Карятина! Этого Охрятку бы надо дождаться…
– Рыжего? – «дубинушка» обидно захохотал, показывая крепкие чуть кривоватые зубы, какие бывают обычно у хорошо кормленного дворового пса.
Да оба парня – и сам Карятка, и дружок-соперник его, Пахом, таковыми псами и были – верными слугами боярина Онфима Телятникова.
– Ну его к ляду, этого рыжего, что он нам – сват-брат? – оглянувшись по сторонам, вполне резонно продолжил Карятка. – Чай, захочет, так сыщет нас, далеко ж не уходим.
– Дык, а Павлуха-боярин?
– А успеем ишо за им поглядети. Ты что, девку-то расхотел!
Пахом встрепенулся:
– Какое расхотел? Чур, я первый!
– Ага, первый, – обидчиво возразил его напарник. – Добыча-то – моя! Я первым девку имал.
– Ага, ты… Как же!
– Ну, нам ишшо с тобой драться… Давай-ка ты – за руки, я – за ноги, да быстренько… А то вон уже мунгалы скачут – как бы не позарились, добычу нашу не отобрали.
Оба парня разом повернулись, посмотрели на выскочивших из-за ступенчатого костела всадников и, воровато переглянувшись, проворно потащили несчастную «в избу», коей незатейливо именовали каменный двухэтажный дом с обширным подворьем, на котором, как и везде в городе, творилось сейчас черт-те что: валялись окровавленные трупы, что-то горело, да выл лохматый, с перебитыми лапами, пес.
– У, псинище, – толкнув задницей дверь, Пахом пнул собаку ногою. – О, да тут тепленько!
Втащив пленницу в дом, парни бросили ее на пол и настороженно выглянули на улицу – не заявились бы незваные гости на чужой праздник.
– Не заявятся, – с гнусной ухмылкой Пахом поглядел на приятеля. – Ну? Как ты говорил – по-мунгальски-то?
– Тогда я – первый! – тут же оживился Карятка. – Да покажу, покажу, паря… Ножик только дай, одного мало… сейчас мы ее тут, на полу… притыкнем.
Примерившись, оглоед ловко воткнул нож в левую ладонь несчастной, девчонка очнулась и закричала от боли – страшно, утробно… Карятко тут же пришпилил ей и правую ладонь – острым ножичком Пахома. Осклабился радостно:
– Ну, а теперя…
Рванул от груди платье, обнажив белую девичью плоть. Сбросил на пол ржавенькую кольчужку, спустил порты…
Девушка уже не кричала, лежала, закусив губу, ей уже было все равно… все равно – не жить…
А Карятка же, дергаясь, сиял от удовольствия – что еще надо подлому и глупому холопу? Брюхо набить да похоти предаться… еще бы неплохо «Лексус» купить – чтоб другие холопы завидовали.
– Мне-то дай, а? – не выдержал Пахом. – Долго ты что-то…
– Да погодь! Эх, сладко-то как, сладкоко-о-о-о! Ох… – сыто рыгнув, Карятко отвалился от пленницы. – Ну, давай теперь ты.
Пахом взялся за дело с молодецким уханьем, выраженье лица его сделалось каким-то ухарским и еще более, чем обычно, глупым, словно у обкурившегося придурка, почему-то считающего себя супер-пупер-крутым мэном.
– Ой, не зря мы воюем-то, а, Пахоме? – весело приговаривал Карятка. – Ой, не зря! Глянь, какую девку попробовали – не хуже Полинки, а?
– А я б и Полинку отведать не отказался, – еще раз ухнув, хмыкнул Пахом. – Говорят, она ведь куда-то в эти места с поляком-приказчиком убежала. Может, еще и встретимся… ужо, отведаем корвищу, истолочем!
– Так-то бы и сладко, – Карятко мечтательно прищурил маленькие свои глазенки, хлопнул белесыми поросячьими ресничками, растекся мыслью… Впрочем, мысль в башке его имелась только одна:
– Ты это… Дай-ка я теперя.
– А-а-а-а! Вот вы где!
Насильники разом обернулись, увидев возникшего на пороге Охрятку. Рыжий слуга недовольно кривил рот:
– Я тут бегаю, Павлуху ищу, а вы – вот они! С девкой! Хорошо пристроились.
– Да хочешь – и ты, жалко, что ли?
– Жалко не жалко – а дело делать надобно! – Озрятка шмыгнул носом и заговорщически подмигнул парням. – Узрел я – заболотский Павлуха деву с дитями куда-то повел. С ним и слуга его – Неждан-дубинушка.
– Неждан – это худо, – опасливо переглянулись холопы. – Силы в нем – немерено.
Охрятко неожиданно расхохотался:
– Ничо, силушку-то Бог дал, а вот ума – навряд ли. Так ведь обычно бывает! Ой… – поглядев на парней, рыжий осекся – как будто про них сейчас говорил. Те, правда, не поняли – все сопели да косились на распятую девку.
Охрятко тоже с любопытством прищурил глаз:
– Ну, инда хватит тешиться. Идем, дело сладим – ужо боярин-то нас отблагодарит потом.
Подняв с пола кольчугу, Карятка почесал голову:
– А куды идтить-то?
– Язм скажу, куды… На углу, у костела меня ждите.
– У чего ждать?
– У церкви острой, яко кость рыбья.
– А-а-а…
Оглоедушки вышли, и, пройдя с полсотни шагов, как и договаривались, остановились у храма. На паперти тут и там валялись убитые, стояла бордовыми лужами быстро подмерзавшая кровь. Жирные черные вороны, слетевшиеся на пир, перескакивали от трупа к трупу, ловко выклевывая покойным глаза. По всему городу стелился черный дым, на соседней улице вырывались к серому небу злые языки пламени, пахло гарью и жареным мясом… человечьим, каким же еще?
– Слышь, Карято, – останавливаясь, задумчиво молвил Пахом. – А, может, нам к боярину-то и не возвращатися? Эвон, на войне-то как сладко! И добыча, и девки… Захватил град – делай, что хошь!
– Глупый ты, Пахоме, как сена стог! – Карятко обидно ухмыльнулся, глядя на воронов. – Седня мы победили, а завтра… завтра нам вот этак же воронье глаза выклюет. Война – дело такое, ненадежное. У боярина-то покойней – и накормлены всегда, и обуты-одеты, и господин все за нас решит.
– Это ты прав, – покивав, согласился Пахом. – У господине-то покойнее. Токмо дев маловато! Да и не сделаешь с ним, что хошь…
– С нашими-то не сделаешь, а вот Павлухину землицу отымем… Там, знаешь, сколько сладких дев? Уу-у-у! Нам с тобой хватит!
– И то так. А может, и посейчас еще одну деву… или две – чтоб каждому… Где там Охрятко-то?

Охрятко задержался чуток, оглянулся на пороге, прищурился… воровато подобрался к девчонке, потрогал, помял рукой грудь… И принялся развязывать пояс.
Только спустил штаны, как несчастная жертва очнулась, глянула прямо в масленые холопьи глаза с такой лютой ненавистью, что рыжий слуга невольно попятился.
– Э, ты че смотришь-то, щучина? Не смотри-и-и-и… Не смотри-и-и… Не надо…
Девчонка замычала проклятия.
– Ах, ты так? – неожиданно разозлившись, Охрятко схватил валявшийся у порога бронзовый помятый шандал, и, не долго думая, ударил им девчонку по голове… Потом еще раз ударил… и еще… и бил, бил, бил, не обращая внимания на летевшие прямо ему в лицо липкие красно-белые брызги – кровь пополам с мозгом.
А когда опомнился, вовсе не устыдился – откуда у холопа стыд? Потрогал мертвую, ухмыльнулся… и давай, давай – штаны-то уже спущены… И девка-то ничего – сладкая и даже еще теплая… почти что живая…

Павел вел пленников к пролому в стене по усыпанной трупами защитников города улицам. Шагал быстро, искоса посматривая по сторонам, готовый к любой каверзе. Впрочем, никто не обращал на процессию никакого внимания – подобных было много. Вот двое конных монголов провели за собой на аркане целую толпу – детей и женщин, вот пешая троица – похоже, что литвины Аскала – вели двух хмурых подростков со связанными за спиной руками, а вот свои, смоляне, тащили куда-то рыжую, разбитную с виду, девицу, вовсе не выглядевшую жертвой. Да и, если хорошо присмотреться – это не они ее, это она их тащила, завлекала, улыбалась во весь рот, тараторила что-то веселое. Одета девица была так себе, с претензией, но бедновато – серая посконная юбка, какой-то убогий, выцветший, выкрашенный крапивой плащик, или – накидка, или просто платок. На ногах – обмотки, опорки – зато на шее – изящная золотая цепь, явно подарочек. Да уж, да уж – кому война, а кому мать родна.
– Эй-хэй, друже! – смоляне все же заметили Ремезова. – Ежели ты к купцам, так в другую сторону.
– Чего, чего? – с досадою обернувшись, боярин сделал вид, что не понял.
– Живой товарец там, за храминой, принимают.
В этот момент рыжая вертихвостка засмеялась особенно громко, отвлекая воинов от разговора с Павлом, чем тот и воспользовался, скользнув вместе с «пленными» в подвернувшуюся подворотню – переждать.
– Ты и в самом деле хочешь отпустить нас, добрейший пан? – женщина все еще не могла до конца поверить в чудесное спасение – и ее самой, и – что куда более важно – детей.
– Я же сказал, – нервно бросил Ремезов.
– Понимаю, благородный пан не повторяет дважды.
– Откуда ты знаешь, что я благородный?
– О, мой пан! Это видно по всему!
– Ушли, – выглянув за угол, доложил Неждан – уж на этого-то здоровяка и паненка, и ее дети до сих пор взирали с опаскою. Это они еще Окулку-ката не выдели…
Лично убедившись в том, что путь достаточно безопасен, Павел махнул рукой:
– Идемте.
Пробежав вдоль стены, они один за другим скользнули в проем – Ремезов, за ним – беглецы, а уж последним – оруженосец.
По ту сторону стены снег тоже был усеян трупами. Кто-то еще стонал… или это просто казалось. Чуть в стороне, в двух десятках шагов, чернела бревнами упавшая осадная башня, кем-то уже подожженная, выгоревшая, словно истлевший скелет. Далеко-далеко внизу белела замерзшая Висла.
– Ого! – глянув, в ужасе отпрянула девочка.
Испугалась… понятно – этакий-то обрыв.
Сверкнув глазами, мальчишка потянул мать за рукав. Ремезов повернул голову, увидев едва заметную тропу, обрывающуюся на круче ледяной горкой. Верно, раньше, в мирные времена, здесь катались дети… нет, скорей – молодежь, слишком уж крутой спуск, запросто можно расшибиться.
– Мы – туда, пан, – решительно промолвила сандомирка и, что-то сказав сынишке, поцеловала его в лоб. Потом повернулась к Павлу: – Збысь – первый.
– Сын?
– Так, пан.
Не тратя времени даром, мальчишка подбежал к обрыву, обернулся, задорно подмигнул матушке и сестре, и… И покатил вниз, поднимая искристую снежную пыль. С минуту все молча ждали, а затем далеко-далеко, у противоположного берега, замаячила, замахала руками маленькая черная фигурка.
– Теперь ты, Каталинка…
Девчушка не удержалась, взвизгнула… помчалась…
– Дзенкую, благородный пан, – взволнованно произнесла женщина. – Дзенкую бардзо… и да хранит тебя Бог! Забыла спросить твое имя…
– Павел, – почему-то шепотом отозвался Ремезов. – Боярин из Заболотских земель.
– Я знала, что благоролный… Прощай, Павел из Заболотья – я помолю за тебя святую Ченстоховскую деву.
– И ты прощай… Да! А ты-то хоть кто, пани?
– Меня зовут Гурджина, – обернувшись, паненка мягко улыбнулась… и исчезла в туче снежной пыли.
– Надеюсь, они знают, как выбраться дальше, – глядя ей вслед, негромко произнес Павел.
– Конечно, знают, боярин, – Неждан был тут как тут, ну, а куда же ему деться? – Это же их земля.
– Дай-то Бог, – Ремезов размашисто перекрестился на видневшийся за городскою стеной костел, охваченный оранжевым пламенем… и, услышав за спиной голоса, обернулся.
А там уж стояли воины, целый десяток – монголы и русские… или литовцы.
– Заболотский боярин Павел? – спокойно поинтересовался коренастый, с рыжей бородой, господин, в короткой кольчуге и богатом алом плаще. – Язм – Еремей Богатов, младшой воевода князя Михайлы Ростиславича. Князь тебя видеть желает!
Павел пожал плечами:
– Желает – явимся. Пошли, Неждане.
Едва выбравшись из пролома, оруженосец покосился на маячивших невдалеке парней – тоже, судя по виду, русских – этакие кругломорденькие здоровяки.
– Эй, господине, – поспешно нагнав боярина, тихо промолвил Неждан. – А парни-то эти… того… Знакомые!
– И вон тот мне, похоже, знаком, – не оборачиваясь, Ремезов кивнул на выглянувшего из-за костела третьего – рыжего изгоя Охрятку. – Вот уж кого не ждал встретить.

Глава 12
Сандомирские беженцы

Февраль 1241 г. Висла – Моравский шлях 

Ох, и глаза были у монгола! Раскосые, слегка навыкате, и черные – до жути – они, казалось, прожигали насквозь. Еще достаточно молодое – «царевичу» было где-то около тридцати пяти лет, – но уже изборожденное многочисленными морщинами, испитое лицо с некой желтизною – больная, истерзанная безудержным потреблением алкоголя, печень, – красивые латы из полированной кожи, густо-синий, небрежно накинутый на плечи плащ. На боку, у пояса – сабля в красных, усыпанных драгоценными камнями ножнах, на пальцах – перстни, на некоторых даже – по два.
Да-а… сидевший в высоком резном кресле, установленном в раскинутой на главной площади Сандомира юрте – гэре, старший брат Бату-хана, джучид и хан Синей Орды, «царевич» Орда-Ичен производил впечатление человека желчного и злобного. Хотя, судя по лицу, он все же был пьяницей, а пьяницы слишком уж злобными быть не могут чисто физически – обычно, когда хорошо выпьешь, хочется всех любить, а вовсе не казнить, – а именно это сейчас и прочили заболотскому боярину Павлу и всем его людям.
Казнить! Казнить за предательство. За то, что отпустил добычу – знатную женщину, которой что-то шептал… Что? Ясно что – передавала какие-то сведения! Поди теперь докажи, что не так.
Кроме самого Орда-Ичена, в гэре находились его приближенные – сановники, свита: все желтолицые – то же алкоголики-«печеночники» (?) – скуластые, смотревшие на Ремезова с недобрым прищуром. Одно только приятное лицо – Ирчембе-оглана. Сотник исполнял сейчас обязанности переводчика, и по его непроницаемому лицо трудно было понять, что этот, в общем-то недурной человек, думал обо всем этом судилище.
– Великий хан спрашивает – о чем сговаривался с женщиной? – спросил-перевел Ирчембе.
Павел вскинул глаза:
– Я не сговаривался.
– Зачем же ты помог ей бежать? Помни, боярин, там, снаружи, дожидаются послухи – они все видели, они на тебя донесли.
Последнюю фразу оглан добавил уже от себя лично. Послухи… Ремезов и так про них знал – два оглоеда и с ними Охрятко-изгой, тип тот еще, которого и самого, если хорошенько пытать, то…
– Так что это за женщина? Где ты ее отыскал? Зачем встретился?
Ирчембе-оглан машинально хотел было поправить на боку саблю… да не было сабли-то, отобрали нукеры при входе, не положено было к хану с оружием.
Ага… а, кроме монголов, никого сюда не позвали – ни Михайло Ростиславича, ни подозрительного литовца Аскала, ни знатных булгар. И это… Это хорошо, наверное.
Тут Павла вдруг озарило, он даже приосанился, расправил плечи:
– Я могу сказать всё. Но не должен!
– Как это ты не должен? – изумился через Ирчембе-оглана Орда-Ичен. – Ты разве не нам сейчас служишь?
– Вот именно, что вам, – Ремезов поклонился с улыбкою. – Потому и сказать все могу только тебе, великий хан, и вот еще сотнику Ирчембе-оглану.
– Только нам двоим?
– Именно так.
Орда-Ичен подозрительно щурился, впрочем, куда уж было щурить и без того узенькие щелки-глаза, глаза горького пьяницы… только б у него печень сейчас не закололо, только бы…
– Хорошо, – подумав, хан надменно кивнул и быстро взмахнул рукою, выгоняя всех прочь.
Беспрестанно кланяясь, сановники покинули гэр так быстро, что Павел буквально не успел и моргнуть. Даже и рта раскрыть не успел – «царевич» поспешно прищелкнул пальцами, подзывая слугу с большой синей пиалою, из которой Орда-Ичен тут де принялся с жадностью пить… уж не огуречный рассол – точно. Арьку или брагу-вино. Напившись, враз подобрел, расслабился, милостиво кивнул:
– Ну, давай теперь, говори.
– Да, я встретился и отпустил эту знатную женщину, – негромко произнес Ремезов. – Отпустил в Краков.
– В Краков?
– Куда очень скоро явлюсь и сам… во исполнение предложенного благородным Ирчембе-огланом плана.
Ирчембе захлопал глазами:
– Чего это я тебе предлагал?
– А когда в кости играли, помнишь? В соглядатаи пойти, придумать что-нибудь, – без зазрения совести соврал молодой человек. – Вот я и придумал. Теперь в Кракове спокойно объявиться могу – и не просто так, а поддержку имею.
Таким вот образом и поверстался Павел Петрович Ремезов в монгольские шпионы, к чему «царевич» Орда-Ичен отнесся весьма благосклонно, даже Ирчембе-оглана похвалил, правда, предупредил строго:
– Смотри, боярин, вздумаешь сбежать – все люди твои у нас в заложниках, не пощадим.
– Да, но я могу просто погибнуть…
– То верно. Но мы все узнаем – у нас хорошие колдуны, да.
Колдуны у них хорошие… ишь ты!
Выпроводив из юрты Ирчембе с Ремезовым, хан тут же поманил пальцем верного раба:
– А позови-ка мне Еремея-воеводу. Да, и пусть про слугу своего не забудет, того, рыжего.

Еще не успело стемнеть, как Ремезов был уже за городскими стенами. Одетый в польское платье – длинную, до колен тунику и узкие штаны – кутался в куцый плащик, черпая башмаками снег, да пытался догнать беженцев – а уж те улепетывали, будь здоров, благо никто за ними не гнался. Завоевателям вполне хватало города и его богатств, казавшихся жадным степнякам неисчислимыми. Орда-Ичен даже приказал было выломать из доминиканского костела орган – себе в юрту поставить, да песни-пляски устраивать, и очень жалел, узнав, что сие все же невозможное дело. Что уж говорить о всех прочих воинах, с упоением заслуживших весь мир победителей, предавшихся кутежам и погромам.
За своих людей Павел, в общем-то, не беспокоился – оставив за себя Митоху, а для пригляда за ним – Окулку, Микифора и Неждана. Последний, правда, попытался было податься вместе с боярином, – но Ремезов завернул парня сразу: нет, мол, это уж мое дело. Я – в Краков, а вы уж тут… Не пропадите, бога ради.
Полдня дул по реке пронизывающий резкий ветер, ближе к вечеру же неожиданно потеплело, повалил мягкий густой снег, и Ремезов пожалел, что не прихватил с собой лыжи – может, нашлись бы таковые в Сандомире, если б хорошенько поискать. Увы, без лыж приходилось туго, снегу быстро навалило по щиколотку, а потом и больше, ноги проваливались, скользили по коварному, спрятавшемуся под белым пушистым покровом льду. Коня, следуя совету опытного Ирчембе-оглана, боярин тоже не взял, ибо в лошади таился большой соблазн для остальных беженцев. Убить одинокого всадника да забрать скакуна себе – что может быть проще? Потому и шел Павел пешком – хоть и тяжелее, да безопаснее – намереваясь пристроиться к таким же, как сам, бедолагам, многие из которых уже сворачивали к лесистым берегам, запаливали костры. Утомились, устали, им бы поесть сейчас, отдохнуть, выспаться, хоть немного восстановить силы. Огонек костра разгонял быстро сгущающуюся тьму, делая все вокруг таким уютным, домашним… злые же «татарови» казались чем-то далеким, недосягаемым, ирреальным. Кто-то даже затянул песню – не очень-то жалостливую, скорее – веселую:

Ай ла-ла, ай лу-лу,
Полюбила девка пана,
Отдалася пастуху!

На песню эту молодой человек и свернул, поближе к костерку – утомился уже, пот по плечам стекал градом. Да и о ночлеге нужно было подумать – так лучше уж вместе с кем-нибудь, а не одному – волкам на радость. Много, много серых теней рыскало по реке – сбивались в стаи, выли… нападали, конечно же, хорошо хоть Ремезова бог миловал, видать, сытые уже были волки.
Поднявшись на невысокий берег, Павел решительно раздвинул кусты, скрывающие освещенную дрожащим оранжевым пламенем опушку:
– Храни вас Бог, путники. Можно у огонька погреться?
Сидевшие вокруг костра люди – дюжины, наверное, две или чуть больше: мужчины (тех – в меньшинстве), женщины, дети – разом обернулись на голос.
– Ты один? – схватив воткнутое в снег копье, спросил какой-то высокий и тощий парень.
– Один, – ответил за Ремезова вышедший из лесу мужчина с длинными локонами и вислыми, до самой груди, усами. – Я видел, как он пробирался.
«Как ен идзе» – так тут говорили, естественно – по-польски, но Павел все понимал, языки-то схожи.
– Ты – русин? – протянув руки к костру, поинтересовался вислоусый.
Боярин кивнул:
– Русин, из-под Киева.
– У-у-у! Слыхали, как вас татары пожгли… А ты, выходит, спасся?
– Выходит, – пожал плечами молодой человек. – Не зря ведь говорят – на все Божья воля.
– Знать ты – схизматик! – опершись на копье, тощий и длинный парень подозрительно оглядывал Ремезова. – Не католик, нет. И с чего, дядько Кныш, нам его жаловать? А ну, геть от костра, живо!
– Тевтонцы да меченосцы-рыцари – тоже католики, – присевший к костру Ремезов даже не попытался подняться. – Однако вас, поляков, не жалуют. Как и вы их.
– То так, – вислоусый дядько Кныш добродушно махнул рукою. – А ну, покормите парня. Ложка-то у тебя есть?
– Да была, – улыбнулся Павел. – Ой… уже нету… Потерялась!
– Сейчас многие все теряют, – с горьким вздохом заметила сидевшая рядом женщина в длинном шерстяном платке. – Кто-то ложку… а кто-то – и жизнь.
– И хорошо, если только свою, – не очень-то оптимистично поддержал тему Кныш. – Ладно, парниша – ешь, кушай, да заодно нам про себя расскажи – кто ты, откуда?
– А ты, дядько, на русской мове ничего…
– Мы все понимаем – пограничье. Ешь, ешь… вот тебе ложка. Вкусно хлебово-то… Ну, так кто ты?
– Я ж и говорю, – Павел обжег горячим варевом губы, – с под Киева я, из беломосцев… ну, своеземец, однодворец, короче…
– Ясно, – неожиданно улыбнулся дядько Кныш. – Загоновый шляхтич! Гол как сокол, а глядит гоголем.
Ремезов покивал, радуясь, что вполне уместный в сей ситуации ледок недоверия и подозрительности столь быстро растаял:
– А у нас говорят – без штанов, но в шляпе.
– Тоже весело! – дядько Кныш совсем уж расхохотался. – А у нас тоже такой шляхтич есть – пан Петро, эвон.
Он кивнул на того самого тощего парня с копьем, и тот вдруг приосанился, даже церемонно склонил голову:
– Пан Петр из Малых Збыйовиц.
– Очень приятно, – поднявшись, Ремезов протянул руку. – А я – Павел.
Тут уж улыбнулась женщина:
– О как! С нами тут теперь целых два апостола – Петр и Павел. Теперь-то уж не пропадем, в лесу не замерзнем!
– Не богохульствуй, Мария! – строго прикрикнул на нее дядько Кныш и сам, в свою очередь, представился: – Кшиштоф Комаровски, улицы Медников войт… увы, уже бывший.
Войт… Староста, что ли? Похоже, что так – типа депутата местного совета. А не простые тут людишки собрались – староста, шляхтич… интересно, королевы случайно нету?
Павел и не заметил, как произнес это вслух.
– Не, королевы нету, не привели!
Под общий смех тощий шляхтич уселся рядом с Павлом:
– А я сразу заметил, что ты не из простых… хоть и нет при тебе меча. Держишься не по-холопьи. Свободно, уверенно. И смотришь – прямо в глаза.
«Ишь ты, какой внимательный», – неприязненно подумал Павел.
И сам искоса оглядел парня, поразившись, ну до чего же тот молод – даже просто юн. Подальше от костра этот Петр из Малых Збыйовиц как-то казался старше… может быть потому, что высок… наверное – метр семьдесят пять, точно, если не выше, но лицо – совсем еще детское, пухлогубое, глаза непонятно какого цвета, локоны темно-русые, длинные, и по подростковому тонкие – очень тонкие – руки. Такие и сломать легко – прикоснись только.
– Тебе сколько лет-то, рыцарь из Малых Збыйовиц?
– Шестнадцать.
– Врешь.
– Нет, ей-богу… Ну – почти. Я, пан Павел, как узнал про татаровей, так быстро из Збыйовиц в Сандомеж, и вот… – парнишка смущенно опустил глаза. – Опоздал.
– Ничего, повоюешь еще, – утешил Ремезов. – Супостат в Краков рвется.
– Ну, Кракова вражьей силе ни в жизнь не взять! Там такие стены!
– В Сандомеже тоже стены…
– Опять тебе, Мария, неймется?
– Ладно, ладно, молчу.
– Пан Павел, – выждав некоторое время, снова пристал с расспросами юный шляхтич. – А тебе самому-то сколько годков? Неужели – двадцать?
– Да мне почти со… – Ремезов вскинулся было, но тут же опомнился, сник. – Да, двадцать, так.
– А выглядишь ты моложе.
– Ты тоже не очень-то старо выглядишь.
– Ладно, парни, – поднявшись на ноги войт решительно махнул рукой. – Все спать давайте… окромя шляхтичей – те люди к войне привычные, вот пусть и покараулят, а уж завтра, на дневке, дадим им выспаться, так?
– Так, пане войт, так!
Ну, что сказать… не так уж там и много было воинов. Почему б не покараулить? Правда, глаза слипались…
– Ты, пан Павел, когда хочешь стражу нести? – совсем по-дружески осведомился Петр из Малых Збыйовиц и, не давая ответить, предложил: – А давай не по очереди, а вместе. О том, о сем потолкуем, под разговор-то точно уж не заснем, а? А завтра на дневке выспимся, а потом уж – и Краков. Уж там-то подвигов славных насовершаем, татаровей злых побьем! Ух, скорей бы!
– Ладно, красноречивый, уговорил – давай вместе. Дядько Кныш, ты все слыхал?
– Слыхал, слыхал, – войт ухмыльнулся в усы. – Вместе так вместе, нам какая разница? Только пан Павел, учти – Петро поболтать любит.
– Да что ты такое говоришь, дядько! – вспыхнув, сверкнул глазами молодой шляхтич… и уже куда более миролюбиво закончил: – Ну, так, поболтать люблю… так что же с того?
– Да ничего. Службу только правьте, как надо. В лесах-то сейчас кто только ни шляется.

Сандомирские беженцы спать полегли на кострище, палками сдвинув костер на другое место – так было куда как теплее, уютнее. Наломали лапника, лапником же – поверх плащей, и укрылись – много ли человеку надо для счастья? Всего лишь котелок горячей похлебки, тепло и уверенность, что все вокруг – свои. От того становилось спокойней.
Павел с малозбыйовицким Петром, прихватив плащи, расположились шагах в двадцати от лагеря – в кустах, что густо росли по всему берегу. Рассудили разумно – если кто и появится, так только от Вислы – других таких дорог нет.
– Нет, вообще-то пути есть, – устраиваясь поудобнее, тихонько промолвил шляхтич. – Да татарови про них не знают – откуда им знать?
– И все же нужно по очереди обходить лагерь.
– Как скажешь. Я – запросто! Не очень-то мне и хочется спать. У нас, в Малых Збыйовицах, я вообще иногда не ложился. Когда охота или там, страда… ой…
Ремезов спрятал усмешку. Про страду парень упомянул зря – просто вырвалось. Ведь, кажется, какое дело благородному мужу до всяких мужицких дел? Для страды – оно ясно – мужики да бабы, крестьяне – смерды да холопы, а коли барин о страде вдруг заговорил, то… значит, такой барин – загоновый! Сам вынужден пахать, боронить да сеять. Чтоб с голодухи не помереть. И никаких холопов у него нет, как нет ни меча, ни сабли, одно вот куцее копьецо.
– Ты, Петруша, копьем-то хорошо владеешь!
– На медведя ходил! – захорохорился хлопец.
– На медведя? Один?
– Ну, не на медведя… на зубра! Так тот еще помощней!
– А родители-то твои живы ли?
– Давно померли, я, как уходил, уж наказал нашему ксендзу, чтоб не забывал поминать.
– Извини… С км же ты жил-то?
– Так с родителями ж!
– Ты ж сказал – померли они давно.
– Давно. Батюшка – два лета назад, а матушка… с полгода тому будет.
– Ах, вон как, – Ремезов на минуту замолк, придумывая, о чем бы еще расспросить этого парня.
Придумал:
– А в Кракове ты бывал?
– Врать не буду – дальше Сандомира не ездил.
– А по-русски откуда знаешь?
– Так матушка моя – из кривичей.
Оба замолчали, задумались. Теплая ночь окутывала берега плотным облачным покрывалом, то исходившим пушистым снегом, то разрывавшимся сверкающими прорехами звезд. Внизу, за кустами, белела река, позади чернел лес, на опушке которого спали сейчас сандомирские беженцы. Было ли убежище безопасным? Наверное, да – иначе б опытный войт, несомненно, отыскал бы другое. Люди сейчас вряд ли сюда сунулись бы – да и кто бы бродил почти непроглядной ночью? Люди – нет, но волки…
И, словно бы в ответ на мысли Павла, где-то вдалеке за рекою послышался волчий вой.
– А волки сейчас сытые, – по-польски произнес Петр. – Война.
– Волки сытые, татары нас тут не отыщут, – Ремезов задумчиво поскреб бородку. – Однако всякое быть может. Не зря ведь сидим.
– Не, не зря, – согласился шляхтич. – Не так татаровей опасаться надо, как лихих людишек. Беженцев-то пограбить да в полон взять – милое дело. А потом продать – работорговцев нынче искать долго не надо.
Парень говорил дело, и Павел, отбросив всякие мысли, молча вслушался в ночь. Тихо падал снег, где-то неподалеку, вспорхнув, забила крылами крупная ночная птица. Кто-то сердито заквохтал – рябчик? Глухарь? Тетерев?
– Слышишь? – резко повернув голову, взволнованно зашептал Петр. – Кто-то птиц испугал. Лесной дорожкою пробирается кто-то!
– Сейчас?! – изумился Ремезов. – Так ведь не видно ни зги.
– Там широко, не заплутаешь. Кто знает – и до опушки дойдет. – Шляхтич половчей перехватил копье – единственное свое оружие, если не считать засунутого за пояс ножа. – Видать, заметили костер, подобрались, выждали…
– Так идем, подымем наших!
– Идем. Да ты не торопись, господин Павел, думаю – лиходеи рассвета дожидаться будут. Сейчас вот окружат, а как чуть рассветет…
– Могут и факелы зажечь.
– Факелы? Это да… могут.

Хорошо, что шляхтич, еще уходя на сторожу, заметил, в каком месте укладывался спать войт – с краю, под высокой раскидистой елкой. Осторожно подобрался, зашептал:
– Дядько Кныш!
– Чего? – надо отдать должное, Кшыштоф проснулся сразу, и шума не поднимал, видать – и спал-то вполглаза.
– Птицы забеспокоились, – все так же тихо пояснил Петр. – Вот мы и…
– С какой стороны? – тут же перебил войт.
– Где дорога.
– Хорошо… Есть еще время. Давайте, будите всех с осторожкой.
Как видно, беженцы хорошо понимали, в какой ситуации находились, и, несмотря на усталость, спали не очень-то крепко – так же, как и староста-войт. Проснулись, поднялись молча, даже дети не вскрикнули.
– Давайте туда, к реке, – шепотом распоряжался дядько Кныш. – Там, на том бережку, балка – затаитесь и ждите. Крамеш! Лук мне передай… и стрелы… Ты всех поведешь.
– А ты, дядько?
– А мы со шляхтой задержимся чуток. Поглядим: будет нужда – так отход ваш прикроем. Ну, все… Да хранит вас Святая Дева.
– И вас…
Беженцы покинули опушку так же тихо, как и поднялись, словно бесплотные тени, растворились в ночи. А войт и шляхтичи расположились за елкою.
– Эй, Петро, – снова зашептал староста. – Ты хвастал, что стрелой добре бьешь.
– То не хвастовство, дядько, то правда.
– Тогда держи лук! А вот – стрелы… Немного, но… Павел, у тебя, смотрю, только нож? Петро, передай ему копьецо… Ага. Тс-с! Точно – птицы… Кто-то филина спугнул, слышите – ухает?
Ремезов прислушался и действительно услышал отдаленное уханье.
– Ты прав, Петро, – снова зашептал войт. – На старой дороге. Идет, пробирается кто-то. А кому по ночам шастать?
– Может, просто беженцы? – заметил Павел. – Такие же, как и мы.
– Может, и так, – почти невидимый в темноте дядько Кныш отозвался с задумчивостью. – Одначе чего гадать? Увидим. Вот как рассветет…
– А если они – факелы?
Войт хмыкнул:
– А вот если факелы, так это точно лиходеи по нашу душу. Тогда, Петро, на огонь и бей – по факельщикам. А ты, Павел – копьем действуй. Ночь… Факельщиков перебьем – уйдем, не догонят. А поутру к кому-нибудь прибьемся – народу на реке много.
– А если утром – татарови, дядько? – подал голос шляхтич.
– Татарове – то другая забота. Нам бы сейчас от лиходеев спастись… ежели то лиходеи. А о татаровях после думать будем. Тс-с!!! Все, молчите – шаги! Снег скрипит. Петро! Ежели факел зажгут – бей без раздумий.
Минут пять все было спокойно, только тут уже и Павел услышал чьи-то шаги. И в самом деле – скрипел снег. А вот послышался и чей-то громкий шепот. Хрустнула под ногами сухая ветка. И тут же раздался какой-то странный металлический звук – глухой, резкий. Огниво!!!
Ну, точно… Вот вспыхнула факел!!!
И сразу же просвистела стрела, раздался стон… упавший в снег факел зашипел и погас. Чуть в стороне загорелся было другой… Снова стрела! И тьма… Не соврал юный шляхтич Петр, и не хвастал – бил метко.
Кто-то мерзко завыл, кто-то вскрикнул:
– Уходим, братцы!
Послышался хряст кустов и хруст снега – лиходеи торопливо бежали, спасаясь от неожиданного напора тех, кого прочили уже добычею.
– У нас мало времени, – когда все стихло, прошептал войт. – Они не ушли – затаились. Дождутся рассвета и… Надобно нам поспешать – с осторожностью.
Дядько Кныш и шляхтичи неслышно, словно змеи, поползли по снегу к берегу реки, а уже там, поднявшись на ноги, пошли, зашагали, подозрительно поглядывая на полную луну, вдруг прорвавшуюся сквозь тучи. Хорошо хоть недолго она блистала, зашла, закатилась за облако. Порыв внезапного ветра поднял на реке поземку, швырнул снег в лицо беглецам. Шедший впереди староста, смутный силуэт которого лишь кое-как угадывался в предутренней мгле, то и дело оборачивался, подгонял – успеть бы до рассвета, успеть бы.
– А мы балку-то найдем, дядько? – засомневался Петро. – Эвон, темень-то.
– Как начнет светать – сыщем.
– А разбойники? Они за нами не погонятся?
– Может, и погонятся, кто их знает? Нам бы своих сейчас отыскать, да пристать к кому-нибудь… не думаю, чтоб лиходеев было слишком уж много, на большую-то толпу напасть побояться, чай, не татары.
– А, может – татары?
– Татары – в лесу?! Ну, ты, Петро, и скажешь.
Впереди чернел деревьями берег, поднявшийся к утру ветер сдувал с ветвей снег, гнал по небу сизые тучи – вот мигнула звездочка, вот – еще одна, а вот показалась на миг – и снова скрылась – луна.
На востоке уже алела заря, начинало светлеть, и беглецы настороженно обернулись – нет ли погони? Нет, пока никого не было.
– Они могут нас отыскать по следам, – озабоченно промолвил на ходу Петр.
Ремезов улыбнулся:
– По следам? А снег? А ветер?
– Тогда и нам трудно будет найти своих.
Павел нагнал войта:
– Все хочу спросить, дядько Кныш. Все, кто с тобой – беженцы?
Староста, не оборачиваясь, кивнул:
– Да, все наши люди. С улицы Медников, что рядом с доминиканским монастырем. Вместе и ушли, только Петро по пути прибился.
Ремезов замолчал – теперь понятна была та забота, что проявлял дядько Кныш – сандомирский войт Кшиштоф Комаровски. Не чужие старосте беженцы – свои, потому и искал он их сейчас со всем прилежанием. И ведь отыскал-таки!
Только-только еще начинало светать, когда внезапно возникшая из сугроба фигура едва не пронзила шедшего впереди войта копьем!
Хорошо, староста вовремя опознал нападавшего, закричал:
– Стой, стой, Мария! То ж мы.
– Дядько Кныш? Петруша? – бросив короткое копье в снег, женщина обрадованно засмеялась. – О, Святая Дева, а я-то думала… Думала – все уже, не уйдем.
– Где наши все? Быстро собирайтесь, – деловито распорядился войт.
– Все готовы давно, ждут вместе с Крамешем. Дождались, наконец, хвала всем святым!
И правда, сандомирские беженцы во главе с хромым чернявым мужичком – подмастерьем Крамешем, вышли уже почти к самой реке, лишь немного не доходя, прятались в балке.
Увидев войта и шляхтичей, все почему-то заулыбались, как будто староста и его спутники являлись четкой гарантией их успешного бегства. А, впрочем, наверное, все оно так и было. Куда им без войта? Ну и шляхтичи – какая-никакая охрана.
Отправились в путь не сразу, по совету опытного Кшиштофа беженцы с полчаса таились у реки, за кустами, войт и шляхтичи в это время пристально всматривались в утреннюю серую полумглу.
– Ага, вот они! – староста, наконец, указал на быстро удалявшиеся в сторону Кракова фигуры.
Петр смешно вытянул шею:
– Кто, дядько Кныш? А-а-а, вижу. Они на лыжах идут, что ли?
– То-то, что на лыжах, – с усмешкою покивал войт. – Безлошадные… пся крев! Ничего, пусть себе уходят, а мы подождем – может, еще какие люди покажутся?
– А вдруг – татарови? – высказал опасение шляхтич.
– Не думаю. Что татарам на реке делать? У них сейчас Сандомеж на разграбленьи.
– Тогда, дядько…
– Правильно! Еще немного пройдем, да свернем на Моравский шлях. Так куда быстрее доберемся до Кракова… или – в Моравию.
– В Моравию?! – Петр изумленно встрепенулся. – Да что ты, дядько! Краков устоит, вот увидишь! Там и стены, и люди, да, говорят, и сам князь Болеслав! Где уж татарам взять Краков?
– Сандомеж же они взяли.
Павел в беседу благоразумно не вмешивался – не знал местных реалий, да и между собой войт со шляхтичем, естественно, говорили по-польски. Кое-что Ремезов понимал, об остальном – догадывался из контекста. Да многие слова и понимать было не надо – татарове, Болеслав, Краков.
– Дядько Кныш, а ты не думаешь, что лиходеи могут на Моравском шляхе засаду устроить?
При этих словах войт неожиданно рассмеялся и презрительно сплюнул в снег:
– Засаду? Это безлошадная-то шелупонь? Да и мало их – видно же было. Ну, не-ет, они, если и будут кого поджидать – так одиночных путников, или человек двух-трех, вряд ли больше. Чтоб наверняка. Ага… – староста внимательно посмотрел на показавшуюся из-за излучины толпу – двое конных, остальные – десятка два – пешие, тут же – загруженные всяким скарбом сани. Ясно – беженцы!
Дядько Кныш махнул рукой:
– А пошли-ка, шляхтичи, глянем.
Покинув убежище, все трое, ускоряя шаг, побежали навстречу путникам, закричали, замахали руками:
– Эгей! Людство! Поди из Сандомежа?
– Так, – не очень-то приветливо отозвался сразу же подскочивший всадник – тучный, с бритым подбородком, мужчина в светло-зеленом, с беличьей опушкой, плаще и мохнатой шапке. – А вы кто ж такие будете?
– Здоров, пан Вельмак, – староста вежливо поклонился. – Что, не признал?
Всадник подслеповато прищурился:
– Хо! Никак, пан Комаровски! Вот так встреча. Тоже от татаровей бежишь?
– От них. К Моравскому шляху надумали двинуть.
– И мы к Моравскому.
– Так, может, мы – с вами?
– Да поезжайте, – пан Вельмак дернул поводья коня. – Только уговор – кошт у вас свой, отдельный.
– Какой разговор, пане!
Дальше ехали куда веселее, уверенней – больше сорока человек! – мелких шаек можно было не опасаться, лишь бы внезапно не нагрянул шальной монгольский разъезд – «злые татарове». Широкий Моравский шлях, с наезженной многочисленными обозами колеею, местами тянулся параллельно реке, срезая излучины и изгибы. По обеим сторонам дороги частенько показывались отдельные хутора и деревни, вокруг которых виднелись припорошенные снегом стога, видать, не успели еще убрать сено.
Места здесь были многолюдные, обжитые.

– Ну, и как же мы его сыщем? – отойдя от кострища, оглоед Каряка, прищурив свои поросячьи глазки, посмотрел на Моравский шлях, уходивший в кленовую рощицу широкой заснеженной полосою. – Людишек тут ходит много.
– А нам и не надо его тут искать, – Охрятко спокойно стряхнул снег с треуха. – Только – в Кракове. Вот, до города доберемся – там и зачнем искать.
Их третий напарник, Пахом, ничего не сказав, подкинул на руке дубину и нехорошо ухмыльнулся.
– Ну, так идем, что ль? – повернув голову, Каряка вопросительно посмотрел на Рыжего и, немного помолчав, вдруг предложил:
– А, может, как сыщем… его, Павлуху-то, того… А потом не к татарам, а домой, к хозяину.
– Можно и так, – неожиданно согласился Охрятко. – Только муторно. Это ж надо знакомых купцов искать, чтоб те потом сказали – мол, так и так, перебежал боярич от татар к полякам… Ну, наказ князюшки нашего передал. Да еще как домой-то потом добраться, коли кругом татарское воинство? Попадемся, да еще дознаются, что – беглецы. А с беглецами разговор короткий.
– Так у тебя ж пайцза! – Каряка весело хлопнул в ладоши. – Сам же намедни хвастал – мол, везде пройдем.
Ничего не ответив, рыжий принялся долго сморкаться, потом подошел к кустам, опростался, потом подтянул пояс, снова снял треух, отряхивая от снега… а сам все время думал – откуда этот оглоед про пайцзу узнал? Неужто подсмотрел? Охрятко качнул головой: нет, скорее, он же сам и прихвастнул в разговоре… ну да, вчера, после бражицы. Ой, зря! Пайцза – она не для псов боярских, она для него, беглеца, изгоя. С ней-то можно и домой… только – не рано ли? Куда как лучше сейчас порученье воеводы Еремея исполнить – за Павлухой Заболотским проследить, ну и самим – верного человечка в Кракове отыскати, монгольский поклон передать. Интересно, Павлуха тоже его найти должен? Не, не должен – воевода Еремей с волосатым Ирчембе-огланом не в друзьях вовсе. Еремей – самого Урдюя-хана сподвижник… или стать таковым хочет, старается, а тот человечек в Кракове – то воеводы заслуга, зачем его другим выдавать, только своим людям – Охрятке вот. Так что сначала лучше порученье воеводы исполнить и, если что с бояричем не так пойдет – донести, получить награду. Ну, а если уж так станется, что Павлуху убить да ославить придется – пусть так. Тогда и домой навостриться можно – с пайцзой-то!
Рассудив таким образом, рыжий повеселел и, надев шапку, махнул рукою:
– Ну, потопали, братцы. Воевода сказывал – здесь, на Моравском шляхе, через каждый перестрел – корчма. Вот и зайдем, поснедаем да послушаем, чего люди болтают.
– Нам бы, Охряте, боярича раньше времени не встретить, – вполне резонно высказался вдруг дотоле молчавший Пахом. – Узнает ведь. А ежели отомстить захочет? Чего делать будем?
– Вот, если встретим – решим, – отмахнулся рыжий, подумав, что, вообще-то, оглоед говорил дело… ну, да на такой случай запасной вариант есть – с пайцзой.

Постоялый двор, расположенный прямо на шляхе, производил впечатление вполне самодостаточного, уверенного в себе учреждения: широкие, гостеприимно распахнутые, ворота, улыбающаяся прислуга, полные овса конские «кормилицы» – ясли.
– Хо, пане Вельмак! Пан войт! Прошу, прошу.
Судя по теплому приему, сандомирских жителей здесь неплохо знали – почему нет? Не так уж и далеко было отсюда до Сандомежа.
Постоялый двор казался очень хорошим, «добрым» – и основательная, сложенная из серых камней ограда, и просторный двор с многочисленными хозяйственными постройками – амбарами, гумном, птичником.
И хозяин – мосластый, осанистый, чем-то похожий на чуть тронутого зеленоватой плесенью хомяка или траченную молью морскую свинку, несмотря на такое сходство, вызванное, быть может, слегка лоснящимся на локтях кафтаном или легкой, но весьма заметной небритостью, в общем-то, производил весьма неплохое впечатление, слегка смазанное лишь немного подозрительным взглядом, коим трактирщик окинул сандомирских беженцев, несмотря на знакомство с Вельмаком и войтом.
– То мои люди, шляхтичи, – оглянувшись на Павла с Петром, поспешно пояснил дядько Кныш. – Придем в Краков – там в воинство вольемся.
Хозяин постоялого двора громко почмокал губами, заметив, что многие беженцы идут еще дальше в – Моравию и Богемию – уж туда-то «татарове» точно не доберутся.
– Как знать, как знать, – заказав похлебку с клецками, задумчиво покачал головой войт. – Если Краков да Вроцлав не выстоят – в Моравию поганым прямая дорога.
Трактирщик неуверенно хмыкнул:
– Да выстоит Краков, эвон там стены-то! А башни?
– В Сандомеже они тоже были… и стены, и башни.
Поговорив, уселись за длинный стол, да, дожидаясь похлебки, выпили по кружечке пива. Хозяин двора вел себя прилично – цены не заламывал, хотя и мог бы… Впрочем, а чего ломить-то, при таком многолюдстве? Беженцев – видимо-невидимо, каждый есть хочет. И пить.
– Эй, поосторожнее, паря! – Ремезов недовольно покосился на здоровенного парнягу, едва не задевшего его локтем.
Что-то смутно знакомое показалось вдруг Павлу в этой здоровущей, немного неловкой фигуре… правда, лица он не разглядел, парнище поспешно повернулся спиной, видать – устыдился. Да и увидал бы лицо – и что? Все равно б вряд ли узнал, все ж боярич был человеком современным. Вот, если б с ним были друзья-соратники, уж те бы…
Впрочем…
Оглоедушку-то Ремезов не узнал, а вот в дальнем углу вдруг мелькнули чьи-то рыжие космы! Мелькнули и пропали. Показалось? Или – на самом деле? Хотя, с другой стороны – мало ли на свете рыжих?

А Охрятко между тем – трясся!!! Что и говорить – невеликой храбрости был человек, несмотря на всю свою подлость. Да и кто в холопах храбрость воспитывал? Не холопья черта, отнюдь не холопья.
– Узнал! Узнал, черт болотный!
– Да не трясись ты, Охряте, – едва вышли на двор, Пахом вытащил нож. – Посейчас мы его, посейчас…
– Ага, просто так прибить еще не хватало… Да подожди ты со своим ножиком!
Во дворе – может, от свежего воздуха, а, может – от ядреного запаха навоза, что источала огромная, сложенная у забора куча – рыжий изгой быстро справился с паникой и приобрел возможность не менее быстро соображать – а уж тут, несмотря ни на что – он был мастер. Хищно осклабившись, почесал реденькую рыжеватую бороденку, сплюнул, да заломив на затылок треух, решительно махнул рукой:
– К хозяину идем! Кое-что ему скажем…
– Так он по-нашему-то не разумеет.
– Ничо! Поймет.
Все-таки побоявшись возвращаться в трапезную, Охрятко подстерег хозяина постоялого двора на заднем дворе, меж уборной и летней кухнею. Не так-то еще было темно – мосластую, передвигающуюся мелкими шажками фигуру изгой завидел еще издали. Ухмыльнулся, выскочил из-за навозной кучи, словно почуявший еле уловимое движение паутины паук:
– Господине, у тя на дворе соглядатай татарский!
– Кто?
– Вона, смотри, что я у него сыскал!
Воровато оглянувшись по сторонам, рыжий интриган показал трактирщику… тускло блеснувшую на ладони пайцзу… что, впрочем, не произвело на того абсолютно никакого впечатления – ввиду полного незнакомства с подобными предметами.
Быстро осознав свою ошибку, Охрятко тут же сменил тактику, вспоминая все те польские слова, которые знал:
– Я слыхал, как он… он людишек склонял – уйдем, дескать, к татаровям, у них тут недалеко разъезд рыщет – на корчму наведем, спалим, пограбим все…
Вот при этих словах трактирщик – тоже не великой храбрости человек – явно озаботился, даже со всей поспешностью уточнил, сколько в корчме «татаровейских злыдней» и не очень-то поверил в то, что «злыдень»-то всего один. Не спросил и про пайцзу – откуда, мол? Ну-у-у… вот и хорошо, что не спросил – меньше врать.
– Не, не, господине, ты лучше с верными людьми ночью на него навалися, как уснет – сразу и бей.
– Не-е-е! – хозяин постоялого двора зло прищурился. – Наповал бить не будем. Пытать зачнем – может, тут кто еще татарский есть?
Сказал, повернулся задумчиво, и – быстро-быстро – засеменил обратно в трапезную, даже в уборную не зашел – от волненья, видать, расхотелось.
– Ой, я дурень-то! – тут, наконец, и Охрятко сообразил, что сделал что-то не то и не так.
Получалось, если Павлуху убьют, как татарского соглядатая, так… так оно и надо, и должно быть, и честь тогда убитому, и почет от «царевича» монгольского Орда-Ичена – Урдюя, и от князя смоленского Всеволода Мстиславича. Какой тогда смысл в его смерти-то? Эх, поторопился рыжий, не сообразил – ни боярское заданье не выполнил, ни… Хотя, ладно – что уж теперь менять? Как вышло, так и вышло – пущай Павлуху пытают, черт-то с ним. Одначе самому-то надо ноги делать – вдруг да боярич попросит привести того, кто на него указал? А ведь так оно и станется!
Ой, ой, ой!!!
Обхватив руками виски, Охрятко раздраженно сплюнул – вот дурак-то! Поспешил, сделал не так… теперь одна дорога – в Краков, к тому важному человечку, что у воеводы Еремея, сподвижника татарского, на крючке. Да… пусть так.
– Собираемся, парни, уходим, – подозвав своих, негромко молвил изгой.
– Ты чего? – оглоеды удивленно переглянулись. – Это на ночь глядя-то? Волков кормить?
– Иначе нас и тут волкам скормят, – Охряткина озабоченность казалась весьма убедительной. – Сказал же – быстро уходим.
– С хозяином что не так? Так мы его….
– Уходим!
Послушались дубинушки, а что им еще оставалось делать? Хоть и не великого ума парни, а понимали – Охрятко, рыжий холоп, над ними сейчас власть имеет… да и вообще – держаться за него нужно в любом случае.
Ушли не просто так – свели трех купеческих лошадок, прихватили факелы да свечи, благо все это украсть в корчемной суете да многолюдстве – беженцы даже на полу спали – очень даже легко оказалось. Повезло лиходеям – легко ехалось: к ночи слегка подморозило, небо прояснилось и над Моравским шляхом ярко сверкала луна.

Ярко сверкала луна, пробивалась в маленькое слюдяное оконце, светила в глаза, не давая заснуть. Хотя, если рассудить здраво, спать-то Павлу не столько луна мешала, сколько разные, упорно лезущие в голову мысли. С чего бы это хозяин постоялого двора, вначале не шибко-то к нему любезный, вдруг так расщедрился – предоставил на двоих с малозбыйовицким Петром отдельную горницу, явно даже не гостевую – кого-то из слуг. Горница, правда – громко сказано, скорее – просто каморка за большой печкою. Две не очень-то широкие лавки, между ними – стол, вот, собственно, и вся обстановка – да и что еще надо-то? Телевизор и бесплатный wi-fi? А не помешало бы! Было б только с кем связываться.
Ремезов усмехнулся тихонько, чтоб не разбудить спящего на соседней лавке шляхтича, длинные ноги которого подошвами упирались в печку, не такую уж на самом деле и жаркую, но дававшую вполне ощутимое тепло.
С чего же трактирщик-то этак… Ни войту, ни пану Вельмаку… А, может – и они в «отдельных нумерах»? А что – может. Хотя подобная роскошь для этой эпохи вообще не характерна – чтоб отдельно, понятия «личности» еще, по сути, нет – каждый член какого-нибудь сословия, клана. Исключая, может быть, горожан… нет, у тех тоже – цеха, гильдии.
Чу! Кто-то стукнул в дверь. Едва-едва, чуть слышно, как стучат, чтоб, не дай боже, не разбудить, а потом, если что, оправдаться – мол, стучали, стучали, кулаки в кровь разбили, а вы все спите и спите.
Кто бы это мог быть? Дверца-то хиленькая, на засов ни изнутри, ни снаружи не запиралась.
Схватив прислоненное к стенке копье шляхтича, молодой человек прислонился к печке. Послышался тихий скрип, колыхнулось желтое пламя…
Оп-па!
Первый же, кто заглянул в горницу, получив тупым концом копья по лбу, отпрянул с жалобным воем:
– У-у-у-у!!!
Коптя, покатилась по полу выбитая сальная свечка.
Ремезов пнул Петра в бок – тут уж не до сантиментов:
– Вставай, шляхта! Напали!
– А? Где? Кто напал?
Надо сказать, сориентировался Петруша быстро – живо выхватил положенный под лавку нож, полоснул – неведомо уж кому в темноте досталось, а только попал – тут же раздался чей-то вопль.
– Во двор, Петро! – ударив древком по чьей-то шее, Павел нанес еще один удар – на этот раз ногой – и, едва не споткнувшись, вырвался в людскую.
Не хотелось никого убивать, еще теплилась надежда – а вдруг недоразумение все? Может, и обойдется.
Однако пока складывалось как-то непонятно… Нет, шляхтич – молодец, раздавая пинки, он выскочил вслед за Павлом.
И тотчас же и слева, и справа – со всех сторон послышались крики:
– Татарови! Держи татаровей!
– Держи татаровей! – врываясь в людскую, во всю глотку заорал Ремезов.
Ему вторил шляхтич:
– Держи-и-и-и!!!
Потрясая над головою копьем, Павел перепрыгивал через спящих людей, коих набилось великое множество. Позади сопел Петр, а за ним… за ним гнались сразу шестеро… или даже человек десять вооруженных рогатинами и топорами слуг, которых науськивал сам хозяин – вот он, гнида, маячил в углу с рогом.
Приложил к губам, затрубил:
– Вставайте, людство! Татарове!
Интересно, где он тут увидел татар?
Оглянувшись на своего разъяренного сотоварища, боярин махнул рукой:
– Давай во двор, парень!
Угнать хозяйских коней, да в лес, по шляху – что еще оставалось делать? Похоже, людишки тут из таких – сначала бьют, а уж потом спрашивают.
Еще прыжок… Пинком – дверь. Позади – крики, и топот, и выкрикиваемые Петрушей ругательства – откуда такие и знает-то?
Вот и залитый призрачным лунным светом двор – навозная куча, летняя кухня, уборная, дальше, позади – конюшня, амбары, скотинник…
– Держи татаровей! Не уйдешь, пся крев! Не уйдешь!
– Давай живо к конюшне, – примерно сориентировался Павел и сразу же бросился бежать со всех ног.
Да, лошади пришлись бы сейчас весьма кстати…
Бабах! Кто-то ударил его по плечу… нет – всего-то брошенная рогатина задела древком.
– Давай, Петро, давай…
Расползался под ногами склизкий от навоза снег… не поскользнуться бы, не поскользнуться…
– Лови их, лови!
– Бейте из луков!
– Не надо из луков – будем пытать! Да никуда они не денутся – там…
Впереди, на пути Ремезова, вдруг – такое впечатление, что прямо из навозной кучи – возникли вдруг пятеро дюжих молодцов с дубинами. Один даже, кажется, с оглоблей… Эх, меч бы! Секиру бы! Похоже, сейчас придется убивать…
С самым зверским выражением лица боярин бросился на парней. С обеих сторон ярко вспыхнули факелы… ну, вот, полную иллюминацию устроили.
– Лучники, эй! По ногам бейте им, по ногам!
– Да это свои, свои же! – сообразив, наконец, что к чему, что есть силы закричал дядько Кныш.
Поздно!
Уже просвистели стрелы…
Впрочем, Павел споткнулся и без них… роняя копье и угодив головой прямо в навозную кучу… хорошо хоть – слегка промерзшую. И все равно приятного мало, особенно когда сзади уже наваливались дюжие молодцы, крутили руки… И вот уже, связав, рывком вздернули на ноги!
– Казнить их!
– Повесить!
– Не, людство – пытать сначала!
Разбуженная возбужденная погоней толпа неистовствовала, жаждала крови, вовсе не принимая во внимание жалкие потуги войта и Марии. Даже трактирщика – а эта гнусная хомячья харя, конечно же, и замутила все дело, – никто уже не слушал, включая собственных слуг.
Кто-то уже тащил веревку… а кто-то приспособил под плаху широченную колоду для колки дров. Туда уже положили несчастного шляхтича, бледное лицо которого все было в крови.
– Эх, Петро!!! Да стойте же вы! Дайте сказать! Сказать дайте.
Ага… остановились-таки. Не так уж и крепко связаны руки, один рывок и… Этому в морду, того – ногой в пах, выпучить Петруху – и бежать в ночь, тем более – уже кто-то зачем-то открывал ворота. То на руку! И-и-и…
– Ну, хватит, людство. Повеселились – и будет.
Эти слова произнесли настолько спокойно, что было до конца непонятно, как их вообще услышали в таком гаме. Впрочем, говоривший – говорившая, это была женщина! – как раз только что и въехала в распахнувшиеся ворота верхом на кауром коне и в сопровождении пары десятков воинов в тускло блестевших кольчугах и шлемах. Откуда они здесь взялись? И кто такая эта женщина? Да и вообще, почему ее все послушались?
Пробовали бы не послушаться! У воинов и мечи, и копья, и секиры! Д-а-а… Павел вздохнул, вытирая с нижней губы кровь – не попасть бы из огня да в полымя.
– Ну, здравствуй, боярин, – улыбаясь, женщина повернула коня. – Как у вас говорят – долг платежом красен.
– Пани… Пани Гурджина!!!
– О, да ты грязен, как самый последний слуга. И этот запах… Хозяин! Вели нагреть воды, живо.

Ах, как хороша была эта польская пани! Настоящая пани, не из каких-нибудь там торгашеских подлых слоев. Гурджина. Гурджина Валевска. О, как она распоряжалась – живо выдворила трактирщика из его же покоев, велела принести воды – целую бочку, к которую, немного помявшись, и погрузился Павел, сбросив одежку.
– Мойся, – обворожительно улыбнулась Гурджина. – А я пойду, уложу детей. Хочешь спросить – чьи это воины? Мои… моего мужа, пана Валевского, верного вассала князя Конрада. Муж получил в Мазовии земли, туда мы и ехали, немного задержавшись в Сандомеже… Задержались б и навсегда, если б не ты, пан Павел. Посланные за нами воины, увы, опоздали. Хорошо хоть потом нашли. А ты, вижу – решил совсем оставить татар? То верно. Теперь куда?
– В Краков.
– В Краков? О, пан… Я напишу письмо… к одному другу. Он примет, поможет. В Кракове, правда, небезопасно, – женщина обворожительно улыбнулась, показав белые жемчужные зубы. – Ты вымылся… я помогу вытереться…
– А дети?
– Дети уже большие… улягутся без меня.
Ничуть не стесняясь, пани Валевска затушила лишние свечи, разделась – так просто и так элегантно, как это умеют делать, наверное, только лишь польки, вдруг воспылавшие неукротимой страстью. Впрочем – не вдруг…
Белокурые локоны упали на печи, точеные, сахарные… колыхнулась грудь, в широко распахнутых синих глазах отразилось пламя…
– Идем сюда, на ложе…
Могла б и не говорить…
– О, моя пани!
Целуя женщину в грудь, Ремезов опустился на колени, покрывая поцелуями плоский животик, затем продвинулся еще ниже… Паненка застонала, томно прикрывая глаза…
– Вот уж не думала, что ты много умеешь…
– Подожди еще, подожди…
Они слились в едином порыве всепоглощающей, яркой, как знойное солнце далекой Африки, страсти, наверное, вспыхнувшей еще там, у стен горящего Сандомира. От одного прикосновения к нежной коже женщины Павел чувствовал бегущие по всему телу искры, а когда поласкал грудь…
Они оба хотели сейчас одного и того же – друг друга. Друг друга и обрели, отбросив дурацкие предрассудки и предаваясь сейчас одному лишь чувству – страсти, безуному порыву, который никто из любовников ограничивать не хотел, да уже и не мог.
Лишь скрип ложа… лишь стоны… и любовный пот… и…
Колыхнулась свеча.
– Ой… – заглянув в дверь, попятился юный шляхтич. – Я думал, ты, Павел, один – моешься. А тут… Приятно на вас посмотреть!
Ремезов, наконец, повернул голову, подмигнул:
– Не только приятно, но, верно, еще и завидно, а?

Глава 13
Встреча

Март 1241 г. Краков 

Краковский воевода, вельможный пан Краян, выглядел так, как и положено выглядеть истинному аристократу – крепкий, высокий, с красивым, быть может, несколько надменным лицом и грацией хищного зверя. Длинная, чуть тронутая сединой шевелюра ниспадала на светло-зеленый, украшенный золотистыми шелковыми фестонами кафтан немецкого покроя, какой любили носить влиятельные горожане или богатые купцы. Широкий, украшенный серебряными накладками пояс, добрый рыцарский меч в красных сафьяновых ножных. Тщательно выбритый подбородок, вислые усы, серые внимательные глаза дополняли сей благородный облик, облик человека, с детства привыкшего повелевать. При взгляде на пана Краяна никто б и не мог подумать, что этот человек стал военачальником – по сути, лишь ответственным за Сандомирские ворота и башню – совсем недавно, после гибели верховного воеводы Владимежи под Хмельником, что произошло совсем-совсем недавно.
Весть о столь страшном поражении объединенных польских войск еще не достигла Кракова всей своей гнетущею силой, ходили лишь слухи, усиливающиеся день ото дня. Средь оставшегося в городе населения начиналась паника, особенно усилившаяся после поспешного бегства из города князя Болеслава Стыдливого и его семьи. Многие вельможи тоже бежали, простым же горожанам бежать было некуда, никто их нигде не ждал, вот и уповали на крепость гороских стен да башен, на неприступность замка, серой громадою высившегося над Вислою на вершине каменистого Вавельского холма. По преданию, сей замок выстроил еще легендарный князь Крак, победитель страшного чудовища – то ли змея, то ли дракона, терроризировавшего местных жителей из года в год.
На взгляд Ремезова, и замок, и сам город выглядели как-то непрезентабельно – каменных зданий мало – всего-то два-три костела, обитель доминиканцев, да кое-что из укреплений замка, в основном же – дерево. Правда, стены – на крутом холме, ров широк, оставшимся защитникам деваться некуда – так что определенные шансы выстоять у города имелись. Имелось бы еще больше, ежели б не другой польский герцог-князь – Конрад Мазовецкий, разоривший всю округу лет пять-шесть назад. Конрад пытался взять и замок, да не смог, и теперь вот на те же грабли должны были наступить тумены Кайду и Орда-Ичена.
Красивый – в два этажа – дом воеводы, сложенный частью из камня, а частью – из толстых сосновых бревен, располагался на торговой площади, именуемой Главным рынком, как раз напротив небольшого костела Девы Марии, откуда как раз донесся звук колокола. Все – и хозяин и оба его гостя – Павел и малозбыйовицкий Петр – невольно повернули головы к окну, прислушались.
– Полдень, – положив на стол небольшой желтоватый свиток, развел руками вельможный пан. – Что ж, рад, рад, что пани Гурджина в добром здравии, рад. Правда, достославный муж ее служит нашему недругу – герцогу Конраду, но… – пан Краян неожиданно улыбнулся. – Сейчас такие времена, что и не разберешь – кто друг, а кто враг. Пейте вино, панове! За здравие… и за нашу победу!
Все трое, дружно подняв наполненные проворным слугою кубки, выпили до дна. Красное сухое вино показалось Павлу кислым, почти что уксусом, и этот кисловатый запах не могли до конца перебить даже щедро добавленные в напиток пряности – корица, кориандр, перец.
– Я порекомендую вам одну харчевню, здесь рядом, близ Гродской улицы. Переулочек называется – Мытный, там хорошо, тихо, да и хозяин – пан Бельчак – дорого не возьмет, тем более – в такое время. Может, несколько немецких грошей…
– У нас, пане, нисколько нет, – услышав про гроши, по-простецки заявил Петр. – Поиздержались в пути, честно сказать.
– Ничего, – воевода сдержанно улыбнулся. – Друзья пани Гурджины Валевской – мои друзья. Когда-то ее супруг оказал мне услугу… Ладно! Вы же сейчас, как я понимаю, явились искать службы? Так вы ее, смею вас уверить, нашли. А к службе обычно прилагается еще и жалованье.
– Ой! – «деревенская простота» пан Петр по-детски радостно хлопнул в ладоши. – Вот то-то и славно бы – жалованье! А, пан Павло?
– Получите, получите, – успокоил радушный хозяин. – Много, правда, городская казна вам не заплатит, хоть вы и умелые ратники, а нам такие очень нужны… Но кое-что дадим – на житье хватит, а уж на большее – извините. Удастся – так захватите богатые трофеи у татар, эти нехристи уже много успели награбить… Впрочем, что я вам говорю? Вы ж из Сандомежа! Вот эти ворота и башню – Сандомирские – и будете охранять, тем более что прежние тамошние воины почти все ушли с князем. Остались лишь одни ополченцы – вот вы их кой-чему и подучите.
– Пан воевода… нам бы какое-никакое оружие, – наконец, подал голос Ремезов. – А то ведь…
Петро ринулся было переводить, да пан Краян махнул рукой:
– Не надо, понял уже. Оружие – само собою – получите. За счет городской казня, и не в личное владение.
– Это как? – удивленно хлопнув ресницами, переспросил юный малозбыйовицкий шляхтич.
– А так – сломаете, скажем, копье или секиру – будете ремонтировать или откупать, – охотно пояснил воевода.
– А если…
– А если погибнете, то казна все в убытки спишет… Так что смерти искать не спешите – то славному городу Кракову очень невыгодно.
– Так оружье-то нам где…
– Там же, в башне. Сейчас же с вами и пойдем… заодно получите жалованье на неделю вперед. Раз уж пани Гурджина просила…

В отсутствие сбежавшего князя Краковом управлял городской совет из самых влиятельных горожан – богатых купцов да цеховых старост, тех, кто по каким-либо причинам не успел податься в бега. Большинству некуда было, а для кого-то и патриотизм играл немалую роль – лучше уж погибнуть с честью, чем…
Ранняя весна выдалась теплой, и лежащий еще кое-где по темным закоулкам снег чернел, таял, истекая ручьями и грязью. На рынке отчаянно гомонили торговцы, кто-то орал, кто-то дрался, а бегающие тут и сям мальчишки, поднимая тучи грязи, играли в «чижа».
Оп-па… подбросили битой палочки… разбежались, пока водящий собирал… Павел даже оглянулся – в детстве он тоже в такую игру играл. Оглянулся… и заметил, как метнулись в проулок рыжие вихры… Рыжий! Снова рыжий! Охрятко? Ага, как же – что ему тут делать? Этот хитрый и подлый холоп отнюдь не дурак и сам себе не враг. Рыжий… ну и что, что рыжий? Мало ли рыжих в Кракове?
Город вовсе не выглядел обреченным – прохожие на улицах весело раскланивались друг с другом, толпились у костелов, кормили крошками голубей… лишь у некоторых стояла в глазах озабоченность. Озабоченность, но вовсе не обреченность.
А Краков-то монголы возьмут – Ремезов это из истории помнил. А вот все эти веселые люди… их, очень может быть, через неделю-другую не будет. Кого-то убьют, кого-то угонят в рабство… Хотя… Верховный хан Угэдей уже умер, и на выборы нового хана, согласно Ясе, должны явиться все остальные. Явится и Бату – его непобедимые тумены просто уйдут, хотя могли бы захватить и немецкие земли, и Францию, Италию, Испанию – все! И очень даже легко, так же как справились с русскими княжествами – кого подчинив, кого сделав верными союзниками-вассалами – какой там к черту «Русь – щит Европы» – дурацкий, ничем не обоснованный тезис, признаваемый за истину лишь полными неучами. Все намного сложней было, просто – это у дураков только, а средневековые люди таковыми в массе своей не являлись – телевидения-то еще не было.

– Здрав будь, пане воевода! – вытянулся стоявший у входа в приземистую башню молодой парень в длинной, явно великоватой ему кольчуге и куполообразном шлеме, выкованном из нескольких сегментов так, что это было заметно издалека. Видать, кузнец на скорую руку ковал… или – пьяным.
С другой стороны – у шляхтичей и такого-то сейчас не имелось!
– И тебя да хранит Господь, Ян. Ваши все здесь?
Дернув копьем, часовой с гордостью выпятил грудь:
– Все, пане.
– И Дрызь?
– Пан Дрызь наверху – окрестности осматривает, выглядывает татаровей.
– Что, больше некому выглядывать? – нахмурился воевода. – Ты ж сказал – все ваши здесь.
– Все пять человек, пане!
– Тьфу ты, дьявол, забыл совсем, что вас всего пятеро, – пан Краян в сердцах сплюнул под ноги и тут же похвастал: – А я вам подмогу привел! Шляхтичей! Уж они-то воины – порядок тут наведут, покажут, что к чему. Да! Купцы ополченцев прислали?
– То пан Дрызь знает.
Воевода обернулся:
– Ну, забирайтесь, панове, на башню, скажете – от меня. Да пан Дрызь знает – я к нему слугу посылал.

Внутри сильно пахло какой-то затхлостью, а проникающий сквозь узкие оконца-бойницы свет казался узкими, воткнутыми в башню клинками. Кое-где по стенам стекала вода, а, как поднялись чуть выше, в бойницы задул ветер.
С верхней площадки башни открывался чудесный вид на окрестности Кракова, на Вислу, на Моравский и Крулевский шляхи, леса. Жаль, только этим видом любоваться было некогда – пан Дрызь, жизнерадостный толстячок с черными усами и небольшой бородкой, исполнявший, помимо всего прочего, еще и обязанности кастеляна, поклонившись воеводе, живенько повел шляхтичей вниз, в пыльное помещение с разложенным на деревянных полках оружием, в большинстве своем – ржавыми и тупыми мечами, обломками копий, и явно помнившими куда лучшие времена кольчугами.
– Добрая бронь! – потянув кольчужицу за подол, пан Дрызь радушно улыбнулся. – Ее вот только песочком почистить чуть-чуть – и хоть в королевское войско! Смотри-ка, пан – как раз на тебя!
Он смерил взглядом Ремезова, взял в руки кольчужицу, приложил к груди Павла, словно бы снимал мерку…
– Вот, а я что говорил? В самый раз! – кастелян довольно потер руки и повернулся к Петру. – Ну, одну бронь нашли, теперь для тебя, пане… Да-а… Жердина ты изрядная! А ну-ка, это прикинем… Или нет – вон ту…
Несмотря на все старания, ничего подходящего юному малозбыйовицкому шляхтичу так и не подобрали – больно уж тот был худ да длинен, все кольчужицы болтались, словно на пугале.
– А если во-он тот доспех? – зорким взором Ремезов углядел в углу сверкнувшую чешую. А ну-ка!
Чешуйчатая бронь тоже, конечно, не пришлась Петру впору, но все же смотрелась куда лучше всей остальной ржавой рухляди, и шляхтича вполне устроила.
– Очень даже того, неплохо. Слышь, пане Дрызь, нам бы еще мечи да секиры!
– А вон, выбирайте, – кастелян равнодушно пожал плечами. – Я вас потом сведу с кузнецом – подправит, выпрямит, наточит.
Петр из Малых Збыйовиц, недолго думая, вытащил себе длинный, явно немецкий, меч с покоцанным перекрестьем и полукруглую секиру без древка, да еще – чуть погодя – круглый небольшой щит с белым потускневшим крестом на червленом фоне. Сложил все аккуратно в углу, да и застыл там, словно статуя, скрестив на груди руки – весь такой нескладный, смешной.
Павел же подошел к выбору оружия куда более вдумчиво и перебрал почти все, пока не остановился на тяжелой трофейной сабле, с серым, тускло блестевшим клинком, не очень-то сильно изогнутым. Не удержавшись, Ремезов даже махнул саблей в воздухе… ввух!!! И, довольно кивнув, осведомился насчет ножен.
– А… не было при ней ножен… вернее, были, да крысы съели, попортили, – как-то загадочно пояснил пан Дрызь. – Да ты не беспокойся, пане, я вас с мастером сведу – все, что надо, сделает.
– Бесплатно?
– Ась? А-а-а… – кастелян неожиданно улыбнулся. – Не задаром, но и не дорого. Пан воевода вам жалованье уже выдал?
– Несколько грошей, – шляхтич с большим удовольствием тряхнул подвешенной к поясу сумой. – Ишь, звенит-то! Приятно слушать.
– М-да-а… негусто, – на слух определил кредитоспособность парня пан Дрызь. – Ничего, уж как-нибудь с подмастерьями сладитесь. И брони ваши в божеский вид приведут, и все остальное.
– Пане воевода нас в десятники определил! – похвастался Петр.
– Знаю, знаю, – толстячок закивал, довольно сложив на животе руки. – Это хорошо, вы все ж шляхта – люди опытные, к войне привычные… не то что мы. Ты, пан Петр, над плотниками воеводить будешь – они как раз сейчас здесь, Ян из Замостья, и все прочие. А ты, пане Павел – над купцами старшим!
– Никогда купцами не командовал, – после перевода шляхтича озаботился Ремезов. – Богатые хоть купцы-то?
– Тю, богатые… – кастелян громко расхохотался. – Как же! Не купцы – приказчики.
– Ах, приказчики…
– Они. Из русской сотни.
– Откуда-откуда? – удивленно переспросил Павел.
– Ну, из тех, кто с русинами торгует – с Полоцком, со Смоленском, с Новгородом…
– Во как! – боярич непроизвольно взмахнул руками. – И тут – Смоленская рать!
Пан Дрызь вдруг прислушался, подняв вверх указательный палец, унизанный сразу двумя недешевыми перстнями, по виду – серебряными:
– Слышите, панове? Колокола. Который тоном погуще – у доминиканцев бьют… А вот этот, гнусавый – в костеле Святого Анджея… А вот – слышите! – веселый такой, с хрипотцой легкой – у Святой Марии.
– И чего они бьют-то? – схватив в руки меч, взволнованно поинтересовался шляхтич. – Татарове напали, что ли?
Кастелян пожал плечами:
– Да нет, никто не напал. Просто – полдень, скоро и обедать пора. Да! Чуть не забыл, пан Павел… Воевода сказал – ты сам русин, так?
– Так.
– Потому мы тебя к русской сотне и ставим. Они по-вашему добре знают.
– Ну и славно, – Ремезов довольно кивнул – хоть одной проблемой меньше.
– Сейчас и явятся, – шмыгнул носом пан Дрызь. – Как раз в полдень должны. Ты их, пан Павел, прими, расставь на башню, да у ворот – посты по-своему делай, как должно быть, а то мы тут совсем что попало делаем – просто не знаем как, старой-то стражи нету, а мы… Я вот – к примеру, – тут кастелян гордо расправил плечи. – Суконной сотни староста… ну, помощник, пусть так. Дела раньше неплохо шли – мы даже хотели над торговыми рядами общую крышу сделать, да и сделали б, кабы не татары, вот те крест!
Пан Дрызь мелко перекрестился и вдруг подозрительно посмотрел на Ремезова:
– А ты-то сам, пане Павел, какой веры будешь?
– Ясно какой – самой правильной! – боярин за словом в карман не полез. – За социалистический Интернационал я!
– Это как? – не сдавался помощник суконного старосты, судя по всему, зацикленный не только на торговле сукном, но еще и на вопросах веры.
– Католическо-православный мусульманин-адвентист седьмого дня!
– А-а-а…
– Папу римского признаю… за главного.
– Ну, слава те! – с видимым облегчением кастелян потер руки. – А я-то уж думал, вдруг да схизматик? Не, пан воевода схизматика б на службу не принял. Извиняй, пан Павел! Да пошли уже – ратники из русинской сотни должны уж явиться давно. Пан Скорней Смолянин дюжины две обещал!

Обещанные ратники явились и уже дожидались около башни, лениво играя в плевки – кто кого переплюнет. Заплевали уже всю площадку перед воротами и дальше – до большой лужи, там, куда падала от башни тень – коричневой, а чуть дальше, где отражалось небо – сине-голубой, сверкающей отраженным весенним солнцем.
Все молодые парни, лет пятнадцати – двадцати, сильных – как на глаз определил Ремезов – мало, умных… ну, умных пока не определишь. И немного их совсем – какие там две дюжины! Одной-то – и то не наберется, обманул главный купец.
– Что ж, – осмотрев присланных ребят, прищурился от солнца пан Дрызь. – Народ, я смотрю, справный. Ну, орлы мои, вот ваш командир – пан шляхтич Павел Русин. Что смотрите – рыцарь он добрый, военную службу знает, и из вас воинов сделает.
Сказав, кастелян повернулся к Ремезову:
– Ну, все, пан Павел, на сегодня моя служба закончилась, дальше сам командуй. Да! Оружия нашего им не давай, они оружны должны были явитися.
– Ага, – прощаясь, с кастеляном, хмыкнул Павел. – Я вижу – оружны.
Староста краковских торговцев-«русинов» на вооружении явно не разорился – у кого что имелось! У кого – короткое копьецо, даже – метательные сулицы, у двоих – короткие палаши, еще у парочки – шестоперы, да обычные плотницкие топоры. Хорошо хоть брони у всех – кожаные, с металлическими нашлепками, панцири и круглые шлемы, совсем как у крестоносной пехоты – кнехтов.
Первым делом Ремезов, вспомнив свою армейскую практику – (служил ведь после института, вроде как офицером) – выстроил ополченцев в шеренгу, скомандовал:
– Равняйсь-смирно, – и объяснил, как следует эти команды выполнять, потом пересчитал всех – оказалось одиннадцать человек (вот вам и две дюжины!), да велел представиться.
– Вот делаете один шаг, да себя называете, потом – обратно в строй. Начали!
– Войцех, Иоанна Хвалевского сын…
– Ирман Калимост, погонщик…
– Яков Оба Глаза Целы…
– Вижу, что целы. С чего б такое прозвище-то?
– По детству, пане, камнями друга в дружку кидались… кто кому скорее в глаз попадет.
– Хорошая игра, добрая… ты, я вижу, многим попал. Следующий!
– Болеслав… Болек.
Вышедший вперед парень, голубоглазый, курносый, вдруг показался Ремезову знакомым. Узнаваемое такое лицо, длинное… а веснушек – будто ведром плеснули! Черт… так это же…
Моргнув, парень упал на колени:
– Пане! Ты ж нас тогда всех от татаровей спас! И меня, и сестриц моих… Помнишь? А я то еще думал – за кого Бога молить? Теперь ясно. Выходит, ты теперь – с нами.
– А я всегда с вами был, Болек. Ладно, на сегодня останьтесь вы шестеро. Двое здесь, внизу, двое – у ворот, двое на башне. Пока хватит, а там поглядим. Всё! Несите службу, а нам, вельможным панам шляхтичам, еще жилищный вопрос решить надо. И желательно – до ночи.

Дождавшись напарника, Павел пересчитал выданные воеводой гроши – ма-аленькие, с ноготь, серебряшки – и задумчиво почесал голову. Что толку пересчитывать, когда покупательной способности не знаешь? А раз не знаешь – так и спросить не грех, спросить – не украсть, да и не трудно – язык не отсохнет.
– Друже Петр, что мы на эти монетки можем купить?
– А ничего, пане, не можем, – заглядевшись на проходивших мимо девок с корзинами, полными какой-то снеди, рассеянно отозвался подросток. – Ни корову, ни коня, ни даже теляти. Так, проесть только, да пропить…
– Ну, пропить и куда больше можно! Если сесть хорошо, да с выдумкой. А воевода сказал – на жилье хватит. А, кстати, куда идем?
– Туда и идем, пане Павел – в харчевню, что на Градской. Пан воевода сказал, хозяина Казимеж зовут. Казимеж Грунский.
– А ты что это голову-то свернул? – пошутил Ремезов. – На девок, что мимо прошли, загляделся?
– На каких еще девок? А-а-а! Там у одной в корзине такой гусь! Всем гусям гусь! Жирный. Умх… аж слюни до сих пор текут!
– Х-ха! – Павел даже не пытался удержаться от смеха. – Ну, ты и скажешь – гусь! Сам ты гусь, Петруша!
Харчевня Казимежа Грунского находилась не так, чтобы очень уж далеко от Сандомирской башни, но и не близко – приятели топали примерно с час, этак, не очень торопясь и обсуждая попадавшихся по пути девок, причем малозбыйовицкий шляхтич почему-то все время сворачивал разговор на гастрономию. То гусь ему нравился, то булки, то кренделя, а то – здоровущий такой кусок сала.
– Ой, ой, все гроши потрачу, вот прямо сейчас! Давай, друже Павел, побежим, догоним, купим…
– Да подожди ты со своим салом, пан Петр! Сначала до харчевни надо дойти, поселиться…
– Да пришли уже… почти. Вон – за теми домами костела Святой Марии шпиль.

Хозяин весьма скромно выглядевшей с виду и изнутри харчевни обликом напоминал выброшенную на морской берег корягу, или даже пень: обмусоленный волнами, неказистый и в чем-то даже страшноватый, совсем такой, как и пан Казимеж Грунский. Квадратное лицо, тонкие обвислые усики, мосластые коряги-руки, черные, глубоко посаженные глазки, обширная, лоснящаяся от пота лысина. Одет соответствующе – черный, без всяких украшений, кунтуш, больше походивший на монашескую рясу, грубый кожаный пояс с толстенным кошелем. Кабатчик торчал в дверях – и в самом деле – пень пнем! – так, что обойти его не представлялось никакой возможности, да вошедшие шляхтичи и не собирались никого обходить, в крайнем случае у юного Петра висел на поясе меч, а у Ремезова – устрашающих размеров сабля, засунутая в примерно подходящие по фактуре ножны, точнее, в то, что от них осталось – снизу угрожающе торчало острие клинка… вот зацепилось за порог, звякнуло…
– Пан Казимеж Грунский? – чуть приподняв шапку, вежливо осведомился малозбыйовицкий Петр.
– Так.
Черные, глубоко посаженные глазки буравили посетителей с крайне подозрительным видом.
– И это твоя харчевня, пан? – продолжал допытываться шляхтич.
– Так.
Кабатчик, похоже, отнюдь не отличался склонностью к пустой болтовне.
– И ты знаком с паном Краяном, воеводой Сандомирской башни?
– Так.
– А мы от него! Говорят, у тебя можно…
– Так, – кивнув, хозяин харчевни просто протянул широкую, как весло, ладонь. – За пять дней – десять грошей.
– Ага, – ухмыльнулся Ремезов. – Ты вы еще и иные слова знаете.
Юный приятель Павла ударил себя ладонями по коленкам:
– Ахх!!! За пять дней – десять грошей?!!!
– Так, пан.
– Это выходит, выходит… ммм… Черт… Дьявол…
– Выходит – по два гроша в день, – охотно подсказал Ремезов запутавшемуся в вычислениях шляхтичу. – Это – грабеж!
– Грабеж?! Это полное скотинство! Ну, воевода, ну, посоветовал, ну…
– За постой, – кивнув, промолвил кабатчик. – За еду, за женщин.
– Хо?! – приятели недоуменно переглянулись. – Это что же, женщины у тебя тоже в два гроша в день входят?
– Так! И еще – еда.
– Вот с этого бы и начинал! – малозбыйовицкий Петр радостно потер руки. – А еда-то у тебя вкусная? Можно ли заказать жареного гуся за эту плату?
Казимеж Грунский пожал плечами:
– Пока осады нет – можно. Ну, а дальше один Бог знает. Может, придется еще и крыс есть, как было, когда град осадил князь Конрад.
– Не-не-не-не! – живо замахал руками Петр. – Не о крысах речь – о гусе! Так как насчет гуся-то? Зажаришь? Павел, отсчитай ему грошей… А ты, пан, смотри, чтоб зажаристый получился гусь!
– И дался тебе этот гусь, – заплатив трактирщику, Ремезов хмыкнул. – Что, никогда гусей не едал, что ли?
– Нет, – наивно округлив глаза, признался парнишка.
Павел хлопнул его по плечу:
– Ничего, друже, я тоже, честно сказать, гусями не лакомился. Ни с яблоками, ни без. Ну вот, не довелось как-то…
– Выходит, ты еще бедней меня шляхта! – засмеялся Петр. – Я-то хоть и не ел, да зато слышал, как рассказывали те, кто едал… Ух и гусь, ух и птица! Господи, неужто попробуем?
– Поня-ятненько все с тобой – тяжелое голодное детство, деревянные игрушки… – поднимаясь вслед за хозяином по узенькой лестнице, покачал головой Павел. – Лучше б, право, про женщин спросил! Впрочем, про женщин тебе рано еще…
– Какое рано?!
– Гуся сначала дождись, деятель!

Расположенные на втором этаже покои, куда вела скрипучая деревянная лестница без всяких перил, тянулись, как и было принято в те времена, анфиладою, без всяких перегородок или дверей. Впрочем, словно «тянулись», наверное, звучало бы в данном случае слишком громко – общая площадь «гостевой» составляла примерно двенадцать квадратных метров, или даже чуть меньше.
Для двоих оно, конечно, да – вполне просторно, однако, судя по количеству кроватей и широких, вполне пригодных для сна лавок, в лучшие времена здесь ночевало человек по восемь за раз. Тесновато!
Да и так… если вдруг да объявятся обещанные девки (все включено!), то… как с ними быть-то? Так вот и пользовать, на глазах сотоварища? Скотство какое-то… или, наоборот – сексуальный изыск, смотря как к этому вопросу подойти.
В первую ночь девки, слава господу, не явились – видать, ушлый кабатчик решил-таки сэкономить – и юный шляхтич Петр, завалившись на угловое ложе, тотчас же задал храпака, не дождавшись обещанного хозяином гуся (который, к слову сказать, появился лишь через день и не очень-то понравился Ремезову – как жевательная резинка – жуешь-жуешь, все никак не разжевать, да и тиной пахнет. Шляхтич же, однако, был в полном восторге).
Покосившись на спящего соседа, Павел тоже завалился на широкую кровать под суконным – для тепла – балдахином. Правда, заснуть так и не смог – одолели клопы, напали, заразы, повылезав изо всех щелей – какой уж тут, к дьяволу, сон? А вот малозбыйовицкий пан спал себе, словно младенец, даже улыбался во сне, никак на кровососов не реагируя. Привык, видно…
А вот Ремезов-то отнюдь не привык! И что было теперь делать? Как от этих кровососов избавиться? Пока, ясно, никак.
И не спалось, пропал, сгинул сон, еще бы! Поворочавшись и раздавив с десяток мерзких насекомых, молодой человек все ж таки поднялся на ноги и принялся расхаживать по гостевой, размышлять, думать – а что еще оставалось-то? Скрипели под ногами половицы, хорошо хоть шляхтич спал крепко – не реагировал.
А Павел думал. Раз уж выдалось время – почему б и не поразмыслить спокойно кое о чем. О монголах для начала, об их задании. Нужно было собрать все сведения о Сандомирских и – по возможности – о других воротах и башнях, о гарнизоне, о запасе продовольствия, о настроении жителей, короче – всю ту информацию, какая обычно интересует шпионов. А передать ее просто – без всяких там связников и дурацких паролей – «у вас продается славянский шкаф?» и тому подобного. Все по-другому – всего лишь купить синюю краску да приобрести модный лук. Выкрасить стрелы, примотать к ним тонкие пергаментные ленточки, на которых и написать все по-русски. Причем Ирчембе-оглан – тот еще Штирлиц – предупредил, чтоб информация дублировалась или даже троилась – на всякий случай, вдруг да стрела затеряется, не туда, куда надо, улетит. Место, куда шпионским стрелам лететь, тоже было указано – напротив Флорианских ворот, в низинке, за кустами орешника – туда и следовало стрелы слать.
Из этого всего Ремезов сейчас заключил, что окружающую город местность монголы знали очень даже неплохо, вполне себе ориентировались, а значит – кто-то еще был у них в Кракове, и даже не один… Ну, конечно же, не один, и не два – целая шпионская группа а ля «красная капелла». Впрочем, и не факт, что группа – монгольские соглядатаи могли друг друга и не знать – для пущей конспирации. Все правильно, не знаешь – не выдашь.
Другой вопрос беспокоил Павла куда больше, вопрос морального плана – а стоило ли шпионить? С одной стороны – ни к чему это все, но с другой – верные люди остались в заложниках, все те, кто Ремезову – заболотскому боярину – верил и на него надеялся. И, коль уж так вышло, что Павел оказался старшим, то и должен был за своих людей отвечать – тут уж, как ни крути, а надо. Поступить по-иному – подлость. Однако и здесь шпионить… тоже красивым словом не назовешь. Что в лоб, что по лбу. И что делать? Как поступить? Да… еще не забыть с Субэдеем встретиться, хотя бы его увидеть, близко подойти, а еще лучше – оказаться в одном шатре. Резонанс! Вдруг да получится? Хотя, если честно – не факт.
Господи-и-и-и! Усевшись на лавку к окну, молодой человек обхватил голову руками и тихо застонал. Боже, Боже – кто он? Ученый, кандидат наук, успешный исследователь-экспериментатор… или – отставной козы боярин, феодал мелкотравчатый, к тому ж еще и татарский шпион! Во, круто как все завернулось – без стакана не разберешь.
Помучившись, Павел все ж решил для себя поступить, как знаменитый Труффальдино из Бергамо – слуга двух господ. То есть никому не служить, а поступать так, как лучше – и парней своих от монгольского гнева уберечь, и здешних не подставить. То есть отнестись к порученному шпионству чисто формально, по-чиновничьи – ничего конкретного не делать, а лишь имитировать бурную деятельность. Краску вот синюю купить… да так, чтоб полбазара видело… якобы – от клопов хорошо помогает. Лук… в башне, кажется, валялась парочка… Ну, или потом у своих ополченцев спросить. А информацию давать – самую общую, что и так всем хорошо известно – уж, чем богат. Главное еще – штурм. Возьмут, возьмут монголы город – лишь горсточка защитников уцелеет. А сандомирский войт Кшиштоф Комаровски – дядько Кныш – осторожным оказался, в Краков не пошел, подался дальше, в Моравию. Ну, еще б, после Хмельника-то, когда и князь Болеслав, и войско ушло. Все правильно. Что делать в обреченном городе? Хватит и Сандомира, к чему наступать на одни и те же грабли?
Надо было и Петрушу с ними отправить. Нет, не пошел, увязался – мол, незачем благородному с простолюдинами… Ишь ты, выискался благородный. Ну, не прогонять же было? Да и прогони такого, попробуй.

Наутро оба шляхтича явились к месту службы раненько, на рассвете. Солнце еще не показалось в небе, пряталось где-то за крепостными стенами, лишь первые лучи ее зажигали золотистый пожар на башнях Вавельского замка, сверкали на шпилях костелов, отражались в окнах высившихся на холме богатых домов.
Помолившись в храме Святой Марии – без этого никакое утро в ту эпоху не мыслилось, – приятели пересекли уже начинавшийся наполняться людьми рынок и, весело переговариваясь, зашагали к Сандомирским воротам. Когда дошли, уже выглянуло солнышко, растапливая намерзшую за ночь наледь, по синему небу медленно поплыли палевые полупрозрачные облака, на старой ветле, рядом с башнею, рассевшись на толстых ветках, деловито загомонили грачи. Весна, весна, уже середина марта. С крыш капало, плескались под ногами лужи, однако по ночам еще стояли морозцы, в лесах лежал снег, и Висла-река еще не освободилась ото льда.
– Как думаешь, когда князь Болеслав явится с помощью? – повернув голову, неожиданно спросил Петр. – До того, как татары появятся, успеет? Или – после? Ударит им в спину.
Павел ничего не ответил, промолчал да пожал плечами.
Не появится и не ударит. Никто не придет на помощь, никто не помешает врагам захватить и разграбить город. Да, Краков монголы возьмут – Ремезов это помнил – но так, без подробностей, лишь в самых общих чертах. Даже не смог бы сейчас примерно назвать дату – то ли в апреле, то ли в мае… Но – возьмут. А потом завоеватели резко уйдут в свои степи – дойдет весть о смерти великого хана. А раз так – надо срочно возвращаться, собирать курултай. Если б краковские людишки сбежали из города в леса, переждали бы… Вполне б отсиделись! Дня три, максимум – неделя. Город все равно разграбят, а люди б уцелели бы. Потом бы отстроились, зажили… Кстати, и в храмах можно отсидеться, вон какие здоровущие, стены толстые, каменные…
– Петруша, это что за костел?
– Не знаю.
– Ах, ты ж не местный… эй, пацан! Не, кваса мне не надо, скажи-ка, что это за храм? Святого Анджея? Очень хорош, очень… в таком и год просидеть можно, если, конечно, продуктами получше запастись.
Ополченцы уже ждали у башни, готовясь сменить своих сотоварищей. Завидев шляхтичей, подтянулись, словно новобранцы, громыхнули надраенными кольчужками… эх, надо было свои отдать почистить… не успели.
Двое кольчужников у сандомирских ворот, смеясь, болтали с девчонками-зеленщицами. Вот так часовые, блин! Ладно…
– Объявляю распорядок службы, – махнув пока рукой, молодой человек приосанился и, отправив напарника в башню, приступил к инструктажу.
– Значит, так – службу несем, ориентируясь на удары колокола… Какой костел тут ближе?
– Доминиканский, пане десятник.
– Ну, вот – всем хорошо слыхать. Итак… первая смена – от заутрени до обедни, вторая – от обедни до вечерни, и третья – от вечерни до заутрени – в ночь. Попрошу не опаздывать, иначе придется принимать меры. Во время службы не болтать, не смеяться, не… впрочем, это можно – все ж караул долгий. Сейчас в смену… гм… ты, Болеслав, и…
– И можно я, пане десятник?
– А! Яков Оба Глаза Целы – так, кажется?
– Так, пан.
Парнишка преданно хлопнул ресницами – небольшого росточка, худенький, верткий, в узких штанах-чулках и синем суконном кафтанчике, заботливо заштопанном на локтях. Темные волосы паренька выбивались из-под явно великоватого шлема, зато в руках грозно покачивалась мощная рогатина, а за плечами имелся лук! Лук – это хорошо, это пригодится…
– У тебя что же, Яков, доспехов нет?
– Нет, пан. Зато лук! Я на нашей улице самый лучший стрелок!
– Да помню, – невольно улыбнулся Ремезов. – Ты еще очень метко камни кидать умеешь.
– Так! – парнишка выпятил узкую грудь. – У меня и праща есть.
– Гляди-ка ты, и праща! Ладно, давайте с Болеславом к воротам, а после обедни, как сменитесь, все ж подберем тебе бронь. Надеюсь, пан Дрызь не будет против.

Отстояв обедню в костеле Святого Анджея, Павел с малозбыйовицким Петром заглянули по пути в харчевню на рынок, купили синей краски – то ли из черники-голубики, то ли из какого-то другого растительного, а, может, и минерального сырья, Ремезов составом как-то не очень интересовался, лишь спросил, стойкая ли краска, да пожаловался на клопов.
– Неужто и от клопов помогает? – удивился торговец, кроме красок, еще торгующий сукном, тесьмой, пуговицами и всем таким прочим товаром, живописно разложенном на широком дощатом прилавке.
– Помогает, – охотно кивнул молодой человек. – Ножки у кроватей да лавок выкрасить, да щели замазать.
– А почему – именно синяя? Другая не подойдет?
Павел скривился – слишком уж любопытный попался торговец. Ушлый – чернявый, с кривым носом и черными сверкающими глазами, больше похожий на итальянца, нежели на поляка.
– Да любая пойдет, пан. Просто вот на глаза попалась синяя – ее и взял.
– Неужто у нас в харчевне клопы есть? – едва отошли, удивленно промолвил Петруша. – Что-то вчера не почувствовал.
– Ага… то-то я и смотрю – с утра чесался.
– Так от грязи. Кто ж сейчас не чешется? Иное дело – летом, я так, бывает, и несколько раз на день выкупаюсь.
Ремезов почесал голову:
– А что, бани-то в городе нет?
– Баня-то есть, – шляхтич покосился на Павла с таким видом, будто тот предложил ему какой-то жуткий разврат. – Так там платить надо. А зачем платить, когда кабатчик нам уже и так обещал девок? Мы ж заплатили уже.
– Тьфу ты, господи, вот извращенец-то! – сплюнув, выругался боярин. – Я ж тебе про баню толкую, а не про девок. Сходим в баню да вымоемся – а то ведь не только от клопов, а и от грязи все тело чешется.
– Вымыться?! – Петр округлил глаза еще больше, даже оглянулся по сторонам. – Кто ж в банях моется-то?
– Ну ты, брат, даешь!
– Нет… конечно, и моются тоже… но…
– Да ну тебя к черту! – вконец рассердился Ремезов. – Давай-ка прибавим шагу – хозяин наш грозился ведь вчера поджарить-таки гуся.
– Да-да, гусь! – шляхтич радостно подпрыгнул, словно молодой, застоявшийся в стойле бычок.

Гуся он попробовали, поснедали, а вот с обещанными – «все включено» – девками вышла заминка: как выразился кабатчик Казимеж – «куда-то сбегли, корвищи». Вот так – даже падшие девки, и те сбежали вслед за краковским князем… Значит – было куда бежать. А чего ж – при маркитантах-то, при купцах-работоговцах, при спекулянтах-скупщиках – почему б и не заняться привычным делом? Тем более – при победителях оно как-то сподручнее.
Ремезов и не допытывался, каким образом девки «сбегли» – теперь уж хорошо себе представлял, как обстояло дело с городской стражей. Да и не до «корвищ» стало – буквально на следующий день явившийся к башне воевода, пан Краян, осмотрев ополченцев, приказал готовиться к вылазке.
Ага, готовиться. Легко сказать, когда ни одного конного!
– Ничего, пане, – засмеялся воевода в усы. – Там и я сам, и мои люди будут. Все – конные. Ваше дело – тылы нам прикрыть, пока мы в разведку скачем.
– А где вылазка-то будет?
– В низинке, напротив Флорианских ворот. Говорят, там татарский разъезд видели. Скажи людям своим – пусть осторожнее будут.
Инструктаж боярин провел на совесть. Всех предупредил, рассказал о монгольской тактике:
– Вот нас будет в засаде дюжина человек, а вдруг татары появятся – человек пять.
– Стрелы в них метать! Копья!
– Верно, так. А потом вдруг двое-трое с коней слетят, побегут.
– Догнати, да…
– Ответ неправильный. Татары никогда просто так не убегают – обязательно в засаду заманивают. Так что, ни за кем гнаться не надо, тем более – пешие мы. Спокойненько сидим где-нибудь в удобном месте, дожидаемся наших, и потом так же спокойно возвращаемся в город. Я сам там с вами буду – прослежу.
Десяток малозбыйовицкого шляхтича по распоряжению воеводы остался охранять ворота и башню, а воины Павла – все одиннадцать человек – отправились сопровождать всадников пана Краяна.
Как вышли за ворота, шли осторожно вдоль Вислы почти до самых Флорианских ворот, в виду которых и разделились.
– Ну, мы дальше поскачем, – распорядился пан Краян. – А вы засядьте во-он в том лесочке, на холмике, где кривая сосна.
Так и сделали. Место оказалось удобным, недалеко от сосны как раз пролегала дорога на Венгрию, да и с высотки все хорошо было видно – и даже расположенный в перестреле орешник.
– Пойду, осмотрюсь, – расставив ратников, Павел взял у Якова лук и стрелы – мало ли, на дороге татары объявятся?
– Ты, пан, тогда уж покричи. А. может, и мне с тобою пойти? – вызвался Болеслав. – Или кому другому из наших? Опасно здесь, всякое может случиться, может, как раз сейчас во-он в том орешнике – татарва. Сидят, злыдни косоглазые, добычу высматривают.
Ремезов отмахнулся:
– Ничего, на то у меня и со стрелами лук.
Отошел в сторонку, полюбовался на весеннее солнышко, на проталины, послушал токующих невдалеке глухарей… Вот бы кого подстрелить! Куш изрядный. Ладно, потом…
Оглянувшись по сторонам, Павел обошел своих и, оказавшись в виду орешника, сдернул с плеча лук. Наложил стрелу с синей полоскою, с донесеньем притворным, выстрелил… А потом и все стрелы выпустил, не целясь, все туда же, в орешник.
И вдруг оттуда донесся крик!
Кого-то пристрелил, что ли? Ремезов удивленно прищурился – вот уж не ожидал!
Ополченцы тоже услышали крик, и все разом, позабыв инструкции, бросились к орешнику, потрясая копьями и громко ругаясь.
Вот, дурни-то! Предупреждал ведь.
– Эй, стоять! Да стойте же, кому говорю?!
Куда там!
Плюнув, Павел выхватил из недавно починенных ножен саблю и, звеня кольчугою, побежал следом за своим воинством.
Самому любопытно стало – кто ж там, в орешнике, прятался? Любопытно… и страшновато – а ну, как отыщут синие стрелы, да с донесением? Ремезов, правда, их никому не показывал, в колчане держал, но… вдруг да заметил кто?
Где-то за кустами заржали кони, что немного озадачило ополченцев и позволило Павлу их, наконец, догнать.
– Уххх! А ну, стойте!
– Пане десятник? А мы думали, ты там… убит уже.
– Дурни! Как есть – дурни. Думали они… А ну, прячьтесь в кустах живо! Да поглядывайте. Без команды стрелы не метать!
– А камни?
– И камни, дурья башка Яков, тоже!
Долго ждать не пришлось – на тянувшейся вокруг орешника дороге показались всадники… трое, четверо… пять…
– Наши! – узнав воеводу, с облегчением воскликнул Болеслав. – Вон, пан Краян с белыми перьями.
Точно – пан Краян.
Сняв круглый шлем, Ремезов вытер выступивший на лбу пот. Всадники между тем приближались – теперь можно было хорошо их разглядеть. Свои – не ошиблись. Но почему только пятеро? Где ж остальные?
– А, вот вы где, – увидев выбравшихся из орешника парней, воевода как-то недовольно хмыкнул. – И что вы тут делаете? Вам где сказано сидеть?
– Исправимся, вельможный пан, – молодцевато доложил Павел.
– Вот то-то – исправляйтесь. Живо в лесок.
И чего он так разоряется? – собирая своих, недоуменно подумал Ремезов. Ну, подумаешь, прибежали в орешник – какая разница, где ждать-то? И еще интересно, кто ж это там кричал? Или показалось? Птица?
– А где Болеслав? – пересчитав парней, озаботился «пане десятник». – Вот только что здесь был.
– А он, господине, в кусты опростаться пошел, – тряхнув упавшей на глаза челкою, доложил Яков Оба Глаза Целы. – Говорит, припекло, мочи нет. Пил из ручья много.
– Так позовите живо! Не такое и долгое у него дело.
– Болесла-а-ав! Более-е-к! – разом заголосили парни.
Воевода от неожиданности чуть с коня не упал. Обернулся разъяренно:
– Чего шумим, пся крев?!
– Воина пропавшего ищем.
– Какого еще воина? Уходите же, мы сами тут осмотрим всё.
– Пане десятник… – из кустов – успел уже прошвырнуться – выскочил Яков. Бледный, испуганный…
Павел сразу понял, что случилось что-то не очень хорошее… и оказался прав.
– Там, там… Болек, – дрожа губами, едва выговорил парень. – Лежит. Мертвый.
Не обращая внимания на грозные окрики воеводы, ополченцы кинулись вслед за Яковом. Туда же помчался и Павел… Недалеко, на склоне растаявшего от снега овражка, раскинув в стороны руки, лежал на спине Болеслав, Болек. В кровящей шее его торчала стрела, светлые глаза недвижно смотрели в небо.
– Кто ж его…
– Обыскать тут все! – выхватил саблю Павел.
– Нет! – подойдя, резко скомандовал воевода. – Мы сами тут все прочешем. А вы – забирайте убитого да возвращайтесь на свое место. После похороним с честью. Не здесь же герою лежать! Да и ксендз отпоет…
– То так, пане.
– А вы там посматривайте! Мало ли что тут еще. Родичи у убитого есть?
– Есть сестры, бобылки. А родители у Болека давно померли.
– У него невеста осталась, – наклонившись к павшему, тихо промолвил Яков. – Хорошая, пане десятник, девушка, красивая, только грустная. Из ваших, русинских, краев.

Похоронили Болеслава на погосте близ древнего костела Святого Войцеха. Там же, в костеле, и отпели – хороший, благостный попался ксендз. Молитву прочел, слова говорил, видно, хорошие… только непонятные, на латыни все.
Простившись, забросали землею могилу. Немного и человек пришло – да кто такой Болек? Простой служка, приказчик купеческий. Не чистая голь-шмоль, но все равно – беднота. И дом – крытая соломою хижина неподалеку от доминиканского монастыря, куда и пошли на поминки. Яков Оба Глаза Целы, Ирман Калимост с супругой, Войцех Хвалевский с матерью, да еще пара приказчиков, ну и шляхтичи – Павел с Петром. И все.
Впереди, ведомая под руки какими-то бабками, шла вдова… нет, просто несостоявшаяся супруга, невеста бывшая. Длинное черное платье, на голове – черный платок. Жалко девчонку, молодая совсем. Идет, плачет… такое дело. Ну, сейчас поминки – на какое-то время забудется девка, а потом? Даже такой вопрос – а жить-то на что? Впрочем, какое там жить, когда татары…
Уже в доме – в хижине – Павел все ж подошел утешить:
– Я тут с воеводой поговорил…
– Вы, верно, тот самый шляхтич, о котором Болек рассказывал, – оглянувшись, тихо промолвила девушка. – Который его и сестер спас. Мы давно вас, пан, хотели позвать, да вот… не собрались… Только сейчас…
– Сочувствую.
Нареченная, но так и не успевшая стать женою, невеста всхлипнула, платок ее съехал на затылок… Темные волосы упали на бледный лоб, блеснули глаза…
Боже!!!
Отпрянув, Павел помотал головой. Нет! Не может быть!
– Что-то не так, пан?
Да все не так! Быть такого не может… говорили, что она – русинка… и Болек так не вовремя…
Мысли путались. А губы сами собой прошептали имя:
– Полина… Господи-и-и-и! Не может же такого быть.

Глава 14
Хейнал

Март 1241 г. Краков 

– Да, именно так меня зовут, – моргнув, чуть слышно отозвалась девушка. – Вам Болек сказал, пан?
– Так.
– Он и мне про вас рассказывал. Как вы спасли… его и сестер, они… я вижу, не забыли.
Жемчужно-серые, с поволокой, глаза, мокрые от слез, смотрели прямо; соболиного цвета ресницы, длинные и пушистые, чуть подрагивали, и так же мелко дрожали руки. Полина говорила по-польски, но молодой человек словно бы не замечал этого, мало того, ему казалось, что он все понимал.
– Эй, эй, что вы молчите, пан? Пан… Павел, так?
Ремезов молча кивнул, не отрывая от собеседницы взгляда, и чувствуя, как нарастает внутри нечто такое, чему сложно подобрать описание… даже назвать. Какое-то чувство… любовь? Нет, пожалуй, еще нет, скорей – дежа-вю, очевидное на грани невероятного. Эти сверкающие глаза, эти ресницы, брови, милое худенькое лицо – она! Она! Полина! Следователь по особо важным делам… только скинувшая уж по крайней мере лет десять. Как и Павел.
– Вы из-под Киева, пан?
– Прошу вас, говорите по-русски…
– Да…
Вновь дрогнули ресницы, густые, как берендеевский лес, упали на глаза, скрыли промелькнувшее в них нечто такое, на что молодой человек, несомненно, обратил бы внимание… в другой раз, не сейчас. Сейчас он просто смотрел, уже ничего не спрашивая, просто смотрел, любовался… Полина… Господи! Неужели такое возможно?!
– Знаете, пан… Знаешь, господине… – смешавшись, паненка перешла на родную речь. – У меня почему-то такое чувство, что я тебя давным-давно знаю.
– И я… и у меня…
Павел сглотнул, и тут явились безутешные сестры покойного… впрочем, нет, уже утешившиеся, с блестевшими глазками. Такие же веснушчатые, смешные…
– Идемте же к столу, пан Павел, идемте же! И ты, Полинушка… Ах, бедная девушка – ни жена теперь, ни вдова, ни невеста. Ах, ах… как ты теперь будешь жить, на что?
Девушка опустила глаза:
– Я много чего умею… Прясть, вышивать, учет торговый вести – научил Болек… Сидите! Сейчас принесу бражки…
Вернулась быстро – недалеко и бегать-то – разлила брагу по глиняным кружкам – на помин души.
Все молча выпили, посидели, повспоминали «несчастного Болеслава», погоревали – сестрицы всплакнули, прижались к мужьям – мужикам осанистым, дородным. Один – землекоп, другой, кажется, плотник.
– Ты, Полинка, не плачь – мы тебя не оставим.
– Да проживу… Лишь бы татары…
Ремезов хмуро кивнул. Вот именно! Лишь бы татары… А татары вот-вот явятся! И тогда кто останется в живых из тех, кто сидит сейчас за поминальным столом? Пожалуй, что и никого не останется.
– А что, у доминиканского монастыря стены толстые? – Павел повернулся к плотнику… или к землекопу – они оба на вид были одинаковые – кругломорденькие, с небольшими усиками… Себе на уме мужички, вон как на Полинку поглядывали… «Поможем»… Ага, видали таких помощничков!
– Стены-то, может, и толстые, – задумчиво отозвался плотник (или землекоп). – Да только много народа там не поместится. Так, кое-кто… да и то, ежели монахи пустят.
– А что, могут и не пустить?
– То как их настоятель решит.
– А… – Павел ненадолго замялся, припоминая, какой еще монастырь или храм располагался поблизости, чтоб, в случае чего, Полинка смогла б там укрыться.
Вспомнил:
– А Святого Анджея костел? Там что за ксендз?
– О! Тамошний ксендз добрый.
– Так и договоритесь с ним, чтоб, если что, от татар спрятаться!
– Договориться? – мужички недобро переглянулись. – Так ты, пан, думаешь – не удержим город?
– Всякое может случиться, – резонно пояснил Ремезов. – И готовиться всегда нужно к худшему. Я так полагаю, а вы – уж не знаю и как.
– А я ксендза Святого Анджея хорошо знаю, – подал голос сидевший в углу Яков Оба Глаза Целы. – Могу, если надо, поговорить – пустит ли? Да, думаю, пустит. Стены там надежные, крепкие…
– Ну, вы и нашли себе беседу! – рассерженно фыркнула одна из сестер. – Молиться надо, на стенах насмерть стоять – тогда никакие татары не страшны будут!
– Верно молвила! Ну, что… давайте-ка еще разок помянем усопшего.
Усопшего… Павел хмыкнул. Ну, надо же так сказать! Убитого – так куда вернее. Впрочем, им всем скоро убитыми быть… ишь, сидят, рассуждают – живые покойники. Пока еще живые.
Ох, до чего же жутко было вот так – знать наперед. Хорошо – не в подробностях, и далеко-далеко не все.
Ремезов опустил глаза – не забыть бы потом напомнить Якову, чтоб сделать в костеле Святого Анджея запас пищи и воды на неделю или хотя бы дня на три. Не забыть.
– Яков, а ты откуда ксендза того знаешь?
– У меня там знакомый причетником, мальчик совсем еще, лет двенадцати. Янек зовут.
Долго за поминками не засиделись, да и не особенно то и было, чем поминать. Первыми ушли сестры покойного со своими мужьями, затем и все остальные поднялись.
– Ах, Полина, Полина, – уходя, Павел задержался в дверях. – И не страшно тебе будет одной?
– Да нет, – девушка неожиданно улыбнулась. – Пища у меня пока есть, завтра еще подряжусь в пряхи… а, как татары придут, на стены пойду – камни таскать.
– Камни?
– Ну, или стрелы подносить – что там еще надо-то? Я и сама из лука метко бью. А здесь, в доме, дверь, смотри, какая крепкая. Дубовая, ни за что не сломаешь! Окошки маленькие – опять же, не залезть никому, разве что кошке.
– А через крышу если?
Полина сверкнула глазами:
– А ты не смотри, боярин, что крыша соломенная! Под соломой-то – толстые доски. Так что не беспокойся за меня – никто сюда не влезет, не вломится. Только что… – девушка вдруг закашлялась. – Только что скучно одной… Грустно. Нет Болека, и… Ладно! Прощай, боярин, рада была свидеться.
– И я… тоже рад.
Уже во дворе молодой человек оглянулся – Полинка все еще стояла в дверях, в тонких руках ее тускло горела дешевая сальная свечка:
– Не споткнись во дворе, господине.
– Не споткнусь… – Ремезов, наконец, решился. – А можно… можно я тебя навещу, пани?
– Рада буду, – не стала выкаблучиваться девчонка. – Хочешь, так дня через три приходи.
– Через три дня! – обрадовался Павел. – А когда? Утром, вечером?
– Днем, господине.
И снова улыбка… и блеск в жемчужных глазах. Или – все показалось?
– Эй, друже Павел, ты где застрял? – покричал из-за ограды малозбыйовицкий Петр.
– Иду, иду уже…
Ремезов торопливо нагнал всю компанию, всех своих ополченцев. Чуть впереди – плохо уж было видно из-за сгущавшейся на глазах вечерней тьмы – шагали со своими мужьями сестры покойного. Плохо, плохо было их видно… зато хорошо слышно, ближе к ночи тихо стало на городских улицах, благостно.
– Ой, Болек, Болек…
– А что Болек? Я ж ему говорил? Не надо было никуда ходить, сунул бы купцу грошей.
– Да, уж тогда точно остался бы жив.
– Ох, Полька, Полька…
– А что Полька? Она и не любила-то Болека никогда. Так… просто с ним от пана своего сбежала.
– Сбежала от пана? Вот так дела! Это что же, Болек – с беглой? Он и не рассказывал никогда.
– Как-то в сочельник проговорился. Просто ты не слышал.
– Ну, Болек, Болек!
Послышался приглушенный смех, скрип ворот… залаял, потом залебезил, заскулил пес. Затем все стихло.
Полинка сбежала от пана! Русская… Не та ли самая, что прочили ему в супруги?! Боярина Телятникова «Битого Зада» племянница! Ну да – беглянку-то именно так, Полинкою, звали!
От такой мысли Ремезова бросило в жар – вот так встреча! Бывает же. И, главное, он же, оказывается, спокойно мог взять такую красу замуж. Или – не мог бы? Кто там Телятыча знает, что у него на уме было-то? Не зря ж Полинка сбежала. А, может, не от дядюшки своего битого, а от будущего жениха своего? Репутация-то у заболотского боярича была та еще! Садист, злыдень, вообще – упырь какой-то. То-то на усадьбе все до сих пор в себя прийти не могут – чтой-то с господином молодым стало? Изменился-то как. Все Господнею волею – так!
Ах, Полина… Как радостно на душе стало, как светло! Болеслава, конечно, жалко… и… но… Через три дня! Через три дня снова увидеть эти глаза-жемчуга, знакомые до боли глаза, взгляд этот лукавый, пушистые ресницы… Через три дня. Господи, скорей бы!

– Боже, боже! – затворив дверь, Полинка бросилась на колени перед иконою. – Что за люди… что за встречи… Третьего дня, на базаре… показалось, что рыжий. И вот сейчас… Знаком, знаком… И зовут – Павел. Правда, он из-под Киева… Ах, Павел! Господи, и все святые… что ж делать-то мне?

В большом и богатом доме невдалеке от костела Святой Марии в тот вечер тоже засиделись допоздна. В господской зале, потрескивая, пылал жарко растопленный камин, ярко горели по стенам свечи. Сам хозяин, воевода пан Краян, как всегда – красивый, важный – сидел в небольшом креслице, вытянув к огню обутые в красные кожаные башмаки ноги. Дрожащие блики свечей тускло отражались в толстой золотой цепи поверх черного бархатного кунтуша, расшитого шелковой тесьмою и жемчугом.
Примостившийся рядом, на лавке, юркий рыжеволосый парень с хитрым выражением лица вел себя довольно странно: то наглел, ухмылялся, всем своим видом показывая, что этот важный господин для него – никто, а то, наоборот, сникал, отводил глаза, словно бы вспоминал о своем подлом происхождении.
Пан воевода, впрочем, не обращал на него особого внимания, задумчиво вертя в руках шахматную фигурку.
– Так язм и говорю, господине, что теперь делать-то? Воины твои дружка моего подстрелили… лечить бы надобно, – осторожно промолвил рыжий.
Пан Краян презрительно усмехнулся:
– Нечего было твоему дружку высовываться, на рожон лезть! И приказчика пришлось из-за вас на тот свет отправить.
– Так стрела-то, откуда ни возьмись, сама прилетела! А люди мои тихо сидели… так они говорят.
– Ага, говорят! Как же они приказчика-то приманили?
– Да он сам на них вышел. Случайно. Каряка как раз Пахома перевязывал, а тут, за ручьем – этот. Хорошо, не растерялся Карятко-то – лук схватил…
– Ладно, пес с ними, пан Охрятко, – воевода махнул рукой и, зябко поежившись, поинтересовался, не передал ли «пан Урдюй» еще что-нибудь?
– Не, не передавал, – покачал головой Охрятко. – Велел только пайцзу тебе, боярин, показать: я и показал. Сказывал – скоро совсем они тут будут. Возьмут град – потом все расчеты.
– Потом, потом, – поднявшись с кресла, пан Краян злобно сверкнул глазами и выругался. – Пся крев! Сначала еще город взять надобно… Впрочем – при такой-то обороне – возьмут. Ну? Что смотришь? Еще что-то от меня надобно?
– Надобно, господине, – соскочив с лавки, посланец Орда-Ичена на всякий случай поклонился. – Третьего дня девку одну на базаре встретил… знакомую.
Воевода приподнял левую бровь:
– Что значит – знакомую?
– Так, раньше знались.… Может, конечно, и показалось… а вдруг выдаст?
– Кому? – громко расхохотался пан. – Кому тут до тебя дело-то?! Разве что – мне, да и то – не до тебя, а до Орда-Ичена-герцога.
– И все равно, – холоп упрямо набычился. – Нет ли у тебя, господине, на базаре знакомых хороших. Таких, чтоб весь город знали.
– Весь город…
– Ты помоги только, – взмолился рыжий. – А я уж, господине, с парнями моими, любую службу сослужу… не только Урдюю-хану, но и тебе. Да и как татары явятся…
– Пшел, – сквозь зубы просипел пан Краян, которому ужас как надоело уже якшаться с простолюдином.
Эх, кабы не татары, верней – не злато татарское… Ага – и сгинул бы без татар в нищете! Не-ет, не протянул бы… и землицы б не прикупил, и рабынь, и цепь вот эту. Богатство – оно всегда в цене, а уж каким образом добыто – то дело десятое. Этот еще глупый холоп… не мог, что ли, и татарский герцог кого-нибудь поприличней послать? Или – не счел нужным?
– Ухожу, ухожу, господине… – кланялся от дверей рыжий.
Не-ет, не так уж он и глуп, скорее – вид делает. А вот людишки его, м-да-а-а… На стрелу напоролись, приказчика убили… вынуждены были убить.
– Ох, и людишки ж у тебя, – не сдержался пан. – Неловкие.
– Зато я, господине, ловок. И, коль будет у тебя в чем нужда… даже и при татарах – ты только молви.
Ах, не глуп рыжий, не глуп – ишь как все обсказал.
– На рынке один человечек есть, Франческо Гати, из Падуи, его все Итальянцем кличут. Черный такой, словно ворон, нос крючком. Красками торгует, тесьмой…
– Понял тебя, господине, – Охрятко склонился еще ниже. – Мне как раз синяя краска нужна…
– Скажешь, что от меня…
– Благодарствую!
– И дашь грош, а лучше – два.
– Так и сделаю, господине. А то ведь, не ровен час, девка-то про меня вспомнит!
– Да нужен ты кому!
Воевода расхохотался, показав крепкие, желтые, словно у лесного хищника, зубы.

Выйдя во двор, Охрятко миновал ворота и, убрав с лица глупую холопскую улыбку, деловито зашагал к рынку. Мартовское голубое небо накрывало город опрокинутой монгольской чашкой, в воздухе пахло весной, на крышах уже стаял весь снег, лишь жались еще по углам чернеющие сугробы, около многочисленных луж дрались промеж собой воробьи, стаи перелетных птиц, радостно крича, тянулись с далекого юга.
А в городе поселился страх – неисчислимые монгольские полчища – «проклятые татарове» – находились уже совсем рядом и вот-вот должны были обрушиться на несчастный город. Об этом все знали, судачили. Кто мог – тот уже убежал. А многие оставшиеся – надеялись. В конце-то концов – Вавельский холм – высок, крепостные стены – крепки, ворота надежды, а защитники – храбры. Что еще надобно для победы?
Итальянца рыжий искал недолго – показали сразу, как только спросил про тесьму да краски. Действительно – похож чем-то на ворона – нос кривой, волос – черный. Вот только столковаться с ним оказалось не так-то просто – польского языка Охрятко практически не знал, итальянский – какой-нибудь там диалект – тем более. Пришлось знаками объясняться, да и многие русские слова все же походили на польские – догадаться можно было.
– Девка, понимаешь, девка! – спрятав в котомку только что купленную синюю краску, изгой изобразил руками в воздухе женскую фигуру. – Волосы черные, как у тебя, глаза – большие, светлые. Красивая, да-да, очень.
Конечно же, воеводе Охрятко солгал – ну, чем бы смогла навредить ему Полинка? Да ничем, даже если узнала бы. Другое дело – сам холоп. Коли уж Полинка здесь, в Кракове – а он знал это почти что наверняка – так почему б не воспользоваться, не отомстить за те грабельки? За изгойство свое… Почему бы и нет? Раз уж есть такая возможность. Найти б только… Может, ведь и отыщется девка.
– Не, не, не боярыня, так… купчиха или того хуже… Ну, такая… как тебе сказать… Полинка ее звать, понимаешь? По-лин-ка. Не, не полька – из смоленских земель, русская, русинка. С приказчиком купецким к вам убежала.
– По-лин-ка? Приказчик? – торговец, наконец, начал кое-что понимать, и Охрятко поспешно вложил ему в ладонь еще один грош.
– Грацие, синьор, грацие! Дзенкую бардзо, пан. Полинка? Русина? О! Уж не Болеслава ль приказчика невеста? Да-да, он свою невесту откуда-то из русских земель привез, хвастал. Она здесь часто бывает. Да, очень красивая юная пани… повезло этому Болеславу, повезло… Хотя, что это я? Как раз и не повезло – говорят, его недавно убили. Он ведь ополченец, так во время вылазки не уберег себя от татарской стрелы. Ох, уж эти татары.
Охрятко замахал руками:
– Постой, постой, не тараторь так. Болеслав – это муж, это понял. Убили его – да. А где они жили, живут? Где дом… изба – понимаешь? Хата? У монастыря? Ну, это я понял… Так монастырей тут у вас много. Как-как? Домини… домини… черт-те что! Не понять. Да ты рукой, мил человек, покажи! Ага, ага, понял… дальше уж там поспрошаю.
Только лишь к вечеру вернулся рыжий шпион на постоялый двор близ Флорианских ворот, где его давно дожидались прибывшие на подмогу подельники – Каряка и раненный стрелой в руку Пахом. Дождавшись, обрадовались, набросились с расспросами:
– Ну, что там? Как? Чего нам делать-то?
– Ничего пока не делать, руку лечить, – пододвинув к себе миску квашеной капусты, ухмыльнулся изгой. – Как татары у стен объявятся – вот тогда и начнется наша работа. Ох, уж тогда… Уж тогда много чего к нашим рукам прилипнет! Богатыми людьми станем, эх!
– Ты, главное, пайцзу не потеряй, – напомнил Каряка. – А тот как бы нас вместе со здешними под гребень один не подстригли.
Резонное было замечание, вполне. Только вот Охрятко к нему особо-то не прислушивался. Капусту доев, тарелку языком облизал да подмигнул парнищам:
– Рука, Пахоме, как?
– Да гроши считать не помешает! А пошто ты спросил-то?
– Да так. Дело одно назавтра есть. Поутру и сладим.
– А что поутру-то?
– Вечером мне опять к боярину надо. Кое-что узнать.
– А-а-а… а что за дело-то?
– А вот там увидите! – смачно зевнув, рыжий потянулся, прищурив глаза, словно заметивший добычу кот. – Очень хорошее дело – сладкое. Как вот… помните ту девку в Сандомире?

В темно-синем вечернем небе одна за другой вспыхивали звезды, и качающийся серебристый месяц поплыл меж тонкими шпилями костелов призрачно-волшебной ладьею, вынырнувшей из моря ночных грез. Темные клочковатые облака, мелкие, отнюдь не густые, закрывая на миг то месяц, то звезды, и сразу убегали, таяли, словно бы опасаясь обжечься золотисто-алым пожаром заката. Красивое было небо, жаль вот только собравшиеся в харчевне у Казимежа Грунского люди им не любовались – и не видать толком в слюдяные-то оконца, да и некогда, ни к чему – головы нынче другим заняты. Увы.
Татары – вот что по-настоящему волновало всех! Выстоит ли город? Хватит ли продовольствия? А, может, пока еще не поздно – бежать? Или… или же поздно уже? Судя по отсутствию на рынке окрестных крестьян, враги уже окружили город кольцом.
– Ничего, стены крепки, выстоим! – опростав чарку, уверенно заявил худой седоусый пан в желтом поношенном кунтуше. – Эй, Казимеж, друг, а налей-ка еще!
– А гроши-то у тебя есть, пан Лозинский? – возникший в проходе меж столами кабатчик с подозрением оглядел выпивоху. – А? Что скажешь? Есть?
– За наш счет, пане! – переглянувшись с приятелями, Войцехом и Ирманом, решительно заявил Яков Оба Глаза Целы. – Вот серебро! Тащи выпивку всем.
– О как! – поправив висевшую на боку саблю, насмешливо прищурился Ремезов. – На какие деньги гуляем, молодой человек? Да и вообще – не рановато ли?
– Те деньги Болеславу-приказчику купец выплатил… и я их вдове отнес, да та не взяла, наотрез отказалась. Велела выпить хорошенько за упокой!
Седоусый пан Лозинский одобрительно кивнул, да так, что едва не врезался лбом об стол:
– Вот это я понимаю – женщина! Добрая, видать, была супруга.
– Да не супруга – невеста.
– Все равно – добрая.
– Так-так и велела пропить? – тряхнув локонами, недоверчиво прищурился юный малозбыйовицкий пан.
– Святой Марией клянусь! – распалился Яков. – Вот те крест!
А Павел ничего не сказал, его от всего происходящего так и тянуло заржать, как монгольская лошадь: сидят себе за столом голимые подростки, бражничают, иные и лыка уже не вяжут, а туда же – пытаются о чем-то рассуждать. Как так и надо! Эх, нет на них строгих родителей с ремешками! Всыпали б, глядишь, прыти-то поубавилось.
– Все, хорошо, поздно уже, – опрокинув последнюю чарку, решительно заявил Павел. – Пан Казимеж, этим больше не наливать. Войцех, Ирман! Вам, вообще-то, на службу завтра.
– Так, пан десятник. Мы это… пошли уже… На ход бы ноги чарочку.
– Я вот вам дам – на ход ноги! – Ремезов было вызверился, да потом махнул рукой – что он тут, облико морале? – Ладно, Казимеж, давай по последней.
– По крайней – надо говорить, вельможный пан, – пьяно улыбнулся Яков. – Последняя-то и в горло не полезет.
– Ох ты и зараза – укушаться-то когда успел? – покачав головой, Ремезов помахал рукой вслед уходящим парням и снова повернулся к Оба Глаза. – А ты вообще что тут сидишь-то? Домой-то не пора?
– Боюсь! – с неожиданной честностью признался парнишка. – Батюшка обязательно прибьет, не хуже татарина. Я-то ему уж сказал, что, мол, сегодня вечером на башне караулю…
– Караулит он, – Павел шмыгнул носом. – Ладно, черт с тобой – сегодня у нас заночуешь, место есть. Тоже еще – отпускать такого… Только предупреждаю сразу – начнешь орать да скандалить – выкину в окошко! Петро, так ему и переведи.
– Да я ж, пан десятник, русинскую речь розумею.
– Розумеет он… Лучше б, как пить, розумел. Эй, Петро, – Ремезов тихонько толкнул шляхтича – и тот свалился на пол, да принялся там устраиваться поудобнее – спать.
– О, и этот сомлел! – сплюнув, боярич посмотрел на Якова. – Ну, давай, Оба Глаза Пока Целы, помогай шляхтича в опочивальню тащить.
– Это мы зараз! Легше!
– С лестницы, смотри, не свались, деятель! Лучше б, право, в костел сходил.
– Ходил уже, пане! С ксендзом, как ты наказывал, договорился, даже на рынке на все те деньги, что ты дал, солонины купил.
– А вот это молодец! Хвалю! Своих-то известил, чтоб если что – знали, где укрыться?
– Всех, пан, известил, кого надо. И сухарей снес! А уж потом… потом вот, с вами… А ты кричишь!
Поудобнее перехватив храпящего шляхтича, Ремезов отвел глаза – и в самом деле, зря накричал на парня. Все, как надо, сделал Яков Оба Глаза Слава Богу Целы, все, как наказано было, и даже того более. Так мог и чарочку-другую принять – заслужил вполне!
– Осторожней, тут порог… Ага, вон на лавку… положили…
Шляхтич с грохотом упал на пол.
– Да на лавку ж – сказал! – в сердцах выругался боярин. – Не под лавку же. Давай-ка его подымем, да разденем… разуем хотя бы. Меч, меч отстегни… а я-то думаю – что там гремит, кости, что ли? Сам вон тут, рядом ложись, на вот тебе плащик – укроешься.
– Благодарствую, пане десятник.
– Спи, спи…
– А свечку можно затушить? А то прямо в глаза светит.
Ремезов, приподняв голову, хмыкнул:
– То не свечка, дурень – луна. Ты ее затушить хочешь?
– Не… Пане десятник!
– Ну, что еще?
– Стрела, что Болека убила – не татарская.
– Как – не татарская? – насторожился Павел. – А ты откуда знаешь?
– Татарские стрелы – черешком насаживаются, а наши – втулкой, – охотно пояснил паренек. – Так, та, что у Болека в груди – со втулкою, наша.
– Мало ли у кого со втулкою наконечники…
– У немцев – да, у нас, у русинов, у чехов… А у татар – нет!
Ремезов совсем потерял сон:
– Так ты хочешь сказать – Болека кто-то из своих убил… кто-то из воеводской рати?
– Не знаю, кто убил, а только не татарская та стрела была, Святой Девой клянусь – не татарская.

Утром Павел едва растолкал вчерашних сотрапезников, точнее сказать – собутыльников. Поглядел на их помятые физиономии, хмыкнул:
– Ладно, поспите еще чуток. Я – на рынок, потом за вами зайду.
Нужно было купить синей краски – выполняя свои «шпионские» обязанности, Ремезов исправно слал стрелы за Флорианские ворота, правда, никакой информации уже не привязывал – мол, оборвалась, затерялась… так.
Рынок уже шумел, гомонил – правда, покупали мало, больше просто общались. Крестились на костел Святой Марии, поминали недобрым словом татар да сбежавшего князя. Небо хмурилось тучами, правда, на востоке сквозь желтые облака уже начинало проглядывать солнышко.

Полинка проснулась рано, как и принято было в те времена. Поднялась с солнышком, прибралась, поставила варить просяную кашу… да так про нее и забыла – задумалась. Никак не выходил из головы тот красивый юноша, киевский боярин… Нет, пожалуй, юношей его называть не стоило: молод – да, крепок, обаятелен, улыбчив… но – уже матерый, это сразу видать, и – главное – глаза, глаза, глаза – совсем не молодые глаза опытного, много чего повидавшего человека.
Павел его зовут. Надо же – Павел! Девушка хмыкнула. Совсем как того злыдня-боярича – соседа, от которого и сбежала. Хотя, конечно – не столько от соседа, сколько от похотливца-дядюшки, чтоб ему пусто было. А боярич, говорят, ликом красен, да душою темен. Как-то раз столкнулись глазами на ярмарке… Нехороший оказался у заболотского Павла взгляд – страшный. И лицо такое… почти как у дядюшки. Кстати, и этот, киевский, Павел на того чем-то похож. Так, слегка… Лицо похоже, облик, но… тот-то был – вьюнош, а этот – муж, разница велика!
Павел, Павел, киевский боярин Павел… Всем пригож – и красив, и статен… и душой… Впрочем, кто знает, какая у него душа? Обещался заглянуть завтра… Что и одеть? Чем и встретить?
Вскочив с лавки, девушка бросилась к единственному сундуку, распахнула крышку, да так и уселась рядом в задумчивости. Вот рубаха – полотняная, праздничная, с красными петухами – вышивкой – ее и одеть, нарядиться. И юбку – вот эту, синюю. Или – сарафан? И вот еще – браслетик серебряный…
– Господи, Господи! Что ж я делаю-то? О чем мыслю? По суженому еще не отплакала, а уже…
Устыдившись своего порыва, Полинка упала на колени и принялась истово молиться. Сначала – на икону, потом – на висевшее рядом распятие. Был бы рядом священный дуб – помолилась б и ему, ленточки разноцветные на ветки привязала бы.
Молилась долго, поклоны клала, все пыталась прогнать из головы киевского заезжего молодца. А тот не выходил – наоборот, словно бы предстал перед глазами, слова говорил непонятные, чудные – вроде и по-русски, а вроде – и нет.
– Ну, что, товарищ советник юстиции, поедем в супермаркет прокатимся? Или – сразу в кино?
Ах Павел, Павел – совсем смутил девичье сердце… ни вдовы, ни жены, ни невесты. И, главное, непонятно было Полине – почему так? С чего вдруг? Вот только раз глянула и… Как будто сто лет знала, мало того – любила…
– Ой, святой Николай Угодник… О, Святая Дева… Святой Анджей… Да что же это со мной делается-то, а?!
Кто-то тихонько постучал в дверь:
– Хозяева, к Флорьянским воротам как пройти?
По-русски спросили – видать, кто-то из застрявших в Кракове гостей-купцов. Приятно было родную речь услышать… Как и от Павла…
– Хозяева!
– Сейчас покажу.
Захлопнув сундук, отодвинула Полинка засовец, распахнула дверь…
Да так и отпрянула!
– Ну, будь здрава, Полинушка.
Он! Холоп рыжий – Охрятко. А за ним… за ним оглоеды – Каряка с Пахомкою, у Пахомки рука левая тряпицей окровавленной перевязана. Встали оглоедушки по углам, да, ровно псы, щерились.
– Ой… вы как здеся?
– Тебя проведать, зазнобушка, – улыбнулся Охрятко кривенько, шапку снял, космы рыжие ладонью пригладил… да ка-ак схватит за руку:
– Помнишь, корвища, как грабельками меня приласкала? Я-то уж не забыл.

Щурясь от выкатившегося из-за облаков солнца, Ремезов подошел к чернявому, похожему на ворона, торговцу. Тот еще издали замахал руками:
– А краски-то синей нет, кончилась.
– Кончилась?
– Увы, пан.
Ну, кончилась так кончилась. Пожав плечами, молодой человек направился обратно в харчевню, правда, не успел дойти и до угла – кто-то дернул его за руку.
Ремезов недовольно оглянулся:
– Что еще?
Позади стоял нищий мальчишка, востроглазый, лохматый, со щербатым ртом:
– Дай грошей, пане. Я скажу, где тебе краску взять.
Павел понял – прищурился: нужна ему та краска!
– А, может, тебе еще и ключ от квартиры, где деньги лежат?
– Ее один пан купил, молодой такой, рыжий.
– Та-ак… Может, я б у него перекупил малую толику? – не раздумывая, молодой человек вытащил из кошеля последние гроши.
Светлые глаза парня сверкнули алчностью… денежки исчезли в грязной руке: сверкнув на солнышке, упали на ладонь и тут же растаяли – такой вот фокус.
– Так где мне того пана найти?
– Не знаю, где он живет, – нищий задумался было, но тут же затараторил, так, что сложно было понять, тем более – по-польски:
– Однако он тут, на базаре, расспрашивал про одну девушку, не нашу, русинку, так, может, через нее ты, пан, его и нашел бы – договорился.
– Русинка?
– Живет рядом с монастырем доминиканским, я покажу.
– Не надо.
Ремезов прекрасно знал путь. Если, правда, девушка – это Полина, а рыжий… Уж не Охрятко ли? А кому еще тут синюю краску покупать, как не татарским шпионам?
Резко прибавив шаг, молодой человек едва не споткнулся, чуть было не упал, загромыхав саблей. Быстрей… Быстрее! Еще быстрей!
Нехорошо стало на душе, тревожно.
Еще одна улица – вот и доминиканский костел, длинный, острый – теперь поворот… хижина. Послышался женский крик…
Павел с ходу толкнул дверь… не тут-то было!
Заперта изнутри на засов… Так просто не откроют. Что же делать-то? Ремезов оглянулся – ударило в глаза отраженное узкими окнами доминиканского костела солнце. Ишь, как сверкает-то! Словно пожар… Пожар…
Ремезов бухнул ногой в дверь:
– Пожа-а-ар! Пожар, добрые люди! Бегите!
– Пожар? – из распахнувшейся двери тревожно выглянул… рыжий изгой Охрятко. – Ой… боярин…
Треснув ему по зубам, Павел ураганом ворвался в хижину и выхватил саблю.
Двое здоровущих парней, тоже уже знакомых Ремезову, гнусно смеясь, распинали на лавке обнаженную по пояс Полинку, связывая по рукам и ногам веревкою. Девушка упиралась, вот изогнулась, ударила одного из насильников ногой в пах…
– Ах вы ж сволочи! – боярин взмахнул саблей…
Надо отдать должное – парни пришли в себя быстро: отпрыгнули по углам, похватали оружие – один (с перевязанной тряпицей рукою) – секиру, другой – шестопер. Слава богу, третий – Охрятко – так и валялся себе у порога, даже не пытаясь встать – хороший оказался удар!
Ввухх!!!
Шестопер едва не поразил Павла в голову, и сразу же – с другой стороны – просвистела над ухом секира. О, эти парни уже кое-чему научились, война кого хочешь научит. Иное дело, что они оказались слишком уж велики для столь небольшой хижины. Не развернуться! Для шестопера, и уж – тем более – для секиры – замах нужен, да не абы какой. Саблей тоже неплохо с размаха, но… можно и колоть.
Что Павел и сделал – резко выбросил руку вперед, ударил… раскроив оглоеду с секирой брюхо!
Бедолага завыл, выпустил свое оружие, с громким стуком упавшее на пол. В воздухе запахло дерьмом, полезли наружу сизые, с кровавыми ошметками, кишки… На них, замахнувшись, и поскользнулся тот, что был с шестопером. Упал… И успевшая уже высвободиться Полинка приласкала его по башке тяжелой дубовой скалкой… Не могла отстать – все била, била, била…
– На тебе, на! Получай, получай, получай!
Темные растрепанные волосы ее раскинулись по плечам, раскраснелись щеки… Ах, до чего же красивая!
– Ну, хватит, Полина…
– Что?
Девушка повернулась…
И тут донесся вдруг звук трубы: играли сигнал тревоги – хейнал.
Полина прислушалась:
– С костела Святой Марии трубят. Случилось что-то.
– Верно, татары пошли на штурм, – вслух предположил молодой человек и вдруг замер, заметив на левой груди девушки, чуть пониже соска – небольшую коричневую родинку. Такую же, как и…

Глава 15
Танец на морском берегу

Весна – лето 1241 г. Польша – Адриатическое море 

– Ой! – Полина резко зарделась и поспешно прикрыла руками грудь. – Не смотри, Павел, пожалуйста… Я сейчас оденусь.
Она склонилась над сундуком – такая худенькая, родная. Ремезов отвернулся…
Бах!!!
С треском захлопнулась дверь, донесся снаружи чей-то торжествующий хохот.
– Что там такое? – Полинка проворно натянула рубаху… ту самую, белую, праздничную – с петухами.
Ремезов бросился в дверь… И ту же – замер, быстро отодвинув девчонку в угол… где только что валялся Охрятко. Валялся… Но вот теперь – исчез, сгинул! Воспользовался обстановкой, сбежал – и привел с собой других лиходеев, слышно было, как скрипел во дворе снег. Кто-то осторожно подкрадывался к дому, вот остановился, замер… толкнул дверь.
Павел ударил саблей… едва успев в самый последний момент направить клинок в сторону:
– Господи, Петр! Ты как здесь?
– Ищем тебя! Беда, пане – татары пошли на штурм! Вот мы с Яковом за тобой и… Подумал – вдруг ты здесь?
– Правильно подумали! Уходим, – убрав саблю в ножны, Ремезов схватил Полину за руку.
И тут вдруг заметил, как в углу – в том, где так недавно валялся рыжий изгой – что-то тускло блеснуло. Павел быстро нагнулся… Пайцза! Видать, выронил, отщепенец! А вот и прибрать к рукам – может, еще и сгодится.
Сунув пластинку с кречетом в привешенный к поясу кошель, молодой человек махнул рукою:
– Нечего тут больше делать, идем. Да! По пути пани в костел Святого Анджей доставим, это ж рядом, так?
– Так… А эти? – удивленно округлив глаза, шляхтич кивнул на окровавленные трупы. – Может, убрать, прикопать?
– Не надо, – переступая порог, сквозь зубы бросил боярин. – Скоро тут все огнем гореть будет.

Ох как ныла скула, прямо выскакивала. И еще два передних зуба шатались. И удар же у этого лиходея Павлухи! Ух, как звезданул, гадина. Еще б немного – и выставил бы зубки, ходи потом щербатым. Плевать да свистеть удобно, а вот мослы грызть – не очень. Ладно, бог даст, еще посчитаемся. Хорошо – не саблей, кулаком ухнул. Если б саблей, то… Так голова и покатилась бы. Повезло, чего уж. Ничего, скоро тут татары будут, скоро… уж тогда поглядим! А что Пахомки с Карякой больше в живых нету – так то и славно, мешать не будут, да и делиться с ними подарками монгольскими не придется. А боярину Телятникову уж всяко, найдется, что обсказать… если вообще к нему возвращаться. Поглядим! Эх, жаль, Полинка корвища нетронутою осталась. Пока не тронутою – ежели татары в город ворвутся, тогда…
Гнусно ухмыляясь, Охрятко сунул рук за пазуху… и жутко, с остервенением выругался. Потерял пайцзу-то, выронил! Вернуться, поискать? Ага… смерти своей поискать – в доме-то три оглоеда, это не считая девки.
Ладно… попозже. А сейчас как можно быстрей к воеводе, раз уж пайцзы нет, так безопаснее будет – с ним.

Услышав хейнал, пан Краян тут же снял висевший на стене лук и распахнул окошко. Тяжело стукнулись о стену свинцовые, со слюдой, переплеты. Ничего, татарским-то наместником можно будет и стекло в окна вставить. Дорогое, богемское, чтоб все соседи завидовали. Ничего… татары, татары скоро уже…
А, это чертов хейнал… ну, погоди!
Совсем рядом, на невысокой колокольне маленького храма Святой Марии виднелась щуплая фигурка сигнальщика, совсем еще юного паренька в смешной, явно великоватой ему, шапке, из-под которой выбивались непослушные локоны. Никакой кольчуги, один кургузый немецкий кафтанчик… дурачок!
Воевода спокойно прицелился и отпустил тетиву…
Просвистела стрела, и рвущий душу хейнал резко оборвался.
– Ну, вот так, – услышав почтительный стук в дверь, пан Краян поспешно убрал лук и колчан со стрелами в большой, стоящий напротив окна сундук и закрыл ставни.
Стук повторился.
– Кто там еще? – усевшись в кресло, недовольно пробурчал воевода.
– К вам посланец с Сандомирской башни, пан, – войдя, с поклоном доложил слуга. – Видать, что-то важное.
– Важное? – пан Краян лениво потянулся. – Что в этом городе может быть важным? Ладно, сейчас приму. Пусть обождет немного… Ну?
Слуга все еще не уходил, и воевода недовольно прищурился:
– Еще что-то?
– К вам еще один посетитель, пан. Рыжий, одет, как простолюдин. Говорит, вы его знаете.
– Знаю, знаю, – пан Краян отмахнулся, словно от надоедливой мухи. – Пусть тоже ждет. Спешка – она любому делу вредна.
– То так, пане, то так, – закрывая за собой двери, охотно согласился слуга.

Монгольские войска ворвались в город к вечеру, проломив пару ворот и стены близ Сандомирской башни. Стоны умирающих, дымы пожарищ, шайки мародеров и все еще сопротивляющиеся неистовой мощи захватчиков ополченцы. Город – посад – уже был обречен, шансы оставались лишь у Вавельского кремля-замка.
Павел, конечно, предвидел, что все оно так и будет, не знал лишь подробностей, да и никак не думал, что все произойдет так быстро. Вчера еще Краков был свободным городом, а сегодня…
Несмотря ни на что, Павел сражался – естественно, на стороне горожан, тех, кто ему верил – надеясь лишь на то, чтобы не попался под горячую руку кто-то из хороших знакомых – смоляне юного князя Михайлы или, скажем, Ирчембе-оглан. Пока, слава богу, не попадались, пока наседали одни узкоглазые – половцы или булгары Гази Бараджа. Впрочем, многие из и тех и других имели вполне европеоидный облик.
И некогда было сейчас рассуждать – когда нужно спасать… ну, уже не город, а хотя бы своих: шляхтича Петра, Якова Оба Глаза Целы и все прочих, кто еще оставался в живых. Слаа богу, Полинка уже находилась под защитою мощных стен костела Святого Анджей, по крайней мере, Ремезов на это надеялся.
Вжжухх!!! Просвистела, едва не коснувшись уха, стрела, упала уже на излете, а следом за ней уже летела другая…
– Я-а-аков! – оглянувшись, истошно закричал Павел. – Уходи! Выбирайся!
Юркая маленькая фигурка с растрепанными черными волосами маячила на самой вершине башни, подожженной татарами с двух сторон и уже охваченной пламенем. Оба Глаза Целы просто не успел уйти, спуститься вниз вместе со всеми… Задержался, отстал… и в этом Ремезов винил сейчас только себя. Он же был здесь главный – пане десятник – и вот…
У подножия башни уже ошивались враги, кто-то проник и внутрь – слышался визг, вопли, хохот, валил из бойниц густой черный дым.
Сколько их там, у башни? С десяток всадников в кожаных латах, верхом на низкорослых лошадках – эти недавно появились, въехали в распахнутые ворота, растеклись по улицам и площадям всепожирающей лавою, агрессивною биомассой, от которой еще никому не удавалось спастись.
Ну, всадники у башни долго кружить не будут – ринутся за добычей, оставив пеших ратников – булгар? – доделывать свое дело: выкуривать из башни осажденных, не оставлять же у себя за спиной очаг сопротивления, пусть даже там и всего лишь один человек, почти мальчик… впрочем, нет – уже муж.
Выглянув из-за угла, Павел оценил ситуацию и повернулся к своим:
– Ну, что, парни? Якова выручать надобно – это уж без вопросов.
– Там не один Яков, пан, – хмуро качнул головой Петр.
Правая рука его болталась плетью, из кольчужного рукава капала под ноги кровь. Ирман Калимост хоть и выглядел целым, однако заметно прихрамывал, а Войцех…
– А где Войцех?
– Я ж и говорю, – шляхтич покривил губы. – Он там, с Яковом… или ниже. Не мог уйти. И Дрызь… но тот убит, похоже.
– Тебе как бы самому не… Ладно. Сможете отвлечь нехристей?
Парни с неожиданной веселостью переглянулись:
– А как же!
– Нет, Петро, глядя на тебя…
– Я все смогу, друже, – опершись на меч, гневно сверкнул глазами малозбыйовицкий пан. – Ты даже и в мыслях не держи. Отвлечем! Нападем! Всех перерубим.
– Всех не надо, – боярин покачал головой. – Только до моего возвращения продержитесь.
– А ты, пан, куда?
Павел усмехнулся, слизывая с нижней губы кровь:
– В башню.
– Куда?
– Раз там наши – я должен их выручить. Все! Сначала я… а вы – чуть выждите – и следом. Пошли!
Монгольские всадники, как и предполагал Ремезов, умчались, оставив у башни лишь пеших воинов, судя по доспехам – булгар, среди самих монголов просто не имелось пеших.
Вращая над головой саблей, Павел с жутким воплем выбежал из-за угла и ринулся прямо на ратников, пришедших от такой наглости в явное изумление. Что и нужно было.
Не вступая в схватку, Ремезов с ходу ударил одного, другого и, отпихнув ногой третьего, ворвался в башню, исчезнув в черном едком дыму.
Сумасшедший!
Впрочем, порассуждать на эту тему булгарам не дали подбежавшие ополченцы. Завязалась схватка, правда, Павел этого уже не видел – задержав дыхание, поднимался по узкой лестнице вверх.
Дым, дым, дым… Да когда же он кончится? Ага, вот просвет.
Распахнув рот, словно выброшенная на берег рыба, молодой человек отдышался и громко позвал:
– Яков! Войцех! Вы где? То я, Павел.
Ответом была тишина, разбавляемая доносящимися снизу криками… впрочем, нет – сверху вдруг послышался стон.
Не раздумывая, Ремезов нырнул в пламя, пробежал, едва не споткнувшись о лежащие на лестнице трупы… один из которых вдруг распахнул глаза:
– Пане…
– Яков! А Войцех где?
– Увы…
– Идти можешь?
– Вряд ли… нога… – худенькое лицо Якова Оба Глаза Целы исказила гримаса отчаяния и боли. – Уходи, пан десятник, иначе… иначе сгорим.
Да, пламя подбиралось уже, трещало, выло… словно в паровозной топке, в которой японские самураи сожгли героя-подпольщика Сергея Лазо. Господи… это еще откуда взялось?
Нагнувшись, Павел подхватил раненого на руки и со всей возможной поспешностью ринулся вниз. Огонь рванулся за ним рассерженным тигром, лизал кольчугу, хватал за ноги… вот за спиной вспыхнул плащ.
– Яков! Фибулу!
Парнишка понял сразу, отстегнул, плащ упал – и хищное пламя с радостным и жутким воем вцепилось в брошенную тряпицу.
Дым застилал глаза, а легкие, казалось, вот-вот взорвутся. В ногах появилась дрожь, слабели руки…
Еще немного… вон уже и виден выход. Скорее, скорей! Только бы не…
Нет, не споткнулся! Выскочил, словно черт из табакерки, чумазый, грязный; осторожно положив Якова наземь, выхватил саблю, защищаясь от тут же подскочившего врага – булгарина, а, скорее, половца, из тех, что признали монгольскую власть, а не откочевали в Венгрию вместе с ханом Котяном.
Сабля на саблю – удар! Да такой, что посыпались искры, и все перед глазами вновь запылало пожаром. Ремезов сжал губы – ну уж нет, шабаш, хватит! Из огня да в полымя? А вот хрен вам – выпутаемся!
Обманный финт – спасибо старому Даргомыслу, научил – и – сразу – резкий выпад. Отбив – звон – отскок, снова финт… Сабля не меч – можно и фехтовать, не только от выносливости да силы все зависит, но и от умения, ловкости.
Широкую грудь соперника, кроме добротных кожаных лат – попробуй, пробей – еще прикрывало начищенное до блеска зерцало, в котором отразилась закопченная физиономия Ремезова. Лохматая, без шлема – сбросил, когда бежал в башню. Все же…
Удар… Отбив! Искры.
Все же какая удобная вещь кольчуга! – несся, будто и не чувствовал, хоть и весила вместе с чулками – килограммов десять, не меньше. А бегать, сражаться, удобно было… правда, стрелу и рогатину держала плохо, ну так…
Молнией просвистело лезвие – Павел тут же присел, предвидел, что враг будет бить в ничем не защищенную голову. Снова удар… Скользнув по подставленному клинку, половецкая сабля ударила в кольчугу, заскрежетала. Ремезов нарочно отпрянул, давая сопернику единственную возможность ударить снизу в подбородок… Тот так и сделал! Ввухх!
О, боярин ждал этого выпада, среагировал сразу – резко отшатнулся влево, пропустив клинок, и потом – стремительно, словно бросившийся на добычу коршун – полоснул острой сталью не защищенное вражеское колено.
Послышался жуткий вой, выпала наземь сабля. Больно?! Еще бы – острой-то сталью да по суставу – от всей души!
Ремезов не стал добивать скорчившегося врага – пускай себе живет инвалидом. Оглянулся – остальные вражины уже ретировались, похоже – побежали за помощью. Из ополченцев тоже двое валялись.
– Что с ними? – Павел посмотрел на шляхтича.
Тот махнул рукой:
– Наповал. Войцех, я полагаю, тоже?
– Ну да… Хватайте Якова – уходим. Эй, Оба Глаза! Хватит кусать губу – скажи-ка лучше, как побыстрей к костелу Святого Анджея выбраться?
Парень улыбнулся, повеселел:
– Во-он тот проулок.
Боярин кивнул:
– Скорее!

Едва ополченцы нырнули в узкий проулок, как позади промчался конный отряд. Отовсюду доносились крики и ругань, а вот послышался женский визг. Все правильно – подавив сопротивление, победители тут же перешли к грабежу.
– Яков, долго еще?
– Туда, панове.
– Что, прямо через забор?
– Там лаз, дырка.
Пробравшись через лаз, промчались чьим-то задним двором, выскочили меж еще голыми вербами и сиренью прямо к приземистому, с мощными стенами, костелу, около которого уже ошивалось с десяток татар. Пытались приникнуть внутрь – да не тут-то было! Дубовые, окованные толстыми железными полосами, ворота даже издали выглядели солидно – просто так не возьмешь, даже с тараном повозишься… разве что просто облить их смолой да поджечь.
– За воротами – кованая решетка, – пояснил Яков. – И не одна.
Ремезов задумчиво кивнул:
– Не думаю, что они тут долго возились, хватает в городе и более доступных ценностей. Провозятся – другие все подберут. Другое дело – как нам самим туда проникнуть?
– Условный стук, – Оба Глаза Целы улыбнулся. – Я его знаю – сам и придумывал. Не один – с причетником Янеком. Вот так!
Он постучал по подставленному кем-то из ополченцев щиту.
Ремезов невольно улыбнулся: слишком уж придуманный парнями сигнал напоминал SOS. Что ж, легко запомнить.
– Как твоя рука, пан Петр? – поглядев на шляхтича, осведомился Павел.
Тот шмыгнул носом:
– Терпимо. Однако долго здесь сидеть нельзя – нас очень скоро заметят.
Боярин хмыкнул:
– А мы здесь сидеть и не будем – пойдем в костел.
– В костел? – шляхтич хлопнул глазами. – А татары?!
– А татар я отвлеку, только вы будьте наготове. Помогите лучше кольчужку снять.
– Чего?!
– Достать одну вещицу.

Бегавшие вокруг костела вражеские воины в коротких доспехах из войлока и лисьих хвостов уже складывали перед воротами ветки, обломки досок и всякий прочий хлам, который явно намеревались поджечь – как и предполагал Павел. Насвистывая попурри на темы «Битлз», молодой человек выбрался из кустов и не торопясь зашагал к храму. Поглощенные своим делом монголы – а, скорей, их союзники – обратили на него внимание далеко не сразу, а когда подскочили с копьями, Павел гордо показал пайцзу… ту самую, что обронил Охрятко. Интересно получается – холопу рыжему пайцзу дали, а ему, боярину, нет! Выходит, не так уж и доверяли. Или просто Ирчембе-оглан у Орда-Ичена не в полном фаворе был.
Ладно, что гадать… Лишь бы хоть кто-то из этих чертей знал русский! Хотя бы пару слов…
– Я – смолянин. Смоленская рать – Михайло Ростиславич, князь молодой…
– Ай, ай! Михайло-коназ? Знаем, знаем. Что хочешь?
Ну, слава те, господи.
– Там, у башни – враги. Воины, много. Помощь нужна.
– Помощь?
– И казна там, казна – золото, серебро, каменья. В подвале, в башне.
Известие о сокровищах произвело на захватчиков куда более благоприятное впечатление, нежели просьба о помощи. Вражины сразу же залопотали промеж собой, засобирались, подзывая коней.
– Веди, веди, бачка, показывай!
– А во-он туда пошли.
Монголов пришлось проводить до самой башни, а уж потом, улучив удобный момент, сбежать, сгинуть. Кругом все было в дыму, и народу по улицам рыскало множество – и конных, и пеших – поди, сыщи.
Нырнув в знакомый проулок, Ремезов быстро прошмыгнул через двор… и вдруг, невдалеке от костела, услыхал чьи-то крики, похоже, что – девичьи. Выхватив саблю, боярин осторожно выглянул из-за забора, увидев, как трое узкоглазых воинов, без всяких доспехов и сабель, лишь с луками за спиной, тащили на аркане молодую темноволосую девушку в длинном темном платье. На спине платье было разорвано, вернее – разодрано ударами плети, да так, что из дыр сочилась кровь.
Боярин приготовил пайцзу:
– Эй, что там у вас?
Монголы оглянулись, а вслед за ними – и девушка. У Павла екнуло сердце – Полина! Откуда она здесь? Как? Ведь должна бы уже сидеть за стенами костела – так ведь и договаривались. Договаривались. Однако, видимо, что-то пошло не так.
– Вот! Пайцза! Я из смоленской рати. Боярин! А князь мой – Михайло Ростиславич. Слышали? Ми-хай-ло ко-наз!
Дикие какие-то попались монголы. Особого внимания не обратили ни на пайцзу, ни на ремезовские слова. Отмахнулись, как от надоедливой мухи, один что-то гортанно прокричал, все трое подскочили к пленнице и, повалив девушку в грязь, принялись срывать с нее платье.
– Ах, вы ж сволочи! – Павел выхватил саблю, пластанул одного…
Тот завизжал, отпрыгнул, двое других тоже сиганули в стороны, схватились за луки. Ремезов не дал им выпустить ни одной стрелы – просто бегал быстрее, даже в кольчуге. Не повезло бедолагам, не повезло… Каждому – по удару. Добрая сабелька. И главное – никаких сожалений, никаких покаянных мыслей, гуманизма – ноль. И почему так?
Впрочем, сейчас молодой человек в подобные размышления не вдавался – не до того было.
Вытерев саблю от крови, сунул в ножны. Наклонился, помогая Полинке встать. Та, наконец, узнала:
– Господи! Ты!
– Родная…
Они обнялись, словно и вправду близкие и родные люди. Павел даже не удержался, поцеловал девушку в губы… та не противилась. Ах, как пылали ее глаза – большие, жемчужно-серые, такие знакомые, такие…
Позади донесся вдруг стук копыт – молодые люди не слышали. Что-то такое нахлынуло вдруг на обоих, хотя, казалось бы, и не время было здесь, и не место.
– Смотри-ко – целуются! – громко и с некоторым удивлением произнесли рядом. – Эй, вы что там?
Говорили по-русски. Ремезов медленно обернулся, не выпуская из объятий Полину:
– Она – моя добыча, полон.
– Видим, какой полон, – сидевший на коне незнакомый ратник ухмыльнулся. – Ты сам-то кто будешь?
– Боярин Павел Петра Ремеза сын, из смоленской рати. Вот пайцза.
– И мы – из смоленской.
– Погодь-ка, дядько Опанас, – подал голос другой всадник, помоложе, – Кажись, я его знаю. Да. Так и есть. Видал как-то с Ирчембе-огланом.
Вот тут Павла отпустило:
– Так это ж мой друг!
– Тогда пошли, еще хорошо, что ты на нас нарвался. Нехристи с жутью добычу делят, девку б у тебя отняли – и не спросили бы.
Конечно, о костеле Святого Анджея пришлось забыть. Да и что там потом делать? Оставаться в разоренном Кракове, в чужой земле, так вот – без роду, без племени. Зачем она, чужая-то земля, когда своя имеется? Тем более – людишек своих из заложников выручать надобно.
– Вы езжайте, вои, а мы уж потихоньку следом.
Махнув всадникам, Ремезов обнял за плечи Полину: все же пусть будет так, как она решит:
– Ну, милая… беги в костел. И прощай!
Девушка нахмурилась, сверкнула очами:
– Чего это ты меня гонишь? Боярин… Павел, сын Петра Ремеза. Не с Заболотицы ли? Боярин Онфиме Телятников, часом, не твой сосед?
– Мой.
– Что ж не сказал?
– А ты спрашивала?
– Господи… – замолчав, девушка пристально посмотрела на Павла. – Так вот ты кто… А я ведь от тебя сбежала! Ну, и от дядюшки заодно. Какой ты…
– Какой?
– Вовсе не такой, каким я тебя представляла… эх, знать бы… – Полинка смущенно опустила глаза и зарделась.
Потом прошептала:
– В опасные ты игры играешь, заболотский боярин. Не заиграться бы. Ну, скажи – что нынче надумал?
– Как в костел стучать – знаешь? – тихо поинтересовался молодой человек.
– Знаю.
– Ну, так беги! А со мной – ты права – слишком опасно. Не знаю, буду ли жив.
Девушка с удивлением вскинула брови:
– Так ты что же, не в костел?
– Не в костел. Там и так спасутся, недолго уже сидеть. А мне своих людей выручать надо. Выручить и возвратиться домой.
– За болота?
– Туда.
Помолчав, Полинка покусала губу, а потом резко привлекла к себе Ремезова:
– Слушай, Павел. Возьми меня с собой. Что смотришь? Мне ведь тут жизни не будет – болеславовы родичи не дадут, те еще… Да и надоело здесь, на чужбине. По родным местам соскучилась. Да и кто я здесь? А там… Онфима-то Телятникова земли – на самом деле – мои. Да, да, не удивляйся!
– Так ты у нас, выходит, боярыня?
– Своеземцы мы, однако ж не простолюдины, нет.
– Что тогда убежала-то?
– Я ж сказала уже – от тебя.
– И теперь со мной назад просишься?
– Да, так. Прошусь. А не возьмешь, так одна в родные места подамся.
– Ох, чудо-то! Одна-то ведь не дойдешь. Не знаю даже, что с тобой и делать.
– Так не возьмешь?
– Эх, – Павел вздохнул и, вдруг подмигнув девушке, улыбнулся. – Ну, пошли, что уж. Куда тебя девать?
Скакавший позади всех всадник поворотил коня, обернулся:
– Ну, где вы там?
– Идем уже, идем.

Морские волны ласково лизали теплый белый песок, в лазурном небе ярко сверкало солнце, лишь росшие рядом на холме редкие средиземноморские сосны – пинии отбрасывали благодатную тень. Впрочем, морской бриз тоже приносил приятную свежесть, да и не так далеко, на востоке, синели горы, к которым жались белые, с красными черепичными крышами, домики – совсем, как на картинке или рекламном проспекте какой-нибудь туристической фирмы.
Шумело море. Безоблачное небо – синее и высокое – выглядело столь безмятежно, что не хотелось думать ни о чем. Да-да, не думать, просто лежать и…
Павел протянул руку, погладив Полинку по спине:
– Не сгоришь, милая?
– Нет, – девушка лукаво прищурилась, красивая, словно упавшая на берег луна.
– Может, еще искупаемся? – приподнявшись на локте, молодой человек пощекотал любимую меж лопаток… знал – Полине – той Полине – это безумно нравилось, и, мало того, что нравилось, но и…
Девушка вздрогнула, вытянулась на песке – нагая прелестная статуя с золотистою кожей… перевернулась – и Павел тут же принялся целовать ей грудь…
– Что ты делаешь… что… – Полина облизала губы.
– Вот видишь, как хорошо, что мы взяли с собой циновку.
– Почему это хорошо?
– Песок-то горячий – опалила бы плечи, милая!
– Почему пле… Ах! Какой ты…
– А ты какая горячая!
– И ты…
– И кожа, как шелк…
– Ой, щекотно! Ну, говорю же… Ох…
Влюбленные уже ничего больше не говорили, лишь ласкали друг друга, да так, что очень скоро обоим стало жарко уже не от солнца – от ласк. Темные волосы девушки разметались по плечам и циновке, жемчужно-серые глаза блестели… а вот уже задрожали ресницы… И снова поцелуй, и вот…
И вот уже не осталось ни теплого моря, ни пляжа, ни неба с жарким, припекающим плечи солнышком, лишь только двое – Полинка и Павел – и прерывистое, в такт бушующей страсти, дыханье, и бьющиеся в унисон сердца… и…
И словно сорвавшееся, улетевшее в поднебесье сознание… и такое счастье, которого Ремезов давно уже не ощущал.
– Ну, что, пойдем-ка теперь, нырнем?
– Да ну тебя… – девушка все же выглядела смущенной, в чем тотчас же и призналась. – Знаешь, сама не понимаю, почему я вот так, с тобой… Почему мы лежим тут, нагими… зачем я вообще сюда пошла?
– Потому что я люблю тебя… и всегда любил.
– Что?
– Потому что я люблю тебя!
– Что ты сказал? Ну? Не молчи же! Скажи еще раз, громко!
– Потому что я люблю тебя-а-а-а-а!!!
Гулкое эхо отразилось от горных кряжей, вернулось, пронеслось над волнами и затихло в сверкающей лазурной дали.
– Потому что я люблю ее!!! Все знают, все!
– Дурачок, – девушка засмеялась и вдруг с тревогой посмотрела вдаль.
На песчаной косе появился отряд всадников, и влюбленные быстро оделись, спрятались за кустами магнолий.
– Лошади низенькие, монгольские, – шепотом промолвила Полина.
– Лошади низенькие… а всадники – наши, – узнав своих, Павел с облегчением перевел дух.
Первым, в щегольском трофейном плаще – несся верный оруженосец Неждан, следом – Окулко-кат с закинутыми за плечи гуслями, а уже за ним – наемник Митоха с Микифором, Нежила и прочие.
– Чего это они? – Полинка вскинула брови. – Тоже купаться?
– А, может, с вестью какой?
В голосе Ремезова просквозила надежда, тут же сменившаяся если и не грустью, то уж некоторой растерянностью точно.
– Эй, хей, боярин-батюшко!
Павел выбрался из кустов:
– Да здесь мы, пошто шумите-то?
– Дак ты ж сам велел позвать. Ирчембе-оглан приехал, тебя с собой к Субэдею берет – на пир! Вот так удача – теперь ты у нас ничуть Михайлы-князя не хуже!
– К Субэдею? На пир?
– Там многие наши будут. И еще велел сказать…
Ремезов уже больше не слушал. Ну, вот оно – то, к чему так стремился. Вот и встретились с Субэдеем… то есть – скоро встретятся, раз уж зовут на пир. Ирчембе-оглан, дружок, подсуетился… Теперь на пиру – встретиться взглядом с полководцем, и…
И – что тогда?
Его прежне тело, оставшееся там, в лаборатории-мансарде, небось, давно уж похоронено. Вот и очнется – в гробу: и кому кричать – ай, помогите, выпустите?! Да и не в этом дело, в другом…
Что будет с этим парнями? С Полинкой? Смогут ли они вернуться обратно на родину, или так и будут скитаться в чужих краях, покуда не сгинут? Это с ним, с боярином Павлом, монголы хоть немного считаются, да и то – больше из-за дружбы с Ирчембе. Именно поэтому и в битве при Шайо-реке, где непобедимые тумены Бату вдрызг разгромили хорватов и венгров, удалось своих людей уберечь, не дать в качестве пушечного мяса использовать. Удалось… И дальше – удастся. А если его, боярина Павла, не будет? Как же так вот, взять – и уйти – да, вернуться в свою эпоху – может быть, – но при этом предать всех! В том числе – и вновь обретенную любовь. Вот она, Полина – живая, и даже более того – юная! Счастливая и веселая… а что будет с ней? Говорят, в окруженьи Орда-Ичена снова объявился рыжий изгой Охрятко…
Ну, как так всех взять и бросить?
Ради той жизни… А это что – не жизнь? И где больше счастья?
Ради эксперимента? Да пошел он к черту, этот эксперимент… да и, скорее всего, не получится ничего с резонансом, раз есть хоть капля сомнения, не выйдет… Ну и не надо! Не надо!
– Ах, какая невеста у меня – красавица! – ничуть не стыдясь, Ремезов обнял Полинку, поцеловал. – Пойдешь за меня замуж? При всех спрашиваю?
Ох, как вспыхнули жемчужные очи! Вот ради этого блеска, ради всего и…
– Пойду, а почему ж нет?
– Ты моя славная…
Павел подхватил девушку на руки, закружил, с нежностью целуя в губы.
– Так, господине, Ирчембе-то оглан ждет… – потупясь, напомнил Неждан.
– А ты скачи обратно вот прямо сейчас – скажи, мол, не может боярин на пир с ним ехать, ну, никак не может… Постой, я сам ему скажу. Ирчембе, что, только за тем и приехал – меня позвать?
Неждан покачал головой, даже не сдерживая радость:
– Нет, не только. Я ж и хотел сказать… и все мы. Угэдей, царь мунгальский, помер! Теперь все царевичи должны ехать нового выбирать. Не будет больше войны, возвращаются мунгалы в свои степи. А мы – домой.
– Точно домой, боярин! – спешившись, весело захохотал Митоха.
А Окулко-кат сдернул со спины гусли, заиграл, запел… а все заплясали. Прямо тут на песке, у теплого южного моря.
– Ай, люли, люли, – дергая струны, раскатисто пел Окулко.
Парни перебирали ногами. Ласково бились о берег волны. В широко распахнутых жемчужно-серых глазах Полинки – как и в синих очах Павла – сияло отражение вновь обретенного счастья.
Играй, Окулко, играй. Танцуйте, ноги. Домой скоро… домой!

Посланец

Глава 1
Жара

Июль 1243 г. Смоленское княжество 

Этим летом почти весь июнь шли дожди, заливая луга и посевы, а вот июль выдался ведренным, жарким. Ласковое солнышко за три дня высушило все что только можно, выпарило с раскисших дорог лужи, нагрело водицу в озерах и реках, да так и продолжало палить. Народ уже и не рад был – жарко, одначе, не роптали, понимали – для сенокоса да для страды такая погода в самый раз приходится. Пусть уж лучше жара, чем дождь, да лето и должно быть жарким.
Опасались, правда, пожаров. На землях молодого боярина Павла – от Заболотицы до дальних выселок – ставили вышки, а на них – молодых глазастых ребят, пожары, дымы высматривать, а заодно и всадников – из далеких степей татей, что, говорят, завелись нынче, несмотря на то, что старый смоленский князь Всеволод Мстиславич с монголами задружился, да так, что те, года полтора тому назад явившись, княжество не пожгли, не пограбили, только в помощь себе попросили людишек воинских – смоленскую рать – воевать полночные страны. Ратью той молодший княжич Михайло Ростиславич командовал, а заболотский боярин Павел – первым его воином стал. Сам Орда-Ичен хан Павла приметил, нахваливал, даже, говорят, подарил саблю.

– Неужели, вот так взял и подарил? – изумленно хлопнул ресницами небольшой совсем паренек, лет, может, двенадцати – тощий, лохматый, босой, а руки все в цыпках.
Его сотоварищ – тоже примерно такого же возраста, только чуть шире в плечах и повыше, да и волосом потемнее – поудобней прислонился спиною к старой березе, у которой оба и сидели, приглядывая за пасущимся невдалеке, на заливном лугу, стадом. Прислонился, потянулся, отмахнулся от овода:
– А чего ж, Лекса, не подарить-то? Наш-то боярин хоробр!
– Боярин-то хоробр, – улыбнулся Лекса. – Да только татары – до чужого добра жадные, о том все знают. Что? Не так, друже Микита?
Микита сдул с потного лба темную прядь, пожал плечами:
– Так то они до чужого добра жадные, а до своего – может, и не жадные вовсе. Ты вот живого татарина видал когда?
Встрепенувшись, Лекса перекрестился на дальний холм, за которым, верстах в пяти, была уже Заболотица с недавно построенной церковью:
– Упас Господь, не привелось увидети!
Перекрестившись, отрок свесил голову набок, поглядел на товарища с лукавой улыбкой:
– А ты, Микита, татарина, что ль, видал?
– Не видал, врать не буду, – темненький паренек махнул рукой. – Однако слыхал – говорят, татар в телятниковских землях видали. А тут же рядом! Враз сюда прискачут – пограбят, пожгут. Татары, они, знаешь, какие быстрые – все о двуконь, а у кого – и три.
– Да ну тебя – о двуконь! – недоверчиво скривился Лекса. – Откель и лошадей-то столько набрать? Нешто татары богатые такие?
– Да уж не бедные!
– А не бедные – так зачем им нас, бедняков, грабить?
– А… а… – Микита ненадолго задумался, да тут же и выпалил: – А поесть?! Сейчас, вон, выскочат из лесу, налетят, угонят все наше стадо.
– Да нет тут никаких татар!
– А вдруг есть?
Опасливо покосившись на синеющий за березовой рощицей лес – непролазную хвойную чащу, – парнишка почесал затылок и, хмыкнув, прищурился:
– Вот, скажи, Лекса – если б татары наших коров увели… ну, не всех, ты б какую отдал?
– Да никакой!
– Ну, все-таки?
– Рыжуху, – привстав, Лекса посмотрел на стадо. – Больно уж она бодливая. Вона!
Приподняв рубаху, парнишка показал обширный, расползшийся по левому боку синяк.
– Зазевался, она, змеина, подкралась, да ка-ак двинет рогом! Не, Рыжуху – не жаль, пущай ее татарва берет.
– А я б Белушку отдал, все одно – нетель. Рыжуха-то хоть яловка, может, скоро и стельной будет. А Белушка что? Нетель. На мясо только.
– Все одно – жалко. Белушка – она добрая, не то что Рыжуха.
Шмыгнув носом, Лекса посмотрел в небо – густо-голубое, высокое, с белыми ватными облаками. Потом повернулся к напарнику:
– А где, Микита, пес наш? Что-то не слыхать давно.
– Так спит – где еще-то? Этакая-то жарень. Позвать его, что ли?
Парнишка вскочил на ноги да собрался было кричать, однако Лекса не дал. Ухватил за подол рубахи:
– Тихо ты, тихо. Пущай себе спит псинище, чужого уж всяко почует, взлает! А позови – так опять за нами на речку увяжется. Что, купаться-то не пойдем сегодня?
– Пойдем.
– А за стадом кто смотреть будет? Вот псинище пусть и смотрит. Нечего ему с нами на реку.
Микита уважительно покачал головой:
– Мудр ты, Лекса, аки змий.
– Сам ты змий. Так на реку-то идем, окунемся?
– Пошли! Что тут сидеть-то? Этакое-то сегодня пекло. И как там наши, на сенокосе?
– А и там речка рядом. Охладятся. Ну, побежали?
– Побежали!
Сговорившись, ребята дружно припустили по лугу вниз, к реке, на ходу скидывая одежду. Так, с разбегу и плюхнулись в воду, поднимая тучею брызги, нырнули…
– А вот я к тому берегу быстрей тебя доплыву!
– А вот не быстрее!
– Поплыли?
– Давай!
И снова брызги, и смех – здорово.
Накупались пастушки, наплавались, вылезли на берег, порты натянув, зашагали к лугу. Вроде как и ветерок небольшой подул – приятным холодком потянуло, да и выкупались на славу – охладились. Поглядев на стадо, уселись под старой березою – довольные, мокрые.
Лекса потянулся, прищурился:
– Ай, славно!
Микита всмотрелся в стадо… Привстал.
– Что-то Рыжухи нигде не видать. Не забрела бы в овраг, ноги б не переломала.
– Рога б лучше переломала. Да не пасись ты, в овраге ж пес нас, Черныш, завсегда спит, от жары хоронится. Что не так – так залаял бы.
– Это верно, – задумчиво кивнув, Микита повел взглядом по лугу. – И пса не слышно. Да и Рыжухи чтой-то нигде не видать.
Парнишка решительно вскочил на ноги:
– Пойду-ка, взгляну. А ты пока – костерок, ушицу вчерашнюю подогреем. Пора уж и поснедать.
– Пора.
Проводив взглядом приятеля, Лекса вскочил на ноги и принялся заниматься делом. Наломал хворостин помельче, вздул угли – и вот уже весело запылало пламя, еще небольшое, прозрачное, почти что невидимое.
– Ну, вот, вот…
Радостно потерев руки, отрок понемногу подкладывал в разгоравшийся костер хворост, не обращая никакого внимания на серые от золы щеки.
– Вот… Ну, где там Микита рыщет?
А Микита уже бежал к костру, махал руками. Как-то нерадостно бежал, заполошно… и лицо у него было такое… такое…
– Эй, эй, что случилось-то? – уже предчувствуя нешуточные неприятности, недоуменно заморгал Лекса. – Черныш в лес убег?
– Три коровы пропало! Рыжуха и еще две – дойных!
– Три коровы?!!
– Три… А Черныш… Идем, сам посмотришь.
Бросив костер, ребята побежали к оврагу, где за кустами малины и обнаружился Черных – пес здоровущий, черный… только не живой – мертвый. И в боку – длинная такая стрела.
– Татары! – в ужасе прошептал Лекса.

Медленно ползли по небу облака, отражались в речке, с шумом срывающейся с плотины вниз, на широкие лопасти колеса расположенной тут же мельницы. Не только муку та мельница молола, хитрыми шестеренками колесо еще и с кузницей соединено было – поднимало вверх молот, да такой, что ни одному – даже самому сильному – кузнецу вовек не понять. А вода вот – запросто! И течение – сильное, и колесо – верхнебойное, с силой, с плотины, с высоты вода падает. Хорошая мельница – и мука от нее, и кузня… и еще к кое-какому делу хотел ее приспособить боярин Павел, да пока вот руки не доходили – хватало дел в вотчине. А уж нынче-то – тем более – сенокос, да – вот-вот – страда. Мельницей-то можно будет и по осени, после заняться.
Молодой парень, лет, может, пятнадцати – длиннорукий, тощий – сидел на плотине, свесив в воду ноги. Звали парня Налимом – потому что пронырливый был, верткий. Однако – слабосильный, на мужицкую работу не дюж; спасибо боярину-батюшке – приставил к мельнице за колесом да за плотиной следить. Работа – важная, внимательности требующая, не дай бог, за лопастью не доглядишь, по весне, бывало, и каменья, и бревна теченьем притаскивало – все колесо раздолбает, потом чини, делай, опять же – и мельнице, и кузне – простой. Однако то все весною – нынче же благодать… хотя и тут деревину запросто принести может, выше-то по реке – бобры. Вот следил Налим – вода-то в реке не так просто к плотине текла – рогатки были поставлены, как раз от бревен шальных. В рогатках-то деревья и застревали, а уж Налим – шасть в челнок, да багром их, багром…
Вот и сейчас не так просто парень на плотине сидел – высматривал. А вдруг? Всякое может случиться: бобры – они бобры и есть, грызут деревья, валят. Какое-то и не ухватят, упустят – вот и приплывет, да по быстрине в колесо-то ударит! Ежели увесистое попадется бревно… На то Налим и поставлен! Смотрящим. Сидел себе парень спокойно, болтал ногами, а вот и удочку закинул – может, кто и клюнет? Ага… вот-вот… вот круги пошли! Парень встрепенулся, потянул удилище, ощутив нечто такое, от чего сердце любого рыбака забьется в радостном предвкушении удачи… или неудачи – может, просто за корягу крючок зацепился? Может, и так… А вдруг – осетр или сом?
Вот и Налим – аж привстал… а сердце так и скачет, так и скачет, вот-вот из груди выскочит в воду… И в голову что-то ударило! Хорошо так, увесисто, звонко. Налим даже и не ощутил ничего такого – просто померк в глазах свет, резко, словно бы кто-то заткнул оконце в курной избе старым сеном. Застыл на миг парень… упала удочка в реку, а следом за ней полетел и Налим, застрял на рогатках, будто топляк, спиной кверху. Мертвый. Удочку же утащило течение, бросило на колесо, измололо лопастями. Да никто не видал того – сенокос, страда, все заняты, да и мельник к вечеру обещался быть – так просто, посмотреть, – что пока молоть-то? Уж это все потом, после жатвы – как снопа высушены да обмолочены, вот тогда… А кузнец с молотобойцем стучали себе в кузнице, да наружу не выходили – и что им у плотины делать? Хватало нынче заботы – косы отковать, обода набить на колеса тележные, серпы старые поправить. Вот и лежал себе, в рогатках застряв, мертвый парень, а рядом, в прозрачной воде, отражались белые облака и высокое голубое небо. Да еще – жаркое летнее солнце.

Ух, и жарило! Ладно, еще с утра – вполне терпимо, а уж после полудня-то – настоящий зной, такой, что хотелось поскорее скинуть себя всю одежду – да в воду, в воду, в воду! Вот и Малинка про то же думала, когда с дома на дальний покос бежала. Красивая девушка Малинка, юная, черноволосая, чернобровая – загляденье-ягодка, вот так и прозвали – Малинка. Платье на девчонке нарядное – беленого холста, с вышивкой ярко-красною – петухи, солнышки, месяц-месяцович – и по вороту, и по рукавам, и по подолу. Не просто так вышивка – оберег. Нечистая сила – то ясно – ждет не дождется, как ближе к телу пробраться: то через ворот попробует, то – рукавами, а то – змеища! – под подол нырнет. Нырнет, да тут же и вынырнет – оберег!
Бусы у Малинки – ах, не бусы, а загляденье – стеклянные, синенькие, прошлом летом в Смоленске, на ярмарке, купленные, в ушах – сережки с жемчугом, в волосах – ленты красные, а на левой руке – браслет серебряный, красивый-красивый – боярышни Полины подарочек. Не боса девка, да и на ногах – не какие-нибудь там лапти, а кожаные постолы! Издали (да и вблизи) глянешь – не скажешь, что крестьянка, покойника Ончифора-людина дочь. Боярышня, как есть – боярышня, особенно как принарядится. А как же не наряжаться-то, коль сенокос! Оно, конечно, работа нелегкая, но ведь и веселая, в охотку. К тому же – общая, у всех на виду. Бабы сено граблями ворошат, в снопы связывают, мужики – жнут, косят, стога метают. Парни на девок смотрят, девки – на парней – кто как в работе горазд? Да как же тут не приодеться? А вечером-то – тут же, на лугу, песни да хороводы! Девки самое лучшее на себя надевают – и платья, и бусы, и прочие украшения, что у кого есть. Летом праздники редки – страда, потому и сенокос – вроде как праздник. Людей посмотреть, себя показать… А парни-то, парни-то на Заболотице справные, особенно один… кудрявый Микифор.
Подумала Малинка, зарделась, обернулась даже – а вдруг кто следит, да мысли срамные подслушает? Показалось – дернулись позади кусты… Верно – заяц… или кабан на водопой побежал. Река – вон она, рядом. Омуток тенистый, Полина-боярышня там купаться любит – далече, и днем нет никого. Водица в омутке том прохладная, чистая. А кругом-то какая благодать! Вдоль дорожки – березки ровненькие, а ближе к реке – рядом – смородина, бузина, травы в пояс. Чабрецом душистым пахнет, сладким клевером. Разрослись на пригорке ромашки – в середине цветка солнышко желтое, а уж белые лепестки – лучики. Нравились Малинке ромашки, сейчас бы из них и венок… да только некогда, поспешать надо – недаром с сенокоса бегала, за стариками да малыми детушками приглядеть. Быстро управилась – накормила всех, напоила, детишкам постарше строго-настрого наказала за малышами смотреть. Прихватила – не забыла – брусок, серпы-косы точить, вон он, брусок-то, на поясе, в плетенном из липы футлярчике-поноске. Тяжел, бьется о бедро – о сенокосе напоминает, словно говорит – не смотри ты, девка, по сторонам, о парнях не думай, на цветы не заглядывайся. Да как же не заглядываться-то! Вон их тут сколько – и колокольчики, и васильки, и анютины глазки. А вот и трехцветные луговые фиалки, а рядом – красные с белым – кошачьи лапки, а на пригорочке – иван-чай розовыми елочками покачивает, а вон и таволга – стебли высокие-превысокие, и почему-то медом пахнут. У берез – желтые с синим – как бусы – россыпи – иван-да-марья, чуть ниже к речке – щавель, Малинка сорвала, пожевала – кисло. Подошла к реке, постолы сняла, подогнув полог платья, в водицу зашла, наклонилась, зачерпнула ладошкой водицы напиться. Браслетик дареный на запястье сверкнул серебряным солнышком…
На берегу дернулись позади девчонки кусты. Злая стрела просвистела – меж лопаток пронзила Малинку. Упала девушка, и вода чистая кровью алой оросилась. Снова кусты дернулись, расступились травы, смятые кошачьи лапки жалобно так застонали. Или показалось то? Прошлепали тяжелые шаги по водице, тень над убитой склонилась… сдернула с руки браслетик, хмыкнула, сплюнула, пробормотала про подарок да про какую-то ягоду… выругалась почему-то. И, снова взмесив песком воду, на берегу скрылась в кустах. А стрела черная меж лопаток несчастной Малинки торчала, покачивалась, словно живая. Она-то – живая, а девушка?

Небо после полудня побелело, не от облаков – от зноя. Навалившийся на землю жар плыл, медленно стекая к реке, где и таял, истекал исступленным потом с полуголых людских тел – заглодовские смерды спешно копали канаву от реки к ручью. Все правильно делали – мало ли, вспыхнет? Еще сразу после сева собирались копать, да все некогда было, а июль выдался дождливый, мокрый – вроде б и ни к чему канава. Теперь вот – в жару – копали, пожаров опасались, да и не зря: Заглодово – деревушка маленькая, в один двор, хоть и большая семья – человек чуть поболее двух дюжин – а все ж справных мужиков мало, случись что – кому от пожаров скот, пашню, да – не дай бог – и деревню спасать? Отрокам, старикам да бабам? Вот и старались смерды, спешили – канава, ров целый – она все ж от пожара защита. Жара-то! Вдруг полыхнет? Да и было-то их всего трое – высокий рябой мужик, Никита Ослопень, да двое парней. Никита средь работников – за старшего и дело свое знал, зря не ругался, но и поблажки своим не давал, приглядывал. Вот и сейчас, лопату в землю воткнув, посмотрел вокруг да парням крикнул:
– Эй, Офоня, Олешка! Там, у сосенок, пошире копайте.
– А зачем пошире, дядько Никита? Нешто у нас узко?
– Узко – не узко, а сосны – лес! Ну, как огонь верхом пойдет, по веткам – враз через канавицу перекинется, нечего было и копать. Нешто верхового пожара не видели? Страшное дело.
Оглянувшись, Никита размашисто перекрестился на видневшуюся невдалеке, у погоста, часовенку, и, поплевав на руки, снова схватил лопату.
Дело спорилось, да и ясно уже был виден конец – журчащий у перелеска ручей, до него канаву-то и тянули. То, что до ручья – то заглодовским принадлежало, точнее – боярину Павлу, а уж они с этой землицы кормились, за что платили оброк (не такой уж и жирный, терпимый, дай Бог боярину долгие лета), да время от времени выполняли нужные в вотчине работы – извозничали, строили да ремонтировали дороги или вот, как сейчас, копали от пожара рвы. Копали, никто не роптал – хоть и сенокос, да и день летний – год кормит – понимали, что дело нужное. Лопаты у всех новые, целиком из крепкого дерева, по режущей кромке железной полоской обитые. И солнце плечи жгло, и жужжали, вились вокруг оводы да слепни – не обращали на них внимания – привычны. Копали смерды.
– Да помогут вам лесовики-боги, работнички!
Смерды на такие слова и оглянулись разом. Вышел из лесу, да прямо к ним старик – кряжистый, еще крепкий, похожий на старый, заросший зеленым мхом пень с толстыми узловатыми корнями. Такой пень, ежели, не дай бог, на огнище встретиться, нелегко и артелью целой выкорчевать – разве что поджечь сперва.
Странным показался старик, и одет странно – в рубаху посконную, длинную, едва ли не до пят, каковых уж лет триста тут никто не нашивал, и бородища – до пояса, нос большой, ровно штырь, торчал, брови кустистые из-под бобровой, несмотря на жару, шапки. На ногах – постолы зимние, за плечами – мешок, а на шее – ожерелье из голов мертвых птичьих. По ожерелью-то и признали: а старик-то – волхв! По ожерелью да по словам – не Господа просил в помощь, а старых богов-лесовиков… коих тут еще почитали многие, и многие же – и в старых богов, и в Иисуса Христа одинаково верили. Пожалуй, таких двоеверов в те времена большинство было. Не в городах – в округе.
Потому и поклонились смерды почтительно, поздоровались, а старший – Никита Ослопень – спросил:
– Куда путь-дороженьку держишь, старче? Каким ветром в наши края?
Волхв, громыхнув ожерельем, отвечал замысловато:
– Иду дорожкой лесною, звериною тропкою, куда очи глядят, из Кудыкина да на Кудыкину гору. Вас вот увидел – подошел поздороваться, да спросить – куда вышел-то? Это что за деревня?
– Это-то? Заглодово, – отозвался старшой. – А вон за тем холмом – Опята, а дальше, по реке, за болотами – Заболотица.
Старик неожиданно засмеялся:
– Ну, ясно, что Заболотица – раз за болотами. Язм-то проходом у вас – в Ростиславль.
– В Ростиславль-то тебе, старче, по черниговскому шляху сподручнее. Вона туда, промеж елок, иди, – Никита Ослопень показал рукою и вежливо предложил волхву водицы испить.
– А изопью, благодарствуйте, – пригладив бороду, поклонился старик. – Да с вами тут присяду, покалякаю, покуда жара не спадет. Не бойтеся – работать вам не буду мешать, оно ведь, дело-то, разговору не мешает.
Старшой улыбнулся:
– Правда твоя, старче. Олешка, а ну-ка, воды принеси.
Один их парней послушно метнулся в тенистые кусты за баклажкою. Принес, протянул с поклоном старцу. Тот взял и, сделав пару глотков, вернул с благодарностью:
– Вкусна у вас водица. В самом Смоленске такой нет.
– В Смоленске?! – радостно переглянулись парни. – Так ты, отче, из Смоленска-града идешь? Рассказал бы – как там да что?
Никита Ослопень хотел было на них прикрикнуть – работать надо, а не лясы точить с захожим кудесником. Хотел было… но передумал – самому стало интересно послушать новости, а откуда их еще узнать, как вот не у такого странника? Тем более, верно ведь дед и сказал – разговор делу не помеха. Потому и ухмыльнулся Никита, махнул рукою:
– А ну, копайте, робяты. А ты, старче, про Смоленск расскажи… ежели, конечно, не торопишься никуда.
– Не, не тороплюсь, – с готовностью откликнулся волхв. – Посижу вот малость.
Интересно говорил старик, про Смоленск рассказывал, про ярмарку, про князя старого Всеволода Мситиславича, про молодшего князя Михайлу, с которым молодой боярин Павел вместе в татарском войске были.
– А что татары-то? – копнув, поинтересовался Никита. – Слыхал, много они городов пожгли, да наш князь вроде с ними дружен.
– Татары тоже разные бывают, – старик хмыкнул в бороду. – Как и мы, русичи. Которые есть смоляне, а иные – новгородцы, владимирцы да прочие. Для владимирца хуже рязанцев врагов нету! Вот так и татары… кто за царя-хана, кто за других. Вот и в ваших местах, слыхал, дикая татарва объявилась. Разбойничают по лесам, жгут.
– Про этих татар и мы слышали, – отвлекся от лопаты Офоня. – Неужто правда? Ты сам-то их видал, старче?
Странник важно покивал:
– Видал, а как же! Едва жив ушел, хорошо – сподобили старые боги. Перун, Даждь-бог, Сварог, Мокошь. Вы-то хоть их чтите?
– Мы в Христа веруем, – недобро прищурился старшой. – Одначе и со старыми богами не распрощалися.
– Это правильно.
Одобрительно тряхнув бородой, волхв еще раз с видимым наслаждением глотнул из фляги… посидел – смерды пока копали, – потом поднялся на ноги:
– Всю вашу воду выпил. Инда сейчас к ручью схожу, наберу.
Никита рванулся было:
– Да сами б мы…
– Ничего! Прогуляюсь… Да и вам лишний раз не бегать от дела важного.
Сказав так, старец быстро зашагал к ручью. Набрав воды, вернулся, протянул баклажку:
– Пейте! Хороша водица, студеная.
А чего б и не выпить? Коль наготово-то принесли? Уважил дед, говорить нечего.
Первым Никита глотнул, потом и Офоня с Олешкою. Странник улыбнулся, лепешками угостил работников. Хорошие лепешки – соленые, а соль-то богатство немереное! И чего на лепешки ее изводить? Лучше б мясо на зиму засолить, рыбу…
– Что-что? – волхв приложил руку к уху. – Лепешки мои соленые? Да вы ешьте… и пейте чаще… вот, молодцы.
Первым упал Олешка – он помоложе всех был, за ним – почти сразу – Офоня, ну да и старшой – Никита – недолго крепился. Баклажку ото рта не успел оторвать – как в глазах потемнело, землица вокруг зашаталася, а кусты да деревья словно бы жидкими стали – и потекли, потекли, потекли…
А за канавою, в сосняке, кто-то в сухостой запустил огонька – кресанул огнивом. Сначала дымок смолистый поднялся, за ним – огонек маленький, а уж затем полыхнуло настоящее пламя! Охватило оранжевыми языками сосновые ветки, вспыхнуло на вершинах, клубясь едким черным дымом. Чуть подул ветерок, того и хватило – пошел, пошел на Заглодово верховой пожар – незатушаемый, страшный – через канаву недокопанную вмиг перекинулся, загудел в деревах, запылал, будто второе солнце.

Глава 2
С добрым утром, любимая

Июль 1243 г. Смоленское княжество 

Заболотский боярин Павел в это утро проснулся поздно – засиделись намедни допоздна с тиуном Михайлой, Демьянкой Умником да Окулкой-катом. Ну и супруга, юная боярышня Полина Михайловна, тож с мужиками сидела, все обычаи прежние нарушая. Умна была не по летам, проворна – вот и сидела, слушала, кое-что от себя в важную беседу вставляя. Дело все о хозяйстве шло – давно уж задумал Павел всех холопов в рядовичи перевести, чтоб не рабским подневольным трудом вотчину свою крепить, а заинтересовать людей, чтоб не только на хозяина, но и на себя работали, точно зная, что им с чего выходит. Вот и расписывали все повинности – с ранней весны еще, зимой-то не до того было – боярин с дружиною на смотр воинский к смоленскому князю ездил.
Хорошую дружину Павел создал, все из своих парней – рядовичей, смердов – из наемных только один Митоха был, многоопытный кондотьер рязанский, кому только саблей своей допреж того не служивший. Он-то со своим опытом ох как в делах воинских пригодился. Он, да Даргомысл, кузнец и старый воин, что еще и самого боярича Павла когда-то ратному делу учил. Мечом владеть, саблею, копьем, да стрелы класть метко – одна в одну. Павлу учеба та сильно потом пригодилась, да и не только ему одному – всем его людям.
Однако на беседу вчерашнюю ни Митоху, ни Даргомысла не пригласили – не о делах воинских разговор шел – о хозяйстве. Июль месяц жаркий выдался – то и тревожило, не полыхнуло бы где, не прошелся бы огненный конь по тучным нивам.
Демьянко Умник – младой совсем, едва пошло пятнадцатое лето – раньше еще предложил канавы от огня прокопать, рвы. Предложение дельное, Павел самолично все разметил да наказ людям своим дал, чтоб копали. А вчера еще порешили отводку от мельницы сделать, чтоб вода в канавах не застаивалась, тиною не цвела, а текла себе, рыбой мелкой играя.
Окулко-кат – бородач могучий, мужик умный, к тому же – гусляр да певун, каких поискать еще, – выслушав, кивнул одобрительно. Кроме обязанностей ката, необходимых, чтоб людишки не распустились да в срам не вошли, Окулко еще много чем занимался – поручения боярские исполнял, те, что ума требуют. Все успевал – и кнутом помахать, и на гуслях, ладные вирши сочинял, буквицами мелкими на пергаменте старом записывал. Грамоте его с тиуном Демьянко обучил, еще прошлой осенью да зимою, с тех пор указано было Демьянке нынче, после страды, снова ученье открыть, обучить самых шустрых. Демьянко карими своими глазами моргнул, головой тряхнул – согласился. А куда б он делся-то? Ряд-договор с ним именно так и составлен – чтоб других учил.
Договор…

Павел проснулся от заливавшего опочивальню солнца, проникавшего сквозь слюдяное окно, которое, оно, конечно, надо бы заменить на стеклянное – да пока дороговато. Хорошо еще – «белую» печь с изразцами сложили, красивая печка, а изразцы – желтые, синие, зеленые. Ишь, как сверкают – больно смотреть.
Приподнялся боярин, погладил спящую рядом жену – юную красавицу Полинку. Посмотрел – умилился, ну, до чего ж пригожа! Темные волосы разметались по золотистым от легкого загара плечам, ресницы пушистые, густые, словно берендеевский лес, ах…
Молодой человек провел пальцем женушке по спине, отбросил легкое одеяло, погладил нежную кожу, ощущая мгновенно возникшую дрожь… поцеловал меж плечиками, обхватил руками бедра. Нарушая все каноны, боярышня спала обнаженной, красивая, как греческая статуя… а уж кожа… а уж шейка… а эти ямочки на спине, у копчика…
Заворочалась Полинка, повернулась, и Павел с бешено бьющимся сердцем принялся гладить супружнице грудь. Дотронулся кончиком языка до соска, поцеловал чуть пониже родинку, поласкал пальцем пупок.
Вздрогнули пушистые ресницы, распахнулись, жемчужно-серые очи взглянули с укором… Нет! С радостью! И эту радость тотчас же ощутил Павел, прижал к себе молодую супругу, поцеловал в ушко, зашептал:
– С добрым утром, любимая…
Девушка так же шепнула:
– С добрым…
Обняла, погладила мужа по спине, отзываясь на ласки со всем нарастающим пылом. Светило сквозь слюду солнышко. Нежно золотилась кожа. А как вспыхнули глаза! И розовые, чуть припухлые, губы приоткрылись, а дыханье вдруг сделалось тяжелым и радостным…
И вот уже два тела слились в одно… два тела… и две души. Упорхнули, поднялись куда-то высоко-высоко, к сверкающим небесам, и еще выше… Лишь скрипело ложе… И томно светись глаза… и…

– Почему мне так хорошо с тобой, милый? – тихо спросила боярышня. – И, знаешь, я тебя совсем не стесняюсь.
– Так ведь я – муж твой венчаный!
– Все равно… Ведь нагой сплю – срам-то.
– Срам? – Павел негромко засмеялся, обняв жену за талию. – Да разве ж твое прекрасное тело – срам? Что ты говоришь-то такое!
– Срам, – упрямо сжав губы, Полинка вдруг улыбнулась. – Но… я это совсем не чувствую… хотя и должна бы… Господи! Может, я грешница?
– Конечно, грешница, – молодой человек поцеловал боярышню в губы. – А ты думала? Такой-то красавице – и не грешить?
– Насмешник! – Полина щелкнула мужа пальцем по лбу, как делают дети, когда играют на щелбаны в карты. – Вот тебе, вот!
Сдула упавшую на лоб прядь и тихо призналась:
– Знаешь, любый, я иногда ощущаю себя какой-то другой. Словно бы я – это не я. Нагой вот, с тобой сплю – и не стыдно, а, наоборот – радостно, и хочется, чтобы ты на меня смотрел, смотрел, смотрел…
– Только смотрел?
– Срамник! Конечно, не только.
Оба разом расхохотались – молодые, красивые, гибкие. Павлу на вид было лет двадцать – сильный, мускулистый (а повозись-ка с мечом!), волосы темно-русые, густые, глаза синие, как грозовое море, на шее, слева – небольшой белесый шрам. След давней стрелы. Еще небольшая бородка была – сбрил, Полинке не нравилась. Каноны православия в те времена еще не сложились – многие, особенно в западнорусских землях, брились, либо отпускали одни усы. Усов боярышня тоже почему-то терпеть не могла – при поцелуях колются, да и капуста в них застревает квашеная.
Полина неожиданно зевнула, потянулась:
– Слушай, давай еще немного поспим, ну вот хоть чуточку! Только что ведь легли.
– Спи, спи, милая, – погладил супругу боярин. – А я пройдусь, гляну…
– Нет! И ты со мной полежи… мне так спокойнее.
Павел прищурился:
– Ты, верно, хотела молвить – приятнее. Да ла-а-адно! Поспим еще чуток, уговорила.
– А вот уж на этот раз я тебя первая разбужу! – снова потянувшись, улыбнулась боярышня.
Молодой человек тоже растянул губы в улыбке:
– Ага, как же! Все равно я первый проснусь.
– Заспоримся?
– Заспоримся! На… гм…
– Если выиграю – на охоту меня с собой возьмешь! Я знаю, вы с Митохой сговаривались.
С притворной кручиною боярин покачал головой:
– Ничего-то от тебя не утаишь, милая.
– Конечно, не утаишь. Даже и не пытайся! Ну-ка, подвинься, вот тут ляг… Дай-ка я голову тебе на грудь положу… Ага… вот так… вот так – славно.
Они так и уснули, довольно даже быстро, Павел и не заметил, как словно сами собой закрылись глаза, лишь сквозь ресницы все так же сверкало солнце…

Сверкало солнце. Оно проникало сквозь неплотно задернутые шторы, а через распахнутую балконную дверь октуда-то снизу доносился шум большого города: шум автомобильных моторов, дребезжанье мотоциклов, вой полицейской сирены… Она-то и разбудила Марселя. Молодой человек недовольно поморщился, повернулся, стараясь не разбудить спящую рядом девушку – изящную брюнетку с золотистою кожей и родинкой на левой груди, чуть пониже соска. Родинку, конечно же, тут же захотелось поцеловать… как и грудь… и шею, и губы… И Марсель не стал отказывать себе в удовольствии, да так, что девчонка проснулась, распахнула жемчужно-серые очи.
– С добрым утром, любимая!
– Салют. Который час, а?
Скосив глаза, юноша посмотрел на висевшие на стене часы в виде мельницы знаменитого кабаре «Мулен Руж»:
– Десятый час.
– Десятый!!!
Девушка тут же спрыгнула с кровати и, как была, нагой, побежала в ванную… зажурчал душ…
Молодой человек тоже встал, натянул джинсы:
– Яичницу будешь, Полетт?
– Какая, к черту, яичница! И так уже опаздываем.
Выбежав из ванной, девчонка принялась яростно вытирать волосы полотенцем:
– Где у тебя фен?
– Фен? Да, похоже, сломался. Так не будешь яичницу?
– Сказала же – некогда! Потом в кафе перекусим. Тебе ведь тоже нужно спешить!
– А вот и нет! У меня сегодня только один коллоквиум по Мориаку. И тот – во второй половине дня.
Полетт швырнула полотенце на желтый торшер:
– Ах вот как? Ты, значит, со мной не едешь?
– Почему, еду. Только не очень тороплюсь… Ой! – Марсель вдруг посмотрел на девушку так, словно впервые ее увидел. – Какая ж ты красивая, Полетт! Красивая… и смешная.
– Я? Смешная?
– Особенно когда сердишься. Или – когда спешишь, вот как сейчас, – присев на край кровати, молодой человек поцеловал девушку в губы. – Знаешь, меня это даже возбуждает.
– Возбуждает его! – фыркнув, Полетт шлепнула парня по рукам. – А меня – не возбуждает. А ну-ка, отстань. И не смотри на меня непричесанную! Кому сказала, не смотри! На балконе покури пока.
– Как прикажете, мадемуазель!
Поклонившись, Марсель схватил со стола сигареты, прикурил и, распахнув шторы, вышел навстречу солнечному майскому дню. Балкон тянулся вокруг всего этажа – шестого, – а внизу видна была бестолково построенная площадь Данфер Рошро с каменным бельфорским львом, работы того же скульптора, что создал и статую Свободы, с небольшим сквериком справа, за которым, на рю Фруадво, виднелось Монпарнасское кладбище, а дальше за ним недавно выстроенная мрачная черная башня.
– Нет, ну вот ведь чудовище! – стряхнув пепел в специально выставленную на балкон консервную банку, Марсель обернулся к вышедшей, наконец, девчонке. – Я про Тур Монпарнас. Что скажешь, Полетт?
– Точно – чудовище! – угрюмо кивнув, девушка поднесла к губам сигарету. – Дай подкурить.
– Прошу, мадемуазель!
– Спасибо.
Выпустив дым, девушка прикрыла от солнца глаза.
Марсель обнял ее за талию:
– Красивая у тебя блузка!
– О! Только заметил?
– И джинсики ничего. А бюстгальтера ты так и не носишь?
– Да пошел ты! Ну? Что придвинулся?
– Хотел насчет монпарнасской башни спросить. Ты говорила – она тебе нравится.
– Вот пристал! – Полетт неожиданно рассмеялась и даже позволила чмокнуть себя в щеку. – Вид с нее – нравится.
– Так-так!
– Так ведь и с Эйфелевой башни вид неплохой. И с Монмартра. Зачем нам еще одна башня, да еще такая страшная? Клянусь Че Геварой и Троцким – уродует весь Париж! Ой, Полетт… Какая ты у меня красивая! Теперь-то у можно на тебя посмотреть?
Девушка чуть отстранилась:
– Ну, посмотри. Лучше уж на меня, чем вниз… смотри, если еще раз вздумаешь броситься – предупреди, ладно?
– Язва ты, вот что!
Молодой человек обиженно отвернулся, и девушка, взяв его за руку, поцеловала в шею:
– Ну, ладно, не обижайся, ага? И никогда так больше не делай.
– Да случайно тогда все вышло… я еще выпил, и травку…
– Тсс!!! – Полет приложила палец к губам, улыбнулась.
Повернувшись, Марсель обнял ее за талию и, медленно целуя в губы, принялся расстегивать блузку… Почувствовав на своей груди теплую ладонь, девушка вздрогнула, встрепенулась…
– Тихо, тихо, угомонись.
Марсель, встав на колени, уже расстегивал на ней джинсы.
– Угомонись, кому говорю?
– Да ладно…
– Знаешь, в отеле напротив такой любопытный портье… Он часто смотрит в бинокль.
– Пусть завидует!
– Ну, не здесь же?
– А почему нет? Все на работе.
Они занялись любовью прямо на балконе, никого и ничего не стесняясь… да никто и не смотрел – даже жалко! Редкие прохожие шли себе внизу по своим делам, не поднимая глаз, а сидевшие наверху, на крыше, голуби довольно ворковали. Лишь яркое майское солнышко смотрело на молодых людей, улыбалось… отражаясь золотистыми зайчиками в стеклах цейсовской оптики любопытного портье из отеля напротив.
Минут через пять влюбленные выбежали на улицу, поискали глазами машину… и обалдело уставились друг на друга.
– Слушай, а где авто?
– А ты…
– А мы…
– А мы ведь на метро возвращались, помнишь?
– Гм… Ах! Ну да! А машина тогда где?
– Так у твоего дома оставили.
– Ай, вспомнила! Ну, что? Бежим к метро?
– Бежим… Постой. Что там за автобус? Вроде – тридцать восьмой, наш. Побежали!
Забравшись в полупустой салон, они уселись на свободные места, взяли друг друга за руки. Слева, в окне, мелькнул фонтан Обсерватории, ограда Люксембургского сада… Молодые люди ничего не видели – целовались – опомнились лишь на Сите.
– Ой, проехали!
– Так вылезаем. Уж тут и пешком добежим.
– Добежим, ладно.
Солнце зашло за облачко и снова выглянуло, золотя листву каштанов и цепляясь за колокольню храма Сен-Этьен-дю-Мон. Марсель и Полетт, взявшись за руки, бежали по узкому тротуару улицы Школ в университет, в Сорбонну. И где-то рядом, в скверике, пахло бурно цветущей сиренью.

Ах, как пахло! Как цвела сирень в саду! Разрослась, хоть и всего-то два кустика. Вадим пошире распахнул окно: ворвавшийся с улицы ветер сбросил валявшиеся на узком столе листки, сбросил на пол. Из репродуктора на стене донеслась какая-то протяжная песня – молодой человек не прислушивался, натянул поверх синей динамовской майки светло-голубую, недавно выстиранную рубашку с комсомольским значком, вышел в коридор к зеркалу, повертелся, пригладил расческой темную, падающую на глаза челку… И тут вдруг услышал донесшийся с улицы крик:
– Ва-а-адик!
Хорошо – дверь в комнату не закрыл!
В ту же секунду юноша уже сидел на подоконнике, махал рукою девчонке в синем крепдешиновом платье со смешными рюшами:
– Полинка, привет!
– Виделись уже, в школе. Ты про ленинский зачет не забыл?
– Не забыл. Так ведь он не сегодня… мы ж с тобой на речку договаривались, на лодочную станцию. Это вот ты забыла!
Девушка улыбнулась:
– Как раз не забыла. Зачем же тогда пришла?
– Так идем!
Обрадованный Вадик спрыгнул с подоконника в сад, да едва не споткнулся. Полинка фыркнула, рассмеялась:
– Ботинки хотя бы надень, чудо!
– Ботинки? – Вадик растерянно посмотрел на свои босые ноги и смущенно ойкнул. – Сейчас.
– И еще книжки кто-то взять обещал.
Юноша обернулся уже с подоконника:
– Помню!
Соскочил на пол, обулся, взял со стола заранее приготовленные, аккуратно связанные почтовой бечевкой, брошюрки. «Детская болезнь левизны в коммунизме», «Анти-Дюринг» – это Ленина – а вот еще кое-что биографическое…
– Эй, ну, ты скоро там?
– Иду уже, иду…
И снова выпрыгнул молодой человек в сад, бросился к сирени, рванул фиолетово-розовое соцветие, и – бегом! – к калитке. Книжки – под мышку, девчонке – цветы!
– Это тебе!
– Спасибо… – Полинка явно обрадовалась, но тут же и возмутилась: – Зачем было рвать-то? Эх ты, а еще комсомолец – о природе заботиться должен.
– Я и забочусь! Знаешь, сколько тополей мы на майские посадили?
Девушка насмешливо фыркнула:
– Знаю. Я, между прочим, тоже сажала, не то что некоторые.
– Некоторые – это кто?
– Сам знаешь. С кем ты на Первое мая танцевал…
– А, Берцева… – несколько смутился Вадик. – Так это так… Она, между прочим, сама меня пригласила.
– Она пригласит… А ты и рад, я вижу!
– Ничего и не рад. Ладно, хватит ругаться – пойдем уже. Как бы лодок хватило.
Ускоряя шаг, подростки зашагали к лодочной станции, видневшейся за стройными рядами тополей, у неширокой речки. Что-то прокричав, мимо пронесся на велосипеде мускулистый чубатый парень.
– Во, Миронкин уже тут как тут, черт, – неприязненно посмотрел в спину парню Вадим. – Интересно, он тоже лодку возьмет или так, на велике…
Прикрывая от солнца глаза, Полина приложила ладонь ко лбу, всмотрелась с явной тревогой – видать, не очень-то ей нравилось присутствие этого чубатого рядом.
– Не-е… мимо проехал!
– Слава те! – юноша облегченно перевел дух и повернулся к своей юной спутнице. – Слушай, Полинка, а давай-ка быстрее, пока наших никого нету.
Девчонка тут же кивнула:
– Айда! Побежали.
Выбежав на мостки, оба поздоровались со смотрителем – пожилым мужчиной в матросской тельняшке – и, заплатив сразу за час, забрались в лодку. Вадим, как и полагается мужчине, уселся за весла, погреб.
– Во-он туда поплывем, к заводи, – указала рукою Полинка. – Там и будем готовиться.
Молодой человек скривился:
– Там рыбаков полно. Отвлекать будут.
– Рыбаки?
– Давай лучше – к старому мосту.
– Там же камыши, тина – болото совсем.
– Вот и хорошо, что болото. Зато никто к зачету готовиться не помешает.
Девушка пригладила рукой растрепавшиеся на ветру волосы:
– Ладно, уговорил, красноречивый. Греби к своему болоту.
Вадик ухмыльнулся, усердно работая веслами. Сделав неумелый гребок, даже едва не плеснул водой на Полинку.
– Вот принесло-то! – посетовал кто-то из расположившихся не бережку рыбаков. – Этак плескать – всю рыбу нам распугают!
– Ничего, дяденьки! – девушка со смехом помахала рыбакам. – Поймаете еще свою рыбу. А мы вам мешать не будем, в другое место плывем.
– Скатертью дорожка.
Миновав заводь, лодка свернула к излучине и минут через десять уже пробиралась сквозь густые заросли камышей к старому мосту, угрюмо нависавшему над водой почерневшими от времени бревнами.
– А вот и водичка, – обрадованно кивнул Вадик. – Ой, смотри – кувшинки!
– И правда. Давай, моряк, суши весла! Да – и подвинься, не барин.
Они уселись рядом, на среднюю скамеечку-банку. Вадим развязал брошюры, улыбнулся:
– С чего начнем?
– С «Анти-Дюринга». Ой, нет! «Шаг вперед – два шага назад» – я ее что-то плоховато знаю.
– Хорошо, – раскрывая брошюрку, согласно кивнул юноша. – Кто бы спорил? Вслух, по очереди читать будем?
– Угу, чур, ты первый.
Пожав плечами, молодой человек приступил к делу:
– Шаг вперед – два шага назад. Кризис в нашей партии…
– Ого, – тихонько изумилась Полинка. – Книга-то – толстая! За сегодня – и одну не осилим.
Вадик хохотнул:
– Осилим! Тут все, что надо – химическим карандашом подчеркнуто – книга-то библиотечная. Итак… Главным недостатком наличной литературы о нашем партийном кризисе является…
Прочитав пару абзацев, юноша передал книжку Полинке, и та с жаром продолжила:
– Существует изречение, что каждый имеет право в течение двадцати четырех часов проклинать своих судей…
Так вот, по очереди, и читали. Хорошо хоть – только то, что подчеркнуто, иначе б и за три дня не справились, а так потихоньку-полегоньку дело-то шло. Но солнышко-то как пекло, светило! И денек-то выдался этакий ясный да светлый, явно для любви предназначенный, а вовсе не для политпросвещения.
– Анализ прений и заседаний на съезде всего удобнее вести в порядке заседаний… Вадик!
Клевавший носом юноша встрепенулся.
– Ты спишь, что ли?
– Я? Нет. С чего ты взяла?
– А что так сопишь?
– Тобой любуюсь. Ты очень красивая, знаешь?
– Да ну тебя.
– Хочешь, я тебе во-он ту лилию сорву?
– Какую? – девушка заинтересованно обернулась. – Да это и не лилия вовсе, а, кажется, кувшинка… или купальница.
– Но ведь красиво?
– Да… Ты что делаешь-то?
– Раздеваюсь.
Быстро скинув рубашку, майку и брюки, молодой человек, не раздумывая, сиганул в воду – Полинка не успела и глазом моргнуть, лишь засмеялась да пальцем у виска покрутила:
– Во, больной-то!
В два счета доплыв до камышей, Вадик сорвал цветок и бросился обратно к лодке. Водичка-то была еще того, не очень-то для купания подходящая.
– Прошу вас, моя госпожа! – взобравшись на корму, молодой человек протянул девчонке цветок.
Полина опустила ресницы:
– Спасибо.
– Да ладно, я так… просто… – тоже смутился Вадик.
В ответ девушка вспыхнула, вскинула голову, окатив парня таким яростным взором, каким, наверное, награждают лишь самых заклятых врагов! И столько обиды было в ее взгляде, столько разочарования, что юноша едва не упал с лодки.
Впрочем, Полинка снова потупилась, отвернулась, произнесла вроде бы как безразлично:
– Просто так? Так дари Берцевой.
– Поль… – Вадик уже и не знал, куда деться. – Я же не это… я не то сказать хотел…
– Все! – рассерженно моргнула девчонка. – Поплыли обратно! Или – если так хочешь – оставайся здесь, загорай…
Решительно вскочив на ноги, она шагнула к веслам… лодка дернулась, колыхнулась… И девушка, нелепо взмахнув руками, полетела в воду…
Молодой человек бросился за ней тут же, подхватил на руки – да поздно уже было, платье-то вымокло враз… красивое было платье – синее, крепдешиновое, в белый горошек.
От всего произошедшего Полинка лишь глазами моргнула да сказала:
– Ой!
А Вадик все стоял, благо воды оказалось чуть выше пояса, держал на руках девчонку, смотрел… А потом прошептал тихо-тихо:
– Какие глаза у тебя, Поль! Как жемчуг.
– Как жемчуг? – девушка отозвалась так же тихо. – Скажешь тоже… Или – и это так просто?
– Да нет, не так.
Обняв девчонку покрепче, Вадим, наклоняясь, неумело поцеловал ее в губы. Полинка обняла его за плечи, прижалась… но тут же отпрянула. И снова окатила взглядом, только на этот раз не злым. Улыбнулась даже.
– Ну? И долго ты так стоять будешь?
– Я б – хоть всю жизнь. Если – с тобой. Честное комсомольское!
– Ла-адно… Давай-ка в лодку… Ой, не могу – ну до чего ж нелепо… ну, надо же… едва рукой успела махнуть – и только брызги кругом полетели.
Полина неожиданно засмеялась, и Вадик, сделав пару шагов, осторожно усадил ее в лодку, а потом забрался и сам.
Мокрое платье облегло девичью фигурку так, что явно обозначилась грудь, Полинка, перехватив восхищенный взгляд юноши, вспыхнула:
– А ну-ка, отвернись! Отвернись, кому сказала?
– Да ладно, – Вадик поспешно отвернулся. – Ты бы платье-то сняла, просушила.
– Ага… сняла… – Полинка уже чуть не плакала. – У меня под ним ничего и нет… почти.
– Так ты рубашку мою надень… или майку.
– Майку, говоришь? Ладно… не поворачивайся.
Проворно сняв платье, девушка натянула великоватую ей майку, завязала узлом на животике:
– Все, можешь повернуться.
Посмотрев на Полину, Вадик тут же сглотнул слюну – ничего эта маечка не скрывала, скорее, наоборот, подчеркивала. Ах, какая тонкая талия и…
Пушистые ресницы дернулись:
– Ну, что уставился? Где там твой «Анти-Дюринг»?
Юноша поспешно взял в руки брошюрку:
– Не так и намокла – вполне можно читать.
– Ну, так садись, чего стоишь-то? Только осторожно, не то опять свалимся. Нет, все-таки здорово мы! – девушка снова принялась смеяться. – А как я! А как ты за мной сиганул!
Улыбаясь, Вадик уселся на широкую кормовую банку рядом с девчонкой, раскрыл книжку… Бедра молодых людей соприкоснулись – словно проскочила искра. Оба вздрогнули, взглянули друг другу в глаза… Мокрый «Анти-Дюринг» упал на дно лодки. Вадик обнял Полинку за талию, поцеловал… Девушка не сопротивлялась, лишь закрыла глаза… а ресницы все так же подрагивали.
– Ты… – прошептал юноша. – Ты такая… такая…
Теперь уже Полинка накрыла его губы своими. Парня бросило в жар, руки его уже залезли под маечку, уже нащупали грудь… тяжело задышав, девушка принялась целоваться с еще большим жаром… А как заблестели ее жемчужно-серые глаза!
– Ты…
– Это что это вы тут делаете, а?!
Прозвучал – казалось, с самого неба – чей-то строгий голос. Влюбленные дружно обернулись, подняли головы. На старом мосту стоял какой-то рассерженный дед в соломенной шляпе и грозил молодым людям удочкой:
– Вот я вам! А еще комсомольцы, наверное! Ну и молодежь пошла – всякий стыд потеряла. Ужо, погодите, я на вас в райком жалобу напишу, ужо вам тогда будет! Все, все узнаю – и в какой школе учитесь, и кто родители… Ишь, сидят, обнимаются. Стыл, срам-то какой! Тьфу!
– Вот ведь вредный дед, – поспешно отодвигаясь, шепнула Полинка. – Давай-ка, Вадик, за весла, да погребем отсюда.
Девушка поднялась было, но Вадик положил руку ей на колено:
– Сиди, Поль, я сам.
Вскочил, вставил в уключины весла, погреб – да так, что лодка, пронзив камыши, полетела стрелою, оставив вредного старика далеко позади.
– Да отдохни уже, – смеялась на корме Полинка. – Никто за нами не гонится. Ой, и платье уже почти высохло… и день какой! Смотри, Вадик – солнышко, небо голубое, чистое… и цветок твой – красивый… и вообще – хорошо!

Сквозь запыленные окна мансарды било солнце. Яркие лучики преломлялись в зеленоватом экране осциллографа, сверкали на ручках приборов, золотили деревянную рамку с портретом красивой молодой женщины, перевязанным по углу черной траурной лентой.
Сняв с головы сферический шлем, высокий человек лет сорока отцепил провода, и, щелкнув мышкой, взглянул на компьютер. Посмотрел, поерзал в кресле, почесал небольшую бородку:
– Да-а-а… это уже не пятнадцать минут в чужом теле, это уже прогресс! Прогресс несомненный, зря многие не верят. Кабакова, что ли, пригласить? Или кого другого? Нет! Рано! Еще раз попробовать, все тщательно разработать, доказать резонанс… Ну, надо же! Получилось! Получилось! Жаль, Полина не дожила. Полина… Полтора года прошло, а все же не верится, что ее нет.
Быстро встав, мужчина подошел к столику, взял в руки портрет и неожиданно улыбнулся:
– С добрым утром, любимая. Ну, что скажете, товарищ следователь по особо важным делам? Как так у вас в прокуратуре говаривали – доказательства собраны! Вот, полюбуйся, все на экране, все отражено, записано – эксперимент номер один… Париж, кажется, где-то середина семидесятых – два часа десять минут! Эксперимент номер два – примерно рубеж пятидесятых-шестидесятых, Россия, верней – СССР. Тут немножко поменьше – час сорок две. И все равно, все равно! Все настолько реально, настолько…
Внизу, с веранды, донесся настойчивый стук, потом кто-то громко позвал:
– Павел Петрович, вы газ заказывать будете?
Газ? Какой газ? Ах, газ!
Мужчина поспешно распахнул окно, выглянул:
– Конечно, конечно, Серафима Анатольевна, спасибо, что сказали. А что, машина уже приехала?
– Конечно, приехала, – стоявшая на крыльце пожилая женщина в длинном красном платье подняла голову. – Потому я, Павел Петрович, и зашла. Вы, если что, поторопитесь, пока газовщики не уехали. Их машина у дома Сидоровых стоит.
– Спасибо, Серафима Анатольевна. Сейчас спущусь.
Еще раз поблагодарив, Павел выключил аппаратуру и, накинув на плечи джинсовую потертую куртку, спешно спустился вниз, на веранду. Немного постоял, подумал и, заглянув в дом, взял висевшие на гвоздике ключи с брелоком сигнализации. Заперев дверь на замок, вышел во двор, уселся в стоявшую позади дома машину – светло-зеленый «Шевроле-Ланчетти», запустил двигатель, выехал и, свернув за угол, покатил по запыленной деревенской улице. Грузовик с красными газовыми баллонами еще не уехал, все так и стоял у крайнего дома, однако водитель – молодой парень в белой баскетке – уже забирался в кабину.
Увидев это, Павел прибавил скорость, засигналил. Газовщик оглянулся, поправил на голове баскетку, с улыбкой поглядывая на выскочившего из машины Павла:
– Да хватит вам газу-то, Павел Петрович. Что вы спешите, как на пожар!
– Пожар? – не понял Павел. – Какой пожар?

Глава 3
Феодальная вотчина

Июль 1243 г. Смоленское княжество 

– Пожар! Пожар! – кто-то орал в самое ухо.
Павел и Полинка тут же проснулись – в дверях стоял Демьянко Умник – тощий, растрепанный, озабоченный.
Ремезов хлопнул глазами:
– Что ты орешь-то с утра пораньше?
– Так не утро уже, боярин-батюшка… И это… Пожар! Ой… – тут только взгляд отрока упал на голую боярышню, хоть и укрытую до пояса одеялом, но все, что было выше…
– Ой… – смутившись, подросток отвернулся с такой поспешностью, что, как показалось Павлу, едва не сломал себе шею.
– Ну, ладно, ладно, – поспешно одеваясь, успокаивающе улыбнулся боярин. – Не заполошничай. Где пожар, и, собственно – что горит-то? Да повернись ты уже!
Полинка тоже уже успела натянуть длинную нижнюю рубаху из выбеленного на солнце холста, и обернувшийся отрок лишь шмыгнул носом да выпалил:
– Лес у Заглодова дымится. С вышки заметили – гонца прислали. Как бы не верховой пожар, господине! Дни-то жаркие, а канаву-то они там еще навряд ли успели вырыть.
– Ладно…
Накинув на плечи зеленый, с узорами, плащ – не так просто, а для-ради чина боярского – молодой человек вышел на крыльцо. За ним показались и Полина с Демьянкой.
– Так, – обернувшись, быстро распорядился боярин. – Давай мне сюда гонца… и Михайлу-тиуна… А вот он, вижу, бежит.
Управитель двора – тиун Михайло – невысокий светлобородый мужик лет сорока с явно намечающимся брюшком и хитроватым прищуром – подбежав к крыльцу, поклонился в пояс:
– Доброго утречка, господине! И тебе, госпожа бояры…
Ремезов раздраженно отмахнулся:
– Хватит кланяться. Слыхал уже про пожар?
– Слыхал, господине.
– Собирай живо всех, кто есть… ратников. Пусть седлают коней да скачут к выселкам. Я тоже с ними.
– Понял, господине, зараз сполню.
Еще раз поклонившись, тиун бросился на двор, к овинам, у которых возились молодые парни – меняли столбы, ошкуривали бревна – овины, они скоро уже понадобятся – страда!
– Ты, Демьян, давай на покосы… Всех обскачи, собирай молодежь. Да, не забудь к пристани – пусть водная рать – на лодейках там ведь по реке до выселок почти рядом. Окулко, Митоха где должны быть?
Демьянко моргнул:
– Так, там же, господин – на покосах. Присматривают.
– Их тоже прихвати, да объясни, что случилось.
Отправив отрока, молодой человек спустился с крыльца вниз, к опасливо кланяющемуся мальчишке.
– Кто таков?
Парнишка моргнул:
– Посланец я, господине. С вышки.
– Ах, да – гонец. Ну, докладывай.
– Мы с Линем на вышке сторожу несли по твоему указу, чужих людей высматривали. И заметили за болотами, в заглодовской стороне – не в самой деревне – в лесу – дым. Еще не густой, едва видный. Я сразу – бежать.
– Молодец, – задумчиво чмокнув губами, похвалил Павел. – Хорошо доложил, понятно. Значит, судя по всему, от самого возгорания часа два прошло, вряд ли больше. Не густой, говоришь, дым?
Мальчишка кивнул – небольшого росточка, шустренький, рыжеватый, он чем-то напоминал маленькую юркую рыбку.
– Не густой, господине. Просто глаз у нас вострый – заметили.
– Молодцы, – еще раз похвалил Ремезов. – Звать-то тебя как?
– Провор.
– Вот уж точно – Провор, – тихонько засмеялась боярышня. – Быстро примчался.
Во дворе уже суетились, седлали коней, а Павел прикидывал, как половчее добраться до Заглодова. Получалось, ловчее – лесом, неширокой дорожкою, которую специально не забывали чистить от упавших деревьев да веток. Так, на всякий случай – вот как сейчас и вышло. Добраться до выселок… там и судовая рать подоспеет – та, что по реке.
– Господине…
Здоровенный бугай – «дубинушка» Неждан, еще со времен смоленской рати верный оруженосец Павла – подвел коня. Ремезов птицей взметнулся в седло, оглядел всадников, нахмурился:
– Копья да мечи, вижу, не забыли. А ведра? Багры? На пожар, не на войну, скачем.
Старший дружинник, длинный да смешливый Микифор, ничуть не смутился:
– Бадеек да багров, господине, и в Заглодове вдосталь. Чего нам зря время терять?
– И то верно, – подумав, согласился Ремезов. – Все же впредь чтоб специально на такой случай ведра да багры завели. Чтоб, что случись, не искать, чтоб под рукой были. Ну, все?
– Все, господине, – оглянувшись, доложил Микифор.
Привстав в стременах, боярин махнул рукой:
– Тогда помчали! Михайло – остаешься за старшего.
– Сполню, батюшко!
Где-то за конюшней заржал конь… показался – быстрая каурая кобылка, а в седле – боярышня Полина, уже в платье верховое переоделась – и когда только успела? Вот уж кто провор-то… точнее – провора.
Нахмурился боярин Павел:
– Ты, душа моя, куда это собралась-то? Нешто пожар тушить?
Полина лишь усмехнулась:
– Пожар, я так мыслю, и без меня потушите. А я вокруг посмотрю, людей поспрошаю. Да! Провора с собой возьму, может сгодится.
Щурясь от солнца, Ремезов согласно кивнул:
– Пусть так. Провор – слыхал? Побежишь рядом с боярыней.
Радостно улыбнувшись, парнишка молча поклонился.

Подгоняя нагайками коней, дружина молодого боярина Павла вылетела из-за ворота усадьбы и наметом помчалась к лесу, в сторону заглодовского лесочка, в той стороне уже и отсюда заметны были густые клубы дыма. Летела из-под копыт скакунов серая дорожная пыль, не столь уж и густая – не так и много имелось конных ратников, лошадь – дорогое дело, не каждому однодворцу по силам, оттого-то и в вотчине Ремезова конных дружинников – всего-то дюжина, остальные пешие, либо вот – в судовой рати, на узких лодейках, по речкам сплавлялись, и тут уж как повезет – иногда и быстрее всадников доберутся до нужного места, а иногда и нет. Там, у деревни-то, хоть и широка река – да все мели, пороги, перекаты, так что нынче конная дружина скорее всех на месте будет.
Неслись быстро – ветер свистел в ушах, а как въехали на лесную дорожку, забили по щекам ветки, того и гляди – без глаз останешься. Павел пригнулся, прищурился, прикидывая – от чего загорелось-то? Да от чего угодно – этакая-то жара стоит, сушь! А там и болота рядом – торф вполне мог тлеть, вспыхнуть. Или лучик солнечный переломился в застывшей капле смолы, как в стекле зажигательном. На сухую траву попал – много ли надо? Что гадать? Тушить надо. Или уже деревню спасать – выселки? Лишь бы поля уберечь с урожаем, да кузницу… Кстати, и от кузницы вполне могло загореться – какая-нибудь шальная искра. Хотя… не такой человек тамошний кузнец – старого Даргомысла, что с выселок, приятель, – чтоб в такую жару позволять искрам куда попало валится. Не такой человек, не тот… Как вот и Павел – не тот. Павел Петрович Ремезов, ученый, старший научный сотрудник, руководитель проекта психо-физического резонанса… Добившийся, между прочим, успеха – о чем наглядно свидетельствовало здесь всё! Тот, прежний молодой парень, заболотский боярин Павел, умер – точнее, погиб – три года назад. Как раз в тот момент, когда волны его мозга вошли в резонанс с волнами Павла Петровича. Точно так же, как произошло с Марселем – парижским студентом-филологом из начала семидесятых, с комсомольцем Вадиком из хрущевских времен… Там было по два-три часа, а здесь… здесь затянулось так, что ни о каком возвращении нельзя было и думать! Тело ученого наверняка нашли в мансарде дня через три… ну, через неделю – точно. Участковый описал, отвезли в морг, вскрыли, похоронили. Всё! Честно говоря, Ремезов о такой опасности как-то не думал, не наделся попасть так надолго, что… А вот – попал! Да еще как… И если бы не Полина… Точная копия той самой Полины, прокурорского следователя, но, конечно, намного моложе. Да и он, Павел, сейчас молодой, по крайней мере – внешне. А поначалу-то, не сообразив, он все гонялся за монгольским полководцем Субэдеем, ибо с помощью его резонанса можно было бы попытаться вернуться обратно в свое прежнее тело… которого, увы, давно уже сглодали на погосте могильные черви. Ну а тут… словно вторая жизнь! Да и в самом деле – вторая! И – Полина, Полина… Павел, когда ее впервые увидел, там, в Польше, во время похода с монголами, не поверил глазам своим. То же лицо, та же фигура, те же глаза – сверкающим жемчугом! И – как позже выяснилось – тот же характер, те же повадки, словечки даже. Конечно же, юная боярышня ни о чем таком не догадывалась, и помыслить не могла бы, даже если б Ремезов и признался, рассказал. Просто – совсем как та, прокурорская, Полина – покрутила бы пальцем у виска, да усмехнулась бы насмешливо – мол, ты меня не лечи, лапшу на уши не вешай. Полина… Все же – какое счастье было жениться на ней! Осенью они с дружиной вернулись домой, в вотчину Павла, тогда же и справили свадьбу. Только Полинкиного родственничка – троюродного дядюшку, если точно – соседского боярина Онфима Телятникова – на ту свадьбу не пригласили, – больно уж тот был подл. Это ж из-за него сбежала Полинка с заезжим приказчиком в Краков, из-за похоти дядюшкиной, ишь, живоглот, племянницу собственную восхотел. Хоть и седьмая вода на киселе, а все ж родственники – не по-христиански. А до этого подумывал замуж ее за Павла и выдать… за того Павда, местного – садиста и злыдня. Ох, уж и немало Ремезову пришлось потрудиться, чтоб подобную славу о себе почти на нет свести. А с холопами телятниковскими Павел потом в Польше встретился, они тоже в смоленской рати были. Едва не убили и его, и Полинку. Холопы те сгинули, а вот один – рыжий Охрятко – жив остался, и где его теперь носило – то одному черту известно. Да и пес с ним, с Охряткою, и с боярином его злыднем, коего с некоторых пор за глаза Битым Задом прозвали, к чему Павел, что греха таить, руку свою приложил. Подловили Телятыча у одной вдовицы… кстати – бабы молодой да красивой, с которой и Павел… тьфу-тьфу-тьфу – супружница бы не дозналась. А, впрочем, это еще до их свадьбы было.

Слава богу, хоть не было ветра! Нет, дул, конечно, но такой, еле-еле. Огонь-то пылал уже по деревьям, трещал кронами, выл, словно лютый, угодивший в ловушку, волк-людоед, тянул красные лапы к соседним деревьям, однако перепрыгнуть канаву пока не хватало сил – все ж постарались мужички-смерды, выкопали, пусть и не до конца, а все ж и того пока хватало – в безветрии так и не смогло пламя перекинуться на деревню, хоть и подобралось уже близко-близко.
Сами заглодовские давно уже побросали все свои дела-сенокосы и дружной толпою спешно копали ров сразу за горящим лесом – чтоб пожар на угодья не перекинулся. Мужики махали лопатами, а бабы таскали в деревню воду – поливали забор и ближайшие к лесу амбары. Трудновато приходилось, и видно было – совсем не успевали спасти угодья: огонь, словно живой, перепрыгивал с дерева на дерево и довольно урчал, получая новую пищу.
Так что помощь пришлась весьма кстати. Разделив дружину надвое, Ремезов указал фронт работ – копать и таскать воду, – и все дружно принялись за дело, разумеется, за исключением самого Павла – не боярское это дело, пожары руками тушить. Руководить – это да, а вот кадками воду таскать да копать яму – прямой урон чести. Это уж молодой человек давно изучил, в первый год еще понял – сам себя не уважишь, достоинство свое лишний раз не подчеркнешь – никто уважать не будет. Скажут, что это за боярин – с ведром иль с лопатою! Иное дело – с мечом.
Пока суть да дело – подоспел и второй отряд – лодочники, ведомые Митохой с Окулкою. И тут уж дела пошли куда веселее – быстро обкопанный валом и лишенный всяких шансов огонь взвыл последний раз, рванулся в предсмертном броске… и затих, исходя белесым полупрозрачным дымом.
Чумазые заглодовские смерды словно не верили своему счастью. Воткнув лопаты в землю, стояли, переглядывались и вдруг разом повалились боярину в ноги:
– Дай Бог тебе многие лета, господине. Спас ведь от полымя деревню, спас!
Павел устало отмахнулся:
– Спас, спас. Работа моя такая – вас защищать да спасать. А канаву-то расширьте!
– Ужо расширим, батюшка. Не побрезгуешь ли к нам в избу? Бабы бражку холодненькую несут с погреба, посейчас и гусей задарят. Дело такое – от пожара спаслися! Да скоро и вечер уж.
– Холодненькая, говорите, бражка-то? – лукаво прищурился Ремезов. – С погреба?
– Так, господине. И гусь.
– Ну, жарьте. Приду.
Заглодовские снова поклонились:
– Храни тя Господь, господине.
– Ну, хватит кланяться. Идите уже, а я скоро… боярышню мою не видали?
– Там она, господи, у канавы. С отроком малым каким-то.
Смерды, а следом за ними и дружинники конной и судовой ратей, весело переговариваясь, потянулись в деревню, обычную, в один двор – большой, с несколькими избами, высоким, еще дымящимся от жара, забором и многочисленными хозяйственными постройками – амбарами, кузницей, баней, ригой с овинами и всем таким прочим.

Полину Павел отыскал, где и сказали – у недокопанной канавы. Наклонившись, юная женщина что-то пристально разглядывала с самым задумчивым видом, сопровождавший же ее парнишка – Провор – шарился по ближайшим кустам.
«Это называется – производство неотложных следственных действий, – подходя, подумал Ремезов. – Ах, Полина-боярышня, знала бы ты, на кого сейчас так похожа!»
– Ну, милая, что ищем?
– Мертвых, что же еще-то? – боярыня вскинула голову и, увидев мужа, улыбнулась.
Павел покачал головой:
– Это почему же мертвых-то?
– Трое мужиков в Заглодове после пожара пропало, – сухо пояснила Полина. – Все трое эту канаву копали. Нигде их нет…
– Так, может, в деревне.
– Нет и там, Провор бегал, расспрашивал.
– Ишь ты, – уважительно скривился Ремезов. – Успел уже. Не, ну ты скажи – почему мертвяков-то ищешь? Потому что пожар? Так в нем они и сгорели, пламя-то какое было – теперь и тел не найдешь, один пепел.
Боярышня поправила выбившуюся прядь – терпеть не могла никаких платков и убрусов, волосы лентою с жемчугом перевяжет – так и ходила, всем говоря – что на польский манер. Та Полина – следователь – тоже никаких головных уборов не носила, даже зимой – и то редко.
Покусав губу, боярышня обернулась к Провору:
– Ну, что там?
– И там нет ничего.
– На пожарище глянь, сейчас вот жар спадет, там и погляди же. Кости обгорелые ищи, черепа закопченные, крестики, пряжки.
Слушая такое, Павел только диву давался – ну, надо же! Не жена, а полицейская ищейка. Ишь, раскомандовалась. И с чего у нее столь странный интерес пробился? Хм… с чего? Скорее, с кого… Того и гляди – терминами специфическими начнет сыпать. Типа там – «подворный опрос», «протокол места происшествия», «свидетели показали»…
– Ты под ноги-то посмотри, милый.
Ремезов вздрогнул:
– А что такое?
– Да ты наклонись, не брезгуй… Видишь, странные такие следы, словно бы волочили кого-то. Один вот здесь, другой – рядом, и третий – чуть в стороне. Повезло – огонь сюда не добрался, иначе б и этого не осталось, – боярышня подняла голову, обернулась. – Провор, ну, что там?
– Кости обгоревшие нашел, боярыня-матушка, – громко откликнулся отрок. – Человечьи.
Полинка не удержалась, хмыкнула:
– Тоже еще, нашел матушку! Не намного я тебя и старше. Ладно, не трогай там ничего, сейчас поглядим.
Она даже и Павла с собой полюбопытствовать не позвала, не сочла нужным, а, скорее всего, просто думала в данный момент вовсе не о нем, а о страшной находке Провора. Тем не менее Ремезов, пожав плечами, зашагал за супружницей по гари. А боярышня уже склонилась над пеплом, без всякой брезгливости перебирая руками обгорелые людские кости, со всей заинтересованностью перебирала, как иные девки – ягоды. Еще и шептала что-то себе под нос. Павел прислушался.
– Ага – вот он, крестик, серебряный, спекся весь… а вот – нож… Три мертвые головы… обгорели, теперь уж, конечно, и не узнать. Все сходится – смердов-то тех, что канаву копали, тоже ведь трое было. Так, Провор?
– Так, боярыня-ма… госпожа.
Полинка устало улыбнулась, видать, приятно было, что матушкой ее больше не звали:
– А раз так, давай, беги в деревню да вызнай все – кто копал, да когда начали… Да, вот еще – не видали ли в последние дни поблизости каких-нибудь незнакомцев, чужих. Понял наказ?
Кивнув, парнишка молча поклонился и бросился к деревне так, что только пятки сверкали.

Боярская чета не задержалась в Заглодове долго, ближе к вечеру – еще не начинало темнеть – вернувшись на усадьбу, в хоромы, если их можно так было назвать. Да, кое-что за последнее время пристроили – светлицу новую, сени, но… для испорченного жилищным вопросом человека начала двадцать первого века, конечно, да – хоромы! Однако по местным-то меркам – тесновато. Всего-то три горницы, да людская. Да почивальня, да две светлицы – комнаты летние, без печей, да сени – вот и все. А ведь, кроме Павла с Полинкою, там и слуги-челядь жили, в хоромах-то, можно сказать – ютились.

Едва Павел сошел с коня, как явился с докладом тиун – не дал даже и в сени войти, знать, что-то случилось этакое, скорее всего – нехорошее, о хорошем-то почему-то обычно не слишком торопятся доложить.
– Ну, – искоса взглянув на супругу, Ремезов повернулся к домоправителю. – Что хочешь сказать? Опять где-то пожар?
– Не пожар, господине. Бревнищем колесо на мельнице разнесло! Кто-то рогатки сломал, а Налим, служка, не доглядел, да и сам пропал – там же его и выловили, у плотины. Мертвого.
– Что?! – Павел почернел лицом.
Плотина, мельница – это было для него одним из условий будущего развития усадьбы. Павел запланировал уже и турбины, и электродвигатель, и насосы – качать воду – от тех же пожаров. Да и болото давно уже пора было осушить – чего зря пропадать плодородной землице? Уже закупили несколько медных криц, на Даргомысловой кузнице уже тянули проволоку для обмотки, уже вот-вот и… Ну, пусть не Днепрогэс, пусть труба пониже и дым пожиже, но все же – первая гидроэлектростанция тринадцатого века! Кроме всех хозяйственных надобностей, было б и чем гордиться – а ну-ка! Это вам не какое-нибудь там завоевание Европы, «западный» монгольский поход – куда круче, куда как возвышенней! Электричество… Для чего еще приспособить электроток, кроме как для насосов, Ремезов пока не придумал, но был уверен – найдется, куда. Электрические лампочки, оно, конечно, со здешними-то технологиями, вряд ли – вольфрамовая нить, стеклянные колбы, а вот, скажем – акустические динамики вполне можно соорудить, магниты найдутся, да и холст… Только зачем на усадьбе динамики? Дискотеки устраивать? Или в реке рыбу глушить? Так куда уж этой рыбы больше – и так ловят немерено.
– Поехали, о, муж мой, к мельнице, глянем, – вполне разумно предложила боярышня.
Павел задумчиво кивнул:
– Ты не устала?
– Да нет.
– Тогда едем.
Он специально взял супругу с собой и на этот раз, знал – для Полинки хуже не было, чем дома сидеть. Пожила в Кракове, набралась вольного духу, теперь вот затворницей быть не желала… да Ремезов и не заставлял, что он, султан персидский, что ли?

На мельнице уже велись работы – прибежавшие с ближней кузницы дюжие парни-молотобойцы, зацепив веревками, поднимали на плотину обломки колеса. Павел, едва спешился, сразу побежал, глянул… и озадаченно присвистнул:
– Одн-а-ако! Тут, скорей, на авиабомбу похоже… Ну, надо же – в щепки разнесло! Что ж там за бревнище было.
– Дубовое, железом окованное, – подойдя ближе, тихо пояснила Полина. – Я посмотрела уже: не дерево, чистый таран!
– Что-что? Таран, говоришь… – Ремезов озадаченно прищурился.
– Не само собой оно в колесо попало, – внимательно поглядывая по сторонам, боярышня задумчиво покусала губы. – Направил кто-то. И рогатки сломал. Думаю, и смотритель, ну, парень тутошний… Налим, кажется… не сам по себе с плотины в воду сорвался. Помогли.
– С чего ты взяла-то?
– Не знаю, – Полина неожиданно вздохнула. – Предчувствие. Ну, что ты так смотришь? Пошли-ка лучше на мертвяка взглянем.
И снова без всякой брезгливости юная боярыня склонилась над вытащенным на берег трупом, велела перевернуть, внимательно осмотрела… Потом повернулась к мужу:
– Ну, что я говорила? На затылок его посмотри. Видишь – кровь?
Павел присел на корточки:
– Ну. И что с того? Когда падал, он мог спокойно о камни удариться.
– Мог, – согласно кивнула Полина. – А мог камнем по затылку и здесь получить – из пращи.
Оглядевшись по сторонам, боярышня показала рукою:
– Вон на том пригорочке очень даже удобное место. Рядом кусты, тропка рыбачья… Раскрутил пращу, дело свое сделал – и скрылся. Очень даже запросто. Надо тщательно все там осмотреть… жаль, Провор не прибежал еще…
– Парней пошлем.
– Этих?! – Полинка скептически взглянула на молотобойцев. – Ну не-ет, уж лучше я сама погляжу… Ты со мною, любый?
– С тобой, с тобой, куда же ты без меня-то? – махнув рукой, молодой человек зашагал вслед за своей юной женушкой.
Уж, конечно, не боярское то было дело – по кустам шарить, да вот только… Только так горели у Полинки глаза, лицо прямо светилось, да и вся ловкая фигурка прямо-таки излучала недюжинную энергию и волю. Такое впечатление – дорвалась наконец-то девчонка до любимого дела. Эх, знала бы она…
– Глянь, вон тут кусточки примяты, – боярышня ориентировалась куда как лучше супруга. – Тут к воде кто-то шел… нет – шли, вон как трава-то стоптана – двое или трое даже… Бревно направляли.
– Бревно-то сначала доставить сюда надо, – подал голос Ремезов. – Ясно, что по реке и сплавляли, да уж больно оно огромное – не может быть, что никто не заметил.
Полина задумчиво покусала сорванную травинку-соломинку:
– Могли и не заметить – все, от мала до велика, на покосе. Разве что самые мелкие отроки, лет пяти, шести… Провору поручу – пущай таких сыщет, поговорит, может, что и выплывет.
– Демьянко Умника тебе дам в помощь, – усмехнулся молодой человек. – Пущай и он в деле будет – одна голова хорошо, а две…
– Мне, милый, не голова, мне ноги-глаза-уши больше нужны.
Покачав головой, боярышня кинула на берег реки последний взгляд и, покрутив локон, вздохнула:
– Пора и домой – устала сегодня что-то.
Павел расхохотался, обнял супругу за талию, поцеловал в губы:
– Устала? И немудрено, любая! А нос-то у тебя до сих пор – в золе. Парни с пожара явятся – пошлю по деревням, чужих выискивать, караулить.
– Тоже дело, – согласно кивнув, боярышня сорвала с куста горсть красной смородины, бросила в рот, прищурилась…
У Павла аж скулы свело:
– Только не говори, что вкусно!

Вечером, как поужинали, явился Провор с докладом. Отрок дышал тяжело – видать, бежал быстро, до темноты успел, да весть принес важную – видали, мол, заглодовские «малые робята» в лесу какого-то непонятно откуда взявшегося кудесника.
– Кого-кого? – удивился Ремезов.
– Ну, волхва, – парнишка облизал губы.
Полинка взяла со стола кувшин:
– Ты, вижу, Провор, пить хочешь? На! Пей, пей, не стесняйся, квас не хмельной.
– Благодарствую, госпожа.
Подросток с видимым наслаждением напился, и, утерев рот рукавом, описал кудесника так, как понял со слов «малых робят»: кряжистый, крепкий, носатый… да кудлатая, во всю грудь, бородища.
– А на шее – ожерелье из птичьих голов мертвых, – вспомнив, добавил Провор. – Робята говорили – слыхать, как волхв по лесу идет – головы стучат, одна о другую бьются.
– Та-ак, – Павел кивнул на лавку. – Ты садись, парень, не стой – в ногах правды нету.
– Благодарствую, – отрок тут же уселся, задвинув под лавку босые, в цыпках, ноги.
– Значит, с малыми разговоры вел, – подытожив, боярыня незаметно подмигнула и снова повернулась к парню. – А почему с малыми-то?
Провор удивленно моргнул:
– Дак, а с кем же? Остальные-то все на сенокосе, а кто – и на жнивье уже. Страда!
Да уж, Павел покачал головой – а парень-то оказался явно не глуп, не зря Полина его себя в помощники выбрала. Хм… опер, блин, босоногий!
– Ты что, милый, смеешься-то?
– Да так… – Ремезов потянулся к кувшину. – Правильно все говорит отрок. Раз с малыми разговаривать умеет, пусть завтра по всем деревням пробежится, да по выселкам. Может, еще кто волхва этого видел… и не только волхва.
– Спрошу, боярин-батюшка, – вскочив с лавки, поклонился Провор. – Все вызнаю, не сомневайтеся. Я ведь не только с малыми… и с возчиками говорил, с теми, что сено возят, и с пастухами… правда, не со всеми – на дальние пастбища сегодня не успел, ну так завтра сбегаю.
– Вот-вот, – кивнула Полинка. – Сбегай.

Спать молодые господа нынче опять улеглись поздно, как и вчера. Глупостями никакими нынче не занимались, все сидели, разговаривали, думали. Пожар – он ведь, на то похоже, вовсе не сам по себе возник, о чем трое трупов свидетельствовали. Да и Налим – права Полина – не просто так с плотины свалился. Кто-то начал активно вредить… кто? А тут и гадать было особо нечего. Одно из двух – либо сосед, боярин Онфим «Битый Зад» Телятников, либо – ремезовские «братцы», Анкудин с Питиримом. Больше просто некому, да и зачем? А у этих мотив имелся – и Телятников, и «братцы» давно уже на землицы Павловы очи жадно таращили. А Телятников – тот еще зуб точил за то, что его когда-то плеткою… у любовницы, неведомые люди в масках… кто именно, он, правда, точно не знал, но вполне мог догадываться, что любви к соседям отнюдь не прибавляло.
Утром Павел проснулся от шума – то ли кто-то пробивался в людскую, то ли, наоборот, кого-то тащили. Слышны были чьи-то настойчивые голоса, довольно-таки юные, и испуганное шиканье тиуна:
– Тихо вы! Кому говорю, тихо! Господа почивать изволят.
Стараясь не разбудить супругу, Ремезов соскользнул с ложа и, быстро накинув одежку, выглянул в дверь:
– Что там такое, Михайло? Кого с утра пораньше в хоромы тащишь?
Обернувшись, тиун кивнул на застывшего у порога Провора:
– Не тащу, батюшко! Наоборот – не пускаю. Эка рань-то – солнце едва поднялось.
– Ну, поднялось, так и встанем, – присев на лавку, боярин махнул рукой. – Давай, Провор, докладывай. А ты, Михайло – во двор, да по хозяйству распорядись.
Тиун с поклоном выскользнул в дверь, слышно было, как по крыльцу загрохотали шаги, потом послышался голос – двор усадьбы быстро наполнился обычным утренним шумом: девки выгоняли из птичников гусей да уток, таскали ведрами воду, ругались… а вот кто-то песню запел.
– …и они, этих пастушат-то двое, Никитка с Лексой, как раз сейчас здесь – во дворе дожидаются. Там, у стада-то, другие нынче – этим взамен.
– Во дворе, говоришь? – Павел прислушался – не поднялась ли боярышня? Нет, вроде… – Ну, так давай их сюда.
Кивнув, Провор резво метнулся наружу, приведя в людскую двух отроков-пастушков – высокого, темненького, и светленького – помладше и пониже первого.
– То Никитка, а то – Лекса.
Отроки испуганно поклонились.
– Ну? – сурово спросил Ремезов. – Рассказывайте, что там случилось?
– Коровы, батюшка… – переглянувшись, подростки сникли и понуро повесили головы. – Пропали. Дойные. Три.
– Про коров я уже слышал, – холодно оборвал их боярин. – О том тиуну доложитесь. Не доглядели – в том ваша вина. Сейчас о другом рассказывайте – о стреле, о следах… обо всем том, про что Провору говорили.
Парни снова переглянулись, и Ремезов повысил голос, ткнув пальцем в старшего:
– Ты начинай. Ну!
Сбиваясь и перебивая друг друга, пастушата поведали о том, как, разыскивая пропавших коровенок, обнаружили убитого стрелой пса и – невдалеке, верстах в двух от пастбища – забитых коров с вырезанными кусками мяса.
– Татары это, батюшка, – тут же высказал предположение старший, Никита. – Стрела-то татарская, а на становище – где коровушки резаные – мы мясо вяленое нашли и… и вот еще…
Шмыгнув носом, паренек вытащил из-за пазухи небольшой белый шарик и с поклоном протянул его господину:
– Соленый творог. У степняков такие, у татар.
– У татар, говоришь? – с неожиданной веселостью хмыкнул Павел. – А откуда знаешь, что соленый? Пробовал?
– Пробовали, батюшка, – Никита, а следом за ним и второй пастушок, Лекса – разом поклонились в пояс. – Там, на становище-то, этих шариков – целая россыпь. И следы копыт.
– Подкованные? – Ремезов насторожился.
– Не-е… не знаем, батюшка. Особенно-то не пригля-а-адывались.
– Не пригля-а-адывались, – поднимаясь с лавки, передразнил молодой человек. – Ладно, пес с вами: плетей за коров после получите, а сейчас – на двор, да ждите меня. Место покажете.
Плетей – оно, конечно, надо – немного, для острастки, как же можно подростков да без наказанья оставить? Обнаглеют, почуют волю, а на что им воля, когда мозги еще толком не выросли? От того лишь один непорядок и вредное сомненье в умах.
– Я с тобой, можно? – распахнула дверь опочивальни Полинка.
Оделась уже на восточный манер – в шальвары, так куда как сподручней в седле скакать. Башмачки тоже восточные – мягкие, зеленого сафьяна; поверх рубашки – узкий темно-голубой кафтан с серебряными пуговичками – не для застежек, богатства и красоты ради. Так же и поясок – наборный, серебряный, и браслетик на левой руке. Красивый такой, с узорами – крестики и уточки с шариками в клювах. Крест, само собой, христианский символ, уточка с шариком, совершенно наоборот – оберег языческий, восточный даже, с купцами булгарскими на Русь пришел. Таким вот образом – два в одном: язычество и христианство в одном флаконе. Такие уж были времена, впрочем, Российская Федерация и до сих пор страна двоеверная – некоторые людишки иногда и в церковь по большим праздникам зайдут, а в гороскопы да гадалкам верят, что совсем не по-христиански. То же – два в одном, в одном флаконе.
Боярышня, конечно же, во всем мужа спрашивала, как и положено, но… вот так сейчас спросила, таким тоном, что и не поймешь – то ли это у нее вопрос, то ли утверждение. Не брать? Пусть дома сидит, за хозяйством приглядывает? Да нет, нельзя так – явно обидится. Да и погода сейчас не такая жаркая, как все дни, вроде бы как попрохладнее… может быть, потому что еще утро? Хотя и не в одной погоде дело – не один Павел заметил уже, что молодая боярышня разумна не по годам, да приметлива – ни одна мелочь от внимания не ускользнет. Дотошная, как… как прокурорский следователь.
– Ладно, поедем, я смотрю – ты и оделась уже…
– Так, думаю, чего тебя задерживать?
Подойдя ближе, Полинка обхватила Павла за шею, поцеловала в губы… А глаза-то сверкали, сверкали чистым речным жемчугом!
– Голову-то не напечет? – Ремезов погладил женушку по волосам. – Солнце-то, эвон, как жарит!
– Не напечет. Ты ж знаешь, милый, не люблю я никаких шапок да платков. Ну, словно бы голову что-то давит.
– Мозги, наверное, – пошутил Павел и, углядев в очах красавицы-жены вспыхнувшую было обиду, тут же перевел разговор на другое: – А где браслетик-то твой? Ну, вот этому впору? – Ремезов коснулся левой руки боярышни. – Потеряла, поди? Так давай в Смоленске закажем, по осени вот съездим, и…
Полина радостно засмеялась:
– Ой, славно! Съездим, закажем… и еще что-нибудь купим этакое!
– Купим, купим.
– А браслетик я вовсе не потеряла, нет. Деве одной подарила, Малинке опятовской, да ты ее помнишь – на свадьбе у нас пела! Да у них там, в Опятах, певуньи все, надо по осени их снова позвать, песен попеть-послушать.

Дальнее пастбище оказалось широким заливным лугом, зеленым до невозможности, с ромашками, клевером и колокольчиками. Довольные, вполне упитанные с виду буренки, сгрудившись под ореховыми кустами в тень, неспешно жевали траву. На шее у каждой чуть слышно позвякивал колокольчик-ботало.
– Вот, – впереди, по тропинке, бежал Никита, за ним еле поспевал Лекса. – Сейчас я вам все покажу. Во-он туда коней поворачивайте. Только пригнитесь – ветки.
– Ага.
Полинка-то пригнулась вовремя, а вот Ремезов не успел, задумался, да и получил крепким суком в лоб – хорошо, глаз не вышиб. Приложился крепко – голова сразу загудела, как церковный колокол, на глаза выступили слезы.
– Ой, – оглянулась, углядела боярышня. – Ты как там, любый? Подобру ли?
– Да подобру, подобру, – Павел натянуто улыбнулся. – Однако синяк, верно, будет. Этакая шишка.
– Надо подорожник приложить, – тут же соскочила с седла Полинка. – Сейчас поищу… Ага…
Нагнувшись, она поискала в траве… и вдруг ойкнула, отскочила:
– Господи, гадов-то тут сколько, змей!
– Давай-ка быстрей на лошадь, – услыхав под копытами коня злобное змеиное шипенье, нервно озаботился Ремезов. – Откуда их столько здесь?
– Видать, место такое, – не особо и торопясь, боярышня спокойно забралась в седло, опираясь на руку Павла. – А я их, ты знаешь, и не боюсь – заговор ведаю. Да и батюшка наш, отец Ферапонт, говорил – каждая тварь на земле недаром! Помнишь, Даргомысл-кузнец весной свалился – ноги распухли, не шли. Чем вылечили? Змеиным ядом. Сейчас ходит себе.
– Все так, – хмуро кивнув, Павел настороженно обернулся к пастушкам. – Вы все же поосторожней тут.
Отроки дружно рассмеялись:
– А нас гадины и не чикнут – ноги-то заскорузлые, грязные!
Ремезов только головой покачал – да уж, если, едва снег стает, все время босиком бегать, так, верно, не страшны никакие гадюки. И все же…
– Так где, говорите, становище?
– Вот тут, господине, и было. Вот – за елкой – кострище, а вон там – лошади были привязаны.
– А коровы резаные где?
– По леву руку, в овражке.
– Ясно.
Павел нехотя спешился, прикидывая, как бы невзначай не наступить на гадюку – похоже, шныряло их тут предостаточно. А что – место сырое, теплое, лягухи туда-сюда скачут – чем не гадючий рай? Только вот тут становище делать… даже хотя бы и на одну ночь… Что же, у татар совсем от жары мозги расплавились, потекли? Что бы там отроки да Полина ни говорили, а все же опасно вот так, в гадючнике, ночевать. Прямо получается не бивуак, а серпентарий какой-то.
Нечистое тут дело!
– Неправильно все как-то, – Полина словно услышала мысли. – Пойду, зарезанных коровушек осмотрю… Да ты не переживай, любый – у меня сапоги справные, ни одна змея не прокусит.
– Ага, ага. Вещий Олег тоже так говорил, а потом, если, конечно, верить Пушкину…
– Ой! – вскрикнул позади кто-то из мальчишек.
Ремезов тут же обернулся:
– Что такое – змея?! Предупреждал же!
Павел беспокоился за ребят совершенно искренне – а, ну, как и правда ядовитая гадина кого-то из них укусит? Подобная забота была совсем не характерна как для сего времени, так и для данной категории людей – кто такие были эти отроки-то? Даже не смерды или там, рядовичи – холопы!
И все же – переживал. Он же все-таки цивилизованный, двадцать первого века человек, к тому же – интеллигентный, – а Никитка с Лексой – дети, которых, как ни крути – жаль.
– Не, не змея, господине…
– Слава те, Господи!
– Мы мешочек нашли, малую торбочку. И как в прошлый раз не углядели?
Павел тут же дернулся:
– А что в мешке-то… Впрочем – давайте-ка его сюда!
Распугав змей, Никитка пробежал по тропинке и протянул боярину небольшой – со школьный ранец – мешочек. Обычную заплечную котомочку, какие берут с собой крестьяне, вот хоть те же пастушки. Внутри сумы перекатывалось что-то легкое.
Молодой человек быстро развязал бечевки… Опять все те же сырные кружочки! Твердые – едва раскусить, зато хранятся долго, и не весят почти ничего, за что их степняки и ценят, а еще – за питательность.
– Еда – да, степная, – подойдя, полюбопытствовала боярышня. – А сума… Нет, степняки такие с собой не берут. Те же татары – они ж все конные, зачем им за плечами что-то носить? Переметные сумы – иное дело.
Павел задумчиво покусал губу – а ведь дело говорила супружница! И правда, зачем татарам заплечная сумка? Нужна она им примерно так же, как мотоциклисту зонтик. Тогда – не степняки, выходит? Но пища-то – явно степная.
Полинка продолжала шарить в сумке:
– Ага! Тут и мясо.
Тоненькие, нарезанные острым ножом, ленточки… не вяленые, скорей – прелые, размятые…
– Они его сырым под седло кладут, – негромко пояснила боярышня. – Я как-то видала.
– Значит, степняки все же… татары. Милая, а что там с коровами-то?
Полинка озадаченно моргнула:
– А с коровушками тоже непонятно все. Непонятно, зачем нужно было их резать? Ради мяса? Так взято не так уж и много – больше зверье сожрало, там от зубов следы. Волки, лиса… А от ножа – мало. Знаешь, милый, давай-ка кострище посмотрим.
– Добро, поглядим, пошли.
Как-то так само собой получилось, что командовала осмотром места происшествия Полинка, а Павел лишь подчинялся, засунув далеко подальше всю свою мужскую боярскую гордость. Потому что понимал – и Полинка, и эти мальчики-пастушки смыслят в здешних обычаях и нравах гораздо больше его. К тому же они – как и все средневековые люди – куда как более наблюдательны, ведь от этого в прямом смысле слова зависела жизнь.
А Полинкой, кстати, еще кое-что руководило… только она сама не понимала – что. А Павел – догадывался…
Вот и сейчас предоставил супружнице полную свободу действий, лишь стоял рядом, внимательно посматривая по сторонам – не подползла б невзначай змеюга! Ежели подползет – так сапогом ее, сапогом! Не, ни одна сволочь не ползла – что, змеи дуры – под сапог ползти да на удар нарываться?
– А пепла-то в кострище маловато будет! – Полинка ожиданий Павла не обманула, приметила все. – Никак не на ночь. Просто запалили ненадолго, да кругом травищу примяли… так, кое-как. Лошади, правда, не подкованы – по следам видно – но… думается, никакие не татары это!
– Как не татары?! – Провор к чему-то настороженно прислушивался, раздувая ноздри, словно что-то почуявший пес.
Отрок постоял так немного, а потом вдруг резко припал ухом к земле… поднял голову:
– Скачет кто-то! И лошади – без подков, от подков-то звук не такой!
– Засада? – взметнувшись в седло, Ремезов выхватил из-за пояса тяжелую татарскую саблю, когда-то подаренную самим Орда-Иченом. – Полина, парни – прячьтесь у реки, в камышах, я же их…
– Поздно, батюшка! – мотнув головой, скорбно промолвил Провор. – Всем нам прятаться надо. Вона они уже – тут!
По лесной дорожке, к оврагу, наметом выскочили всадники – скуластые, на низеньких косматых лошадках. Монголы, «татары», как их тоже называли. Впереди, на вороном коне, скакал молодой человек с непокрытой головою. Длинные, черные, с рыжиной, волосы его развевались, словно боевое знамя, поверх ярко-голубого запашного халата – дэли – блестел золотой крест.
Улыбнувшись, Павел убрал саблю в ножны и махнул рукой:
– Можете не прятаться – это свои!
– Какие ж свои, батюшко? – испуганно выглянул из кустов Провор. – Это ж – татары, которые…
– То дружок мой старый…
Спрыгнув с коня, Ремезов шагнул навстречу всадникам:
– Ну, здравствуй, славный Ирчембе-оглан!
– И вас всех да упасет Христородица, – придержав коня, молодой монгол спешился и, перекрестившись, распахнул объятия. – Пани Полина все так же красива… А я, друже Павел, к тебе!

Глава 4
Найти и обезвредить

Июль 1243 г. Смоленское княжество 

Вообще-то, старый знакомый Ремезова еще по «западному походу» сотник Ирчембе-оглан был найманом, как есть еще меркиты, уйгуры и прочие. Христианин несторианского толка, как и сын Бату-хана Сартак, молодой сотник давно уже достиг уважения у самого Субэдея, великого монгольского полководца и воина, а также – что, наверное, куда важнее – и у Орда-Ичена – чингизида из рода Джучи, брата Бату. В войске Орда-Ичена, во время похода в Европу, славный сотник занимался разведкой, и Павел мог бы дать голову на отсеченье, что его знакомец вовсе не сменил поле своей деятельности, о чем весьма красноречиво свидетельствовало его появление здесь, в смоленской глуши. Небось, опять заболотский боярин зачем-то понадобился! Зачем – Ремезов уже догадывался, только вот…
– Зачем собаку-то было убивать? Коров?
– Собаку? Коров? – монгол (точнее – найман) озадаченно наморщил лоб. – Ты знаешь, друже – а мы ведь в смоленском улусе первый день. Не доезжая до Всеволода-коназа, решили завернуть к тебе – тут ведь по пути почти что.
Ирчембе-оглан, напрочь опровергая распространенное мнение о диких сынах степей, по-русски говорил отлично, практически без акцента, разве что иногда употребляя словечки типа «коназ» и «улус». К тому же еще знал и немецкий – тот его диалект, на котором говорили в Прибалтике – и, даже, как подозревал Павел – латынь.
– Первый день, говоришь? – Ремезов тут же показал сотнику стрелу, сырные шарики и вяленые полоски мяса. – А это тогда чье?
– Это степная еда, да, – с трудом раскусив шарик, Ирчембе-оглан сплюнул в траву. – Кыпчаки, булгары… много кто еще мог ее привезти. А вот стрела… – тут молодой монгол презрительно скривился. – Это плохая стрела, друг мой! Сам посмотри – и древко обмотано плохо, на скорую руку, и оперение – это ж ворона, неужто не нашлось бы в степях других, более подходящих, птиц?
Покусав губу, Полина тут же протянула руку:
– Дай!
Присмотрелась внимательно, покрутила локон:
– Да, точно – ворона! И как это я раньше не рассмотрела? Вот дура-то. Сама – ворона и есть.
– Ну? – сунув в рот сорванную соломинку, Ирчембе-оглан вопросительно посмотрел на обоих. – Может, объясните мне, наконец, что у вас тут стряслось?

Павел рассказал сотнику все – и про пропавших коров, и про пожар, про мельницу и убитого парня. Пустив рядом коня, найман молча слушал, время от времени задумчиво покачивая головой.
– Ну, вот, вроде бы все, – наконец, замолк Ремезов.
– Все, да не все! – боярышня подъехала ближе, вклинив свою лошадку меж коней собеседников. – Сразу перед пожаром в лесу волхва какого-то видели.
– Кого? – не совсем понял Ирчембе-оглан.
Молодой человек улыбнулся:
– Шамана – по-вашему. Колдуна.
– Угу, – сотник кивнул. – И что колдун делал в лесу? Колдовал?
– Может, и колдовал, – Полина нахмурилась. – Только сдается мне, именно от его колдовства лес и вспыхнул. И трое смердов погибло.
– Э-э-э, – повернувшись в седле, найман шутливо погрозил боярышне пальцем. – А я вот думаю – тут не в колдовстве дело. Лес в такую сушь поджечь – никакого колдовства не надобно… как и смердов убить. Проще простого все! Зачем тут какое-то колдовство? Павел, ты сказал, у тебя мельницу разрушили?
– Ну, да. Раздербанили бревном колесо.
– И главное… – тут же добавила Полинка. – Конец бревна железом обит был – словно таран.
– Значит, не само собой бревно к мельнице приплыло, – негромко продолжил сотник. – Кто-то его сопровождал… в челне… Река-то широкая?
– Да не очень.
– Тогда могли и по берегу идти. С баграми.
– Один из них пращник хороший…
– Стойте, стойте! – Ремезов громко хлопнул в ладоши, от чего его конь присел и чуть было не бросился вскачь. – Давайте-ка гадать не будем. Просто тех людей – или того человека, точно-то еще не известно – могли на реке ребята малые видеть.
– Почему – малые? – найман удивленно моргнул, но тут же рассмеялся. – Ах да, понимаю – сенокосы, страда. Все от мала до велика – в поле.
– Вот именно! Провор должен был всю мелкоту опросить… – Павел повернулся в седле. – Эй, Проворе! А ну, давай-ка, поспеши.
– Сполню, господине, – поклонившись, отрок свернул на ведущую к реке тропку и быстро исчез за деревьями.
– Ну, вот, – довольно потер руки Ремезов. – Сейчас приедем, устроим тебе баньку, пир. Ты вино-то ведь пьешь?
– Довольно много могу выпить, – Ирчембе-оглан тут же приосанился. – Самого Орда-Ичена когда-то перепивал, а уж он-то пьет, словно лошадь.
Эта была высшая похвала хану. Вообще, выпить все монголы (и найманы, и меркиты, и прочие) очень даже были не дураки, пьянство у них почиталось едва ль не за доблесть, правда, вот Чингисхан когда-то пытался бороться с «зеленым змием»… счет три – ноль, в пользу змия, разумеется.

Дорогого гостя еще не успели усадить за стол, когда явился с докладом Провор – простучав пятками по крыльцу, ворвался в людскую, дыша, словно загнанная лошадь. Бывшие там Демьянко Умник с тиуном Михайлой переглянулись.
– Ты куда это прешь? – вскочив с лавки, широко расставил руки тиун.
– К господину!
Ничуть не смутившись, отрок попытался поднырнуть под руку, да не тут-то было – Михайло ловко схватил парня за ухо:
– Ах, к господину? Экий важный боярин какой! Поди, господа-то тебя заждалися!
– Пусти! – Провор скривился, пытаясь укусить тиуна за руку, и укусил бы, коли б не вмешался Демьян.
– Пропусти его, Михайло, – быстро промолвил Умник. – Нешто он просто так рваться будет? Видать, случилось что.
– А что? – тиун пристально взглянул на Провора. – Сначала нам докладай!
Парнишка еще больше скривился:
– Не могу! Вот, ей-богу, не могу – господин приказал, чтоб только ему…
– Ладно! – решительно махнул рукой Демьянко. – Я доложу, Михайло.
Подойдя к двери, Умник решительно постучался и, не дожидаясь ответа, заглянул в горницу:
– Тут малец к тебе, господине. Говорит – срочное что-то.

Они прискакали втроем – заболотский боярин Павел с супругою да гость его, сотник Ирчембе-оглан. Втроем, если не считать Провора и сопровождавшей боярина свиты – но то простолюдины, чего их считать?
Река, разливаясь в низине шагов на двести, пенилась, журчала на перекатах, и клонившееся к закату солнце окрашивало брызги в золотисто-оранжевый цвет. Низкие берега густо заросли осокой и черноталом, а кое-где колыхали тяжелыми головушками камыши. На черных камнях застряли когда-то принесенные бурным потоком деревья и обломки бревен, даже старый дырявый челн прочно угнездился на каменисто-песчаной мели, черновато-серый, уже успевший покрыться густым мхом и склизкой зеленой плесенью. Рядом с челном, нелепо раскинув руки, лежало застрявшее в камнях тело молодой девушки, около которой уже толпились, дожидаясь приезда боярина, местные смерды.
– Они было вытащить хотели, – на ходу пояснял Провор. – Да я наказал, чтоб покуда не трогали.
– Правильно наказал, – покосившись на жену, одобрительно кивнул Ремезов. – Сейчас вот и глянем, что тут.
Всадники спешились и, оставив лошадей свите, зашагали по мелководью. Полинка шла сразу за мужем, не обращая никакого внимания на сразу же вымокшие ноги. Стоявшие у переката смерды почтительно поклонились.
– Ну? – Павел склонился к утопленнице. – И с чего вы решили, что ее убили?
Один из смердов – жилистый чернобородый мужик в длинной посконной рубахе – протянул руку:
– Стрела, господине. Вот!
– Татарская, – всмотревшись, протянул Ремезов. – С черешком.
Ирчембе-оглан невесело усмехнулся:
– Такая же, как и та, в собаке. Плохая, худой работы, стрела – ни один воин такую б не взял.
– Господине, девку-то забирать можно? – чуть выждав, осведомился смерд. – Хоронить бы пора поскорей, а то ведь – жара.
– Забирайте, – Павел рассеянно махнул рукой. – Вытаскивайте на берег, там еще раз осмотрим… Верно, милая?
– Я знаю эту девушку, – тихо промолвила боярышня. – Вернее – знала. Это Малинка, певунья, помнишь, я рассказывала?
– Да, да, припоминаю. Ты ей браслетик еще подарила серебряный… – Ремезов снова наклонился к трупу, – которого я, кстати, что-то не вижу.
– Может, берегла, дома хранила? – не спросясь, высказал идею Провор… и тут же испуганно потупился. – Ой!
Господа, впрочем, не обратили внимания на его оплошность.
– Дома? – Полинка недоверчиво покачала головой. – Она ж явно с покоса шла… Провор, узнай потом – зачем посылали?
– Сполню, боярыня-матушка!
– Или – на покос возвращалась.
– Так, покосы-то, милая, в другой стороне! – выходя на берег, напомнил Павел.
– То так, – боярышня согласно кивнула, обернулась, и в жемчужно-серых глазах ее отразилось оранжевое закатное солнце. – Но тело-то вполне могло и теченьем принести. А вверх по реке – как раз покосы. И местечко там одно есть, удобное, на безлюдье – я там всегда купаюсь.
Молодой боярин задумчиво покивал:
– Так ты думаешь, ее из-за браслета убили? Это ж надо – лиходеи какие в наших лесах завелись!
Вытащив убитую их воды, смерды осторожно положили ее на траву… черноволосая, с бледным лицом, несчастная лежала, словно живая.
– Красивая девушка, – негромко заметил Ирчембе-оглан. – На супругу твою, боярин, очень похожа.
Ремезов присмотрелся:
– И правда! Что-то такое есть…
Сказал – и замолк. Резко. Отошел к подведенной слугою лошади. Подумал вдруг, ой… нехорошие какие-то мысли в голове зашевелились…
Поправив подпругу, молодой человек украдкою обернулся, посмотрел на супругу.
– Не ее убить хотели – меня, – подойдя, прошептала та. – Ты ведь об этом и подумал, милый?
Павел ничего не ответил, лишь мотнул головой да взметнулся в седло:
– Дома поговорим. Едем.
– Подожди, – махнув рукой, Полинка подозвала смердов. – Избу тщательно осмотрите, ищите браслет… вот такой! – приподняв рукав, боярышня заголила руку. – Серебряный, с крестиком и уточкой. Запомнили?
– Запомнили, матушка, – разом поклонились смерды. – Крестик и уточка. Ежели завалился куда браслетик-то – сыщем.
– А ты, – Полина повернулась к Провору. – Завтра, как рассветет, метнись вверх по реке. Осмотри все, особенно там, у омута. Расспроси, кого встретишь – может, кто чего и видел.
– Ой, матушка! – вспомнив вдруг что-то важное, смутился подросток. – Совсем забыл доложить. Заглодовская мелкота – лет им по пять всего – никого, окромя рыбаков, на реке не видала.
– Каких еще рыбаков? – насторожился Ремезов.
– Говорят, вроде не чужие, вроде наши рыбаки – они, мелкие-то, их на ярмарке как-то видали… Только в точности не запомнили, не узнают – малы еще.
– Не запомнили? – боярышня отмахнулась от комаров только что сорванной с ближайшей ветлы веткой. – Откуда тогда ведают, что – наши? И вообще, сколько их, тех рыбаков, было-то?
– Мелкие говорят – двое, – Провор шмыгнул носом. – И раньше их видели. Но вряд ли узнают.
Вряд ли… Ремезов задумчиво потеребил подбородок. Что и говорить – какие свидетели из пятилетних детей? Да и рыбаки – с чего к ним цепляться-то? Ну, ловили себе рыбу – и что?
– А откуда те мелкие знают, что это рыбаки? – быстро спросила Полинка.
Подросток неожиданно улыбнулся:
– Так с рыбой они шли, не пустые. У каждого на кукане – по несколько рыбин.
– Может, и вправду рыбаки, – боярышня снова махнула веткой. – Но ты все равно вдоль реки пробегись завтра.

К возвращению, выражаясь Полинкиным (той, погибшей Полинки) термином – «следственно-оперативной группы» в усадьбе уже истопили баньку. Хорошо истопили, как надо – Павел, едва зашел, так чуть на коленки не ухнул – уж до чего жаром-паром от раскаленных камней обдало! Ирчембе-оглан тоже присел, ухнул одобрительно:
– Хороша у тебя, друже боярин, банька-то!
Попарились знатно – поддавали на камни водицей с духовитыми травами, да кваском еще разбавляли, да пивом. Потом, на лавке в предбаннике, отпивались, охали:
– Уфф! Хорошо!
– Добрая банька, добрая.
– А ты где, Ирчембе-друже, к бане-то приохотился? Степняки ж бани не любят?
– А мы – христиане, мы любим! А я в Рязани впервые баню попробовал – дюже понравилось. Якши!
– А Рязань-то вы того… разрушили.
– Ее до нас еще ульдемирские коназы разрушили, а мы уж так, дорушили то, что осталось.
– Ульдемирские коназы?
– Ну, по-вашему – владимирские князья. Великий князь Ярослав недавно при дворе Бату-хана был, вино пил, дары дарил знатные. Дюже понравился хану – якши! Знаешь, что хан великий сказал Ярославу Всеволодычу?
– И что же?
– Будь ты старшим над всеми князьями в народе русском!
Ремезов прекрасно знал, что именно говорил Батый владимирскому князю Ярославу Всеволодычу. Именно так и сказал – старшим, великим князем назначил – кстати, вполне законно, по лествичному праву русскому, вместо прежнего великого князя, брата Юрия, погибшего на Сити-реке от монгольских сабель. Недаром, недаром хитрый Ярослав с подарками богатыми к хану ездил, теперь вот главным среди всех князей стал – получил ярлык на княжение. Или – не получил еще? Впрочем, какая разница? Что там владимирские дела, когда здесь, в Смоленске какая-то интересная каша заваривалась – Ирчембе-оглан ведь не просто так приехал… и явно не просто так к старому дружку Павлу в гости заглянул. Нет, не просто! Хитер сотник, умен, и к весьма важному делу приставлен – к разведке. А Павел, кстати, на него работал – Ирчембе-оглан искренне так считал… и пока не просчитался.
Вот потому-то Ремезов и спросил, наконец, напрямик, поставив на пол пустую баклагу:
– Тебе ведь, Ирчембе, друг мой дорогой, от меня что-то надо?
– Хэк! – найман стукнул себя ладонями по коленкам, прищурился. – Ничего-то от тебя не скроешь, славный Павел-оглан! Ну да, врать не буду – надобно кое-что. Пока еще сам не знаю – что.
Боярин удивленно моргнул:
– Это как это – не знаешь?
– Да так. От многого то зависит – и от князя смоленского Всеволода не в последнюю очередь. Что то еще он скажет.
– Ах, ну да, ну да – ты ж к нему и едешь, – хлебнув из кувшина пивка, хохотнул Ремезов.
Гость отозвался загадочно:
– Я – к нему, и ты – к нему. Жди гонцов вот-вот. Думаю, вместе к князю и явимся.
– Вот даже так?
Ремезов явно озадачился, понимая, что хитрый сотник явно не расскажет ему всего в силу присущей ему по роду деятельности скрытности. Так, намекнул кое-что – и на том спасибо. Что ж…
– Вот что, друже Ирчембе-оглан, – Павел решительно пристукнул ладонью по лавке. – Скажу тебе сразу – никуда я отсюда не поеду. Сам видишь, что в вотчине делается! Убийства, разор. Так что, покуда злодеев не сыщу – никуда не двинусь, проси – не проси, так и знай!
– Понимаю тебя, боярин, – сотник покусал тонкие щегольские усики. – Понимаю и… И готов помочь! Если затаились где-то злодеи – так мы их быстро отыщем! Вот с завтрашнего дня и начнем… Да! Боярыня твоя пускай тоже с нами в этом деле будет – разумна не по годам, приметлива… словно из наших, из степных, женщин.
– Чего это из ваших-то? – обиделся за русских женщин Ремезов. – Чем это ваши наших лучше?
– Тем, что сами свою жизнь строят – сами себе мужей ищут, ездят на пиры, воюют иногда…
– Ага, ага, так уж и ищут… Все подряд.
– Ну, не все… только знатные, да вдовы.
– Ага, вот видишь! Не все.
А, в общем-то, прав был степняк. Прав даже не в местном, а в глобальном смысле – в смысле положения женщин в средневековом обществе. Да и не было никакого положения, так – ниже плинтуса. Кухня, хозяйство, ежегодное – почти ежегодное – рождение детей, вот и все женские радости, эпоха куртуазности еще не наступила, да и когда наступит, коснется лишь весьма незначительного меньшинства. Остальные – да все почти! – так и будут тянуть свою лямку: лет в четырнадцать – замуж, тут же – первый ребенок, затем второй, третий, двенадцатый… за детородный период – два десятка детей, из которых примерно с дюжину умрет еще во младенчестве от разных детских болезней, еще человек пять покинут этот мир в отрочестве – тоже от болезней, или погибнув – на охоте, во время вражеских набегов и войн. Таким образом, останется трое – вполне счастливая, правда, не особенно многодетная, семья.
Гм… Полинку та же участь ждет?
Хмыкнув, Ремезов поднялся с лавки и, прихватив веник, позвал слегка уже захмелевшего гостя:
– Ну, что, друже Ирчембе? Пойдем, допаримся, да зелена вина попьем! Хорошее у меня вино – из земли фряжской. Вкусное – не какая-нибудь там ваша ягодная бражка.
– Ягодная бражка тоже ничего себе! Особенно ежели хорошо забродит.
Войдя в баню, Павел плеснул из ковша на камни – зашипел, ударил по распаренному телу пар, а уши едва не свернулись в трубочку. Ирчембе-оглан поспешно спрыгнул с полка на пол – мол, тут пока посижу.
– Ну, сиди-сиди…
Ремезов схватил веник, помахал, разгоняя жар, да принялся хлестаться с таким остервенением, словно бы дал обет терзать плоть.
– Ах, едрен батон! Хорошо! Хорошо! А плесни-ка, друже, еще! Вот так… Эх-ма!!!
Долго боярин не выдержал – спрыгнул с полка, выскочил из бани – окунулся в бочку, жаль, вода тепловата, так ведь лето на дворе, не зима. Так, в бочке сидя, задумался – снова навалились нехорошие мысли. Те, что коров порезали – собаку убили. Понятно, почему – чтоб вниманье ничье не привлекла, не взлаяла. А залаял бы пес, прибежали бы пастушата – убили б и их, просто так, чтоб не мешали – ничего личного. И Налима на плотине мельничной – тоже именно потому убрали, чтоб не помешал диверсии. И тех мужиков – заглодовских смердов, – чтоб потом лес поджечь. Все правильно, все логично… Однако вот Малинка что-то из этой логики выпадает, не укладывается. Ее-то зачем было убивать? Узнала кого-нибудь, случайно увидела? Может быть… А, может… Может, это не она, это ее узнали! Верней – обознались. С Полиной-боярышней спутали!
Павел аж чуть водой в бочке не захлебнулся от подобной мысли. А ведь верно – не в холопку, в боярыню целились! Господи… Вот ведь лезут мысли… Да ведь не так все! Все проще гораздо – увидала девка кого-то, кого могла потом опознать, вот и…
– Эй, друже боярин! Ах, хороша у тебя банька-то!
– Кто бы спорил!
– Что, бражки-то не осталось больше?
– Да есть. Ты погодь, Ирчембе, скоро в хоромы пойдем – там и попируем.

Как всякий степной витязь, сотник спиртного пил много – пил да не хмелел, только все веселей делался, да на девок-челядинок, что яства в глубоких блюдах таскали, серо-зелеными глазами своими посматривал да подкручивал ус. А потом, улучив момент, сказал вполне трезво:
– Думаю, Павел-друг, девчонку ту не так просто убили. Слишком уж она на супругу твою похожа, Полину-хатун.
То же думал и Ремезов, и у него роились в голове подобные неспокойные мысли, которых боярин от себя старательно гнал – а гость вот, наоборот, вызвал заново. Да еще и подначил:
– Врагов у тебя, я так понимаю, хватает? Кто самый ближний?
– Боярин Телятников – Битый Зад.
Ирчембе-оглан насмешливо приподнял бровь:
– Битый Зад – это ты его?
– Да бывали дела, – хмыкнув, кивнул Павел. – И ведь главное – было за что! Но об участии моем Телятников наверняка не знает. Так, догадываться только может.
– Телятников, – негромко причмокнув, сотник пристально посмотрел на собеседника. – И больше врагов нет?
– Как нет? А братцы родные? Но эти далеко, под Смоленском. А на Полинку у Телятникова тоже зуб – и большой.
– Впрочем, кто – покуда не так уж и важно, – поставив кружку на стол, пробормотал гость. – Телятников – он далеко от тебя?
Ремезов почесал голову:
– Да не так уж и близко – за болотами, за дальним лесом… В иную пору – полдня пути.
– Во! – прищелкнул пальцами Ирчембе-оглан. – А я о чем тебе толкую? Если чужих в вотчине твоей не видали, значит – кто-то из своих пакостит.
– Рад, что у нас с тобой мысли схожи, – кисло улыбнувшись, боярин громко позвал тиуна. – А ну-ка, Михайло, вели еще браги тащить!
Выкрикнув, Павел тяжело уселся на лавку и вытянул ноги:
– Вот и я так думаю – кто-то из своих. Предатель завелся, злодей! Или – злодеи. Кстати, не так и давно, раньше-то ведь никаких таких пакостей не было.
Гость вскинул глаза:
– Не было, или ты просто не замечал? Внимания не обращал, так ведь бывает.
Ремезов надолго задумался, припоминая – а что, если прав сотник? Вспоминал, вспоминал… так ничего и не вспомнив, снова позвал тиуна. Тот тоже ничего припомнить не смог.
– Ну, значит, недавно все началось, – покладисто покивал степняк. – Кто-то чего-то – Телятников или братья твои – кому-то посулил. Вот и началось! Раньше ведь не было? Ни пожаров, ни мертвяков, да и коров не резал никто.
– Не, не, ничего такого.
– Вот я и говорю – посулили… Или ты просто кого-нибудь в вотчине заобидел сильно?
Скривившись, боярин мотнул головой:
– Да нет, никого.
– А никто в последний месяц-два в вотчину к тебе не наезжал? – продолжал допытываться Ирчембе.
– Не наезжал, – уверенно отозвался Павел. – Ежели б кто объявился, доложили бы. О волхве вот – узнал почти сразу же.
Гость усмехнулся в усы, уверенно, по-хозяйски, правда, эта усмешка его тут же переросла в такую открытую и дружескую улыбку, что и Ремезову, несмотря на затронутую тему беседы, тоже вдруг сделалось весело! А, может, это просто бражка сыграла в крови.
Встрепенувшись, Павел хлопнул в ладоши:
– Сейчас, друже, сказительниц да певуний позовем! Уж распотешим душу… как раз и женушка моя из бани придет – уж та-то песни послушать любит!
– И я люблю, – Ирчембе-оглан улыбнулся еще шире, еще обаятельнее, хотя, казалось, куда уж еще-то?
Глянув на полупьяного дружка, Ремезов не выдержал, рассмеялся:
– Ой, дружище – ты так на двадцать первую «Волгу» похож! Или – на двадцать первую – у нее тоже облицовка радиатора широченная, как наша родная страна!
– Чтой-то ты говоришь как-то непонятно, – озадаченно фыркнул найман. – Хотя я вроде бы русскую речь понимаю…
– А тут и нечего понимать!
Павел веселился все больше, вот уже намахнул еще одну кружку, хлопнул гостюшку по плечу, обнял за шею:
– Эх, дружище, оглане! Все ж хорошо, что ты ко мне заехал! Сейчас, погодь песни петь будем… А я похож на новый «Икарус», а у меня такая же улыбка, и как у него – оранжевое настро-ени-е-е-е-е!!! Эй, Михайло! Окулку покличь с гуслями!
Заглянув на зов из людской, тиун быстро исчез – загрохотал сапогами по крыльцу – видать, побег искать Окулку-ката, знаменитого на всю вотчину палача, гусляра и композитора-песенника, личность насквозь романтическую, правда, с неким авантюрно-циничным уклоном. Что греха таить, Ремезову люди такого пошиба нравились, да и – к слову сказать – Окулко человеком был верным. И не дурак – посоветоваться можно во всех делах, не хуже, чем с Демьянкой Умником, оруженосцем Нежданом да родной супружницей…
Которая еще допрежь ката-гусляра из баньки с сенными девками припожаловала, да, на пороге встав, очи жемчужные округлила насмешливо:
– Во, молодцы! Так и знала – сидят уже, пьянствуют.
Схватив кружку браги, Павел тут же ринулся к жене:
– Садись, садись с нами, роднуля! На-кось, выпей с баньки.
Ирчембе-оглан тоже приветствовал:
– С легким паром, Полина-хатун. А мы тут уж тебя заждалися – все важные дела решаем.
– Уж вижу, какие важные…
Боярышня долго уговаривать себя не заставила, махнула девкам сенным – чтоб по своим делам шли – уселась рядом с мужем на лавку, кваску хлебнула, прищурилась:
– Ну, пока нет никого, скажите – про Малинку-несчастную говаривали? Ну, ту, что на меня похожа?
Бражники удивленно переглянулись.
– Вот! – уважительно молвил Ирчембе-оглан. – Я всегда знал, что у моего друга Павла жена – очень умная. Сразу сообразила всё!
– Ну, не так чтоб очень уж сразу, – устроившись поудобнее, Полинка обвела глазами стол. – Оп! Лопушиный-то студень зачем вам? Как бы не пронесло потом.
– Не пронесет! – довольно расхохотался Ремезов. – Зато он от похмелья помогает добре.
– С утра поглядим, – усмехнулась боярышня. – Тогда же и списки составим. Тех, кто хоть куда-то с вотчины уходил-ездил. Не с давних пор – с начала лета хотя бы.
Сотник восхищенно присвистнул:
– Ага! И я о том же – кто-то куда-то ездил, ходил – где-то со вражинами встретился, получил посулы…
– А, может, и не посулы, – согласно кивнула Полинка. – Может, и серебришка кто отвалил. Телятников-змеина на такие штуки горазд! Правда, скуповат, много от него ни один лиходей не дождется.
Павел повернул голову:
– Это ты к чему?
– К тому, что среди зажиточных смердов нечего и искать. Холопов смотреть, а лучше – закупов. Им-то – прямая выгода где-нибудь что-нибудь урвать.

Со списком начали поутру, и вовсе не с закупов, а, окромя зажиточных смердов – со всех. Не особо-то и много оказалось тех, кто с начала лета куда-то с вотчины выбирался, не считая пастбищ да выселок. Что и понятно – в средние века путешествовали почти одни купцы, бродяги паломники да лихие люди – наемнички-разбойнчки навроде Митохи. Все остальные, а крестьяне – в особенности – почти безвылазно по своим деревням проживали, «этот свет» и «вся землица» у них за дальним лугом заканчивались, на ярмарку в ближнее село съездить – уже событие, годами вспоминаемое, а уж Смоленск – тот вообще на краю света стоит, что же касаемо иных городов и стран, то представление о том если и имелось – то самое смутное, на уровне собакоголовых людей и прочих страхолюдных монстров. Потому-то список подозреваемых коротким вышел.
– Онисим Дышло, закуп, – щуря карие, блестящие, словно у увидавшего чужую лошадь цыгана, глаза, старательно выводил буквицы признанный в вотчине грамотей Демьянко Умник.
Надо сказать, парню пошло только пятнадцатое лето, однако прозвище свое отрок вполне оправдывал, за что и привлекался боярином для исполнения самых важных, требующих недюжинных размышлений дел.
– Онисим… езживал на Иванов день к зареченским смолокурам за дегтем, путь не близкий, но Онисим за день управился…
– Купа велика ль у Онисима? – хлебнув из принесенного тиуном кувшинца кваску, поинтересовался Ремезов.
– Да с полсорока кун будет, – уверенно отозвался Демьян. – Нескоро отдаст.
Павел машинально кивнул:
– Угу, угу, давай, кто там дальше?
– Иван Хоргосл, смерд не из богатых, на Никиту Гусятника, телегу на усадьбе твоей, господине, испросив, подался за глиной. За телегу обещался дюжину гусиных яиц – до сих пор не отдал, думаю, поторопить надоть.
– Обождем пока торопить, – поглядев в окно, отмахнулся Ремезов. – Сперва приглядимся… О! И дружок мой, Ирчембе, проснулся – сюда идет. Самое время!
Потерев руки, молодой человек оглянулся к наполовину распахнутой двери, той, что вела из светлицы в опочивальню, и громко позвал:
– Полина Михайловна, ты проснулась ли? А то снова скажешь, что тебя не дождались, не позвали. Вот – зову! Мы тут с Демьянкой сидим, а вот и Ирчембе идет, слышишь, стучит по крыльцу сапогами?
– Да слышу.
Боярышня вышла из опочивальни, красивая, как ласковое весеннее солнышко: стройненькая, легкая, с не очень-то большой (не по местным канонам!) грудью и туго стянутой узеньким золоченым ремешком талией. Длинное, с тяжелым ромейским узорочьем, платье из тонкой, василькового цвета, шерсти, оплечье из сияющего жемчуга, серебряные браслетики, лебединая шея… ах, оголить бы эту шейку, да и плечики сахарные, на взгляд Павла, тогда б боярышня куда как лучше, или уж, по крайней мере, сексуальней, смотрелась, хотя и так ничего себе. Ну, не могла просто позволить замужняя добропорядочная дама (да и девка тоже) плечики оголять, да разрез на груди сделать – нечистая сила вмиг туда заберется, от того – ворот под подбородок, оплечья, гривны шейные. Одну лишь вольность позволяла себе Полинка – волосы цвета воронова крыла, с отливом – ни от кого не прятала, лишь лентой широкой повязывала, а то и вообще – ремешком тоненьким. По местным меркам – почти голая на люди выходила, н-да-а-а…
– Здрава будь, боярыня-матушка! – вскочив с лавки, бодро поклонился Демьянко, давно уже переведенный из холопов в рядовичи, чем сильно гордился и втайне мечтал когда-нибудь пробиться в тиуны.
А ведь пробился бы! Коли б поменьше совести было.
– Здрав и ты будь, Демьян, – улыбнулась боярышня. – Сколь раз говорила – матушкой меня не зови, ведь не старая!
– Прости, ма… боярыня-госпожа.
Тут вошел и Ирчембе-оглан, с похмелья ничуть не помятый, а, наоборот, выглядевший вполне шикарно и даже можно сказать – изысканно, с неким степным – небрежно заткнутая за широкий шелковый пояс плеть – шармом. Этакий обаятельный – подкрученные усики, бородка, волосы с рыжиной – господин, гроза девкам. Правда, сотник все же был женат, имея в степи трех жен, каждая из которых, судя по его кратким рассказам, волчица была та еще! Может, оттого-то Ирчембе-оглан дома в гэре-юрте сидеть не любил, а все с различными поручениями ездил. Вот как сейчас.

– Ослоп Угрев, – покусывая нижнюю губу, продолжал Демьян. – Изгой с выселок, лапти хорошо плетет – на загляденье. Тем и живет. Тут у нас парень один с выселок на усадьбе – по кузнецким делам, так говорит – на Исакия Змеиного хаживал Ослопче за лыком. Далеко хаживал, утром раненько ушел, а вернулся за полночь – собаки по выселкам всем брехали. Потом сказывал всем, что на дальнее заручевье ходил – там, мол, лыко лучше.
– Ну, на дальнем заручевье вообще никого никогда не бывает… окромя змей! – усмехнулся Павел.
А сотник покачал головой:
– Исакий-Исакий – выползает из нор гад всякий. Так ведь у вас говорят, да?
– Так, так, – охотно подтвердил Демьянко. – А еще говорят, будто в этот день ползут змеи скопом на змеиные свои свадьбы, а если укусит змея в тот день, так не один волхв не заговорит от смерти.
– Да, о волхве, – встрепенулась Полинка. – Провор не прибегал, не докладывал? Что там за волхв в Заглодове объявился?
– Не, не прибегал еще, – Умник задумчиво взъерошил затылок.
– Как прибежит, пусть за всеми потихоньку посмотрит, поспрошает, – тихо промолвила боярышня. – Сроку ему – три дня, за это время успеть можно. Демьянко, окромя тех троих, кто еще куда хаживал?
– Есть еще двое, об них сейчас скажу. Остальные – нет, все на местах были.
– Ну, вот. Не так и много Провору работы.
Павел (как, впрочем, и Ирчембе-оглан) в этом смысле были вполне согласны с Полиной: неприметный, с ногами в цыпках, отрок, каких в каждой деревне по пучку пятак, мог сейчас разузнать гораздо больше, нежели, скажем, кто-нибудь из взрослых или хотя бы тот же Демьянко Умник – тот больно уж был известен, шутка ли – самого батюшки-боярина почти что тиун!

Увы, Провор узнал немного. Правда, омут, у которого Малинку убили, нашел, и кусточки примятые – видать, там стрелок и сидел, однако же о волхве ничего нового узнать не удалось, кроме того, что видали его в лесу у Заглодова еще трое малых ребят – ну так, про то, что чужой волхв по тамошним борам бродил, и без того уже известно было. О выезжавших по своим делам крестьянах – за дегтем, глиной да за лыком – тоже мало что можно было, выражаясь словами «старой» Полины Михайловны – «подшить к делу». Ну, ездили – Ослоп Угреев за лыком пешком ходил – и что? Деготь привезли, глину тоже. И лыка Ослопа к себе на выселки много принес, было из чего плести лапти, спрос большой имелся – пары лаптей едва-едва на неделю хватало.
– Спрос-то большой, – украдкой поглядевшись в серебряное зеркальце, тихо промолвила боярышня. – Да только не летом! Летось почти все босиком ходят – чего зазря лапти снашивать?
Павел почесал подбородок:
– Так он, может, на зиму запасся? Или к осени, к праздникам? Тогда-то уж у него все лапти раскупят.
– То так, – подумав, согласилась Полина. – Правду сказать, меня больше волхв занимает. Как это так – не видал его почти никто? А вдруг это он людишек наших смущал, подбивал на злодейство?
Потянувшись на ложе, Ремезов смачно зевнул, щурясь от бьющего в оконце солнышка:
– Говорили мы с Ирчембе о том. Я и Демьянку и Провора расспрашивал – никто нигде волхва того не видал. Ну, кроме как у Заглодова, перед пожаром. Был бы волхв раньше – мы знали бы.
– Согласна с тобой, – задумчиво кивнула боярышня. – К пожару волхв припожаловал. И смердом заглодовских он убил, и лес подожженный – его рук дело. Сотворил злодейство – и исчез, сгинул. Видать, дорожку болотную добре ведал.
Полина выгнулась, поправила смявшуюся на плече рубашку – белую, льняную. Потом, гребень с лавки взяв, волосы расчесала, сама, без всяких девок сенных. Причесывалась да вслух рассуждала, думала:
– Сдается мне, волхв тот и раньше еще приходил, да мы не знали.
– Да знали бы, любая!
Павел все же настаивал на своем, ибо был убежден в том, что чужой человек незамеченным бы не остался – не так уж и велика вотчина, не столь уж много людей, каждый чужак на виду. Леса кругом, правда… да ведь это только так кажется, что в чаще да в урочищах укрыться можно. В лесах – охотники, а у тех глаз востер – не самого волхва, так следы приметили бы, доложили.
– Так он мог на наши землицы и не заходить, где-нибудь за болотами таился, ждал…
– Вот я и говорю – кто из наших по чужим краям рыскал, те первые на подозренье!
– Видать, так… – положив гребень, Полинка пристально взглянула на мужа. – Ты что так смотришь-то?
– Как – так? – подвинувшись на ложе, молодой человек дотянулся до юной своей супруги, погладил под длинной рубахой колено.
Боярышня закусила губу, сдвинула брови будто бы в строгости, а на самом-то деле вовсе наоборот:
– Да так… как кот на сметану.
– А ты что рубаху-то надела? – негромко спросил Павел.
– Что же мне – голышом на лавке сидеть?
– Конечно! Чего тебе стесняться-то, краса моя?
Боярин ужа уселся рядом на лавку, обняв, притянул к себе женушку, поцеловал в губы…
– Тихо ты… – прикрыв очи, прошептала Полинка. – Вдруг, как в прошлый раз, да заглянет кто-нибудь?
– Да не заглянет…
Молодой человек уже дышал, словно загнанная лошадь, пламя нешуточной страсти охватило его, зажгло до дрожи все тело и тут же перекинулось на боярышню. И та вспыхнула…
– Ты бы хоть дверь на засовец закрыл.
– Сейчас…
Павел бросился к двери, быстро задвинув засов, а когда обернулся, боярышня уже ждала его на ложе. Нагая…

Ближе к вечеру Павел да Ирчембе-оглан с парой его самых верных воинов затаились в густом ракитнике близ того самого омута, о котором говорил Провор. Где Малинку… Сидели тихонько, явились неприметно, пешими – ждали. Сами пока не знали, кого… кого-нибудь из тех, кому кое о чем узнать дали, услышать позволили, вроде бы как невзначай. Может, конечно, и пустышку тянули – кто знает? Однако азарт в глазах у всех сверкал нешуточно.
Ирчембе-оглан, прищурясь, посмотрел на небо, затем оглянулся, зашептал:
– Павел, друже, ты на кого больше думаешь?
Ремезов согнал со лба слепня:
– Не знаю я.
– А все-таки? Ставлю дюжину «белок» против… гм… двух – это Онисим Дышло.
– С чего ты взял-то? – удивленно промолвил Павел.
– Ему больше всех серебришка надо!
– Серебришко всем надо – кто же откажется?
– И все ж таки…
Рядом, в лесочке, вдруг закуковала кукушка – сидевшие в засаде воины враз напряглись, приготовились… Павел нарочно не взял своих – все ж страда, каждый человек ценен. Впрочем, не только поэтому людей верных в засаду не пригласил – чтоб никто ничего, чтоб не спугнуть, чтоб… Дружинники – люди приметные, видные – одного не будет, другого, третьего – быстро слухи пойдут, докатятся и до того, до кого бы не надобно. Поэтому не рисковал молодой заболотский боярин – решил пришельцами обойтись, уж про тех-то никому никакого дела не было.
Покуковала кукушечка, и – как обычно, резко – голос свой оборвала. Павел молча кивнул сотнику, и тот, приложив ладонь к губам, засвистал малиновкой, ловко так вышло, ни за что от настоящей птицы не отличишь!
Ремезов осторожно отвел от лица ветку, выглянул:
– Ну, где же, где?
– Что, не идет, что ли? – тревожно оглянулся степняк.
– Да нет… Ага! Ну, наконец-то.

Чуть выше по течению, на берегу, как раз напротив омутка, появилась хрупая девичья фигурка. Стройненькая, высокая, в длинном синем платье без рукавов, а нижняя рубаха – белая, льняная, с узорами вышитыми. Волосы темные ленточкой цветной стянуты.
Подошла дева-краса к речке, в траву, меж ромашек, уселась – разулася, поднялась, да, подняв подол – в воду.
Ремезов нервно кусал губу: ну, где же злодей, где же? А ну, как вот сейчас… стрелою…
Да нет! Не должен бы успеть, ну, никак – на то и засада.
Девушка между тем потянулась, выпустив, подол замочила… И тут вдруг послышался характерный, такой знакомый Павлу, свист. Свист выпущенной стрелы – ой, до чего же звук мерзкий!
Черт!
Боярин дернулся – как же так? Как же допустили? Как…
Хрупая фигурка, поймав грудью стрелу, упала в реку, поднимая хрустальные, радугой играющие на солнце брызги… Падала – как показалось Ремезову – долго, медленно-медленно… или это просто так растянулось время…
А за это время много чего случилось!
Миг – и Павел уже был на ногах, бросился к реке, выхватив саблю. Позади рванул сотник, закричал:
– С того берега бьет, собака!
Двое монгольских воинов тоже вскинулись, дернули луки… снова засвистели стрелы – одна, вторая, третья…
С того берега больше никто не стрелял… правда, послышалось лошадиное ржание.
– Поймаем! – повернувшись, успокоил Ирчембе.
И тут же заливисто свистнул – чего уж теперь было таиться-то?
– Никуда он от нас, друже боярин, не денется! Мои всадники его в клещи возьмут – поймают.
– Хорошо, коли так…
– Сделаем! А ты глянь, что с парнем?

Сотник тут же исчез, слышно было, как заржали невдалеке кони, и что-то закричав, монголы бросились к броду…
А Ремезов, взмутив сапогами песок, вытащил из воды тело:
– Ну, как ты, Демьян?
Одетый в женское платье парнишка открыл глаза и натянуто улыбнулся:
– Твоими молитвами, господине боярин. Я переоденусь, ладно? А то мокро все…
– Давай помогу. Садись вот тут… о-оп…
Усевшись в траву, отрок поднял руки, и Ремезов быстро стащил с него мокрое платье… и короткую – по пояс – безрукавку-кольчугу с круглым зерцалом. Стащил и присвистнул – на тощей груди Умника расплывался огромный лиловый синяк!
– Хорошее зерцало-то, – натужно улыбнулся Демьян. – Иначе б…
– Ха! – Павел участливо похлопал юношу по плечу. – А кто настоял, чтоб ты кольчужку поддел? Хоть и не должен бы злодей успеть… а вот успел-таки, пес! С того берега зашел… И как только смог-то? Там же болотина – зайти то зайдешь, да не скоро выйдешь. Ничего, сейчас словят! А ты дыши глубже, парень. Ребра-то не сломаны?
– Да вроде нет.
– Ну и славно. Вообще, хорошая из тебя вышла наживка. Издалека – ни за что от боярышни не отличишь!
Парень смущенно потупился:
– Я старался, господине боярин.

Хорошо хоть Полинка ничего не знала… хотя, верно, догадается, если уже не догадалась – умную жену обмануть трудно. Однако же уже интересно – кто же? Иван Хоргосл? Онисим Дышло? Угрев Ослоп?
Раздвинув грудью коня краснотал, на берег выехал Ирчембе-оглан, державшийся несколько напряженно… Настолько напряженно, что при взгляде на сотника Ремезов сразу понял – случилось что-то непредвиденное.
– Убили его, друже, – тихо промолвил найман. – Иди сам посмотри – кто.
– Взгляну, – Павел быстро поднялся и зашагал следом за сотником к броду, что располагался в сотне шагов выше по теченью реки.
Ярко сверкало оранжевое вечернее солнце, длинные тени деревьев тянулись через всю речку, словно гладили ее черными лапами. Рядом, на плесе, весело плескалась рыба, а чуть выше, на бережку, за кустами боярышника, лежало мертвое тело. Мосластый мужик средних лет, со спутанной бородищей. В длинной посконной рубахе, в новых лаптях. Рядом валялся лук.
– Угреев, – узнав, вымолвил Павел. – Ослоп Угреев, с выселок. Тот, что за лыком ходил.
Чуть помолчав, боярин повернулся к сотнику?
– Как же вы так, Ирчембе?
Степняк прищурился:
– Ты ж сам говорил: с этого берегу не зайти – болота.
– Да-а… выбраться отсюда не скоро.
– К тому же – это не наша стрела!
Найман протянул приятелю длинную черную стрелу:
– Сделана, правда, хорошо, но – не наша. Да, с черенком, но, смотри, как обмотана… только перья: здесь – ворон, а у всех наших – сойки. Если б не это, вполне б за нашу сошла.
– Та-ак… – сплюнув, протянул Ремезов и тут же хлопнул себя ладонью по лбу. – Черт! Забыл совсем на реке стрелу поискать. Ту, что в Демьянку…
Сотник обернулся к своим:
– Так я сейчас же велю…
– Не стоит, – устало отмахнулся боярин. – Уплыла давно та стрела, унесло теченьем.
Он снова подошел к распростертому в кустах телу, склонился, чувствуя, как дышит за спиной Ирчембе.
– В спину стреляли, – тихо сказал степняк.
Помолчал и, как Ремезов выпрямился, показал рукой:
– Думаю, во-он с той сосны. Хороший стрелок, однако.

Глава 5
Слуга двух господ

Июль – август 1243 г. Смоленск 

Неширокая речка петляла меж холмами, вилась, то сужаясь меж кручами, то разливаясь на плесах, перекатывалась, шумела разноцветными брызгами на порогах, играла серебристою рыбой, сверкала отраженным солнышком, радуясь погожему летнему деньку. На левом берегу купались ребятишки, разбегались, ныряли с мостков – то-то весело, то-то шумно! Разбежаться, оттолкнуться ногами как можно сильней, пролететь в воздухе, зависнуть на миг, словно птица и – головой вниз, в омуток, прохладный, глубокий. Потом вынырнуть, отдышаться, и – айда с сотоварищами в догонялки, до тех пор, пока губы не посинеют, да не покроется гусиною кожею тело… впрочем, долго все ж не купались, потому как страда, сенокосы – каждая пара рук на счету. Прибегут, в воду запрыгнут, поплавают немножко и…
Не шибко торопясь, вывернул из-за плеса челнок, обычная лодочка-однодревка. Сидевший на корме с веслом мужик – кряжистый, с бородищей замшелой до пояса, с руками узловатыми, сильными, словно корни, бровастый, со взглядом смурным – услыхав шум, насторожился, да, завидев отроков, повернул поскорей челнок к берегу, спрятался, укрылся под ивами да ракитами, что до самой воды кудри свои зеленые свесили. Зацепился мужичага ручищею узловатой за ветку, притянул поближе челнок… выглянул осторожненько, посмотрел, послушал, да, подумав, ожерелье с шеи рванул – знатное ожерелье, из мертвых птичьих голов, такие только волхвы-кудесники носят. Разлетелись головы мертвые по сторонам, в воду попадали – путник, видно, тому был и рад: нож широкий из-за пояса выдернул, да по бородище – откромсал наполовину, глянул в воду – плюнул да выругался премерзко – еще страшнее, чем было, стало. Почмокал губищами стариковскими… впрочем, не такой уж он был и старик, ежели хорошо приглядеться: губы, лицо смуглое, стариковские, да, а руки, а стать – еще хоть куда, еще есть силушка немереная, и ухватка с ножом управляться есть. Да что там с ножом! Зыркнув вокруг темными омутами-глазами, наклонился кудесник к днищу, поднял мощный охотничий лук – не на белку, нет, таким оленя, кабана бить, а то и медведя – снова почмокал-подумал, да со вздохом хватанул по тетиве ножичком – ох и звук же случился, словно сердце лопнуло у кабана… у тигра! Харкнул кудесник в воду, высморкался, да, размахнувшись, забросил лук в ракитник, далеко-далеко. Тут как раз и ребята с речки на луг побежали – сено, видно, косить.
Ухватился волхв за весло, выгреб на середину и снова поплыл себе челн по течению, ни быстро, ни медленно, ни далеко, ни близко – свернул за излучиной к тропке, причалил в камыши. Кудесник на берег выскочил, осмотрелся кругом, словно зверь дикий, положил у чернотала котомку, да, нож выхватив, – к челноку. Ударил в днище, потом еще раз, и еще – за три удара большую дырищу пробил, накидал в лодку камни, тут же, в камышах, притопил. Затем снова заоглядывался, прислушался, принюхался – носище рассупонил – ровно жерло у печки, ноздри диким кудлатым волосом поросли! Ничего подозрительного не заметив, уселся на корточки волхв, рассупонил котомочку, перекусил наскоро вареною щучиной, голову обсосав, в реку выбросил, да, руку в котомку засунув, вытащил огниво, осмотрел, обратно убрал, потом еще пошарил – солнышко на кольцах узорчатых заиграло, потом – на колечках, а уж напоследок… напоследок сверкнул, вспыхнул в узловатой ручище браслетик серебряный, с крестиком, да с уточками, у уточки в клюве – по шарику-солнышку. Об порты браслет потерев, прищелкнул кудесник языком, повел кустистой бровью довольно. И то дело – вещица цены немаленькой, сразу видно – не в деревенской кузне сработана. В Смоленске, а то и в Киеве или даже в Царьграде!
– А может, и в земле немецкой, – прошептал волхв и, щурясь от кинувшихся в глаза солнечных зайчиков, спрятал браслет обратно.
Завязал-засупонил, кинул котомку за плечо, да, поглядывая по сторонам, зашагал себе по тропе в сторону Смоленского шляха.

Тенистая дорожка, выбежав из перелеска на солнышко, пошла дальше лугом с медвяным клевером, с ромашками, с одуванчиками, васильками, фиалками…
Ирчембе-оглан то и дело с седла чуть не до земли свешивался – что и говорить – джигит! – каждый цветок, каждую травинку знал, показывал, словно б все эти ромашки, фиалки да колокольчики именно ему и принадлежали, либо были им лично взращены.
– Это вот, красные с белым, друг Павел – кошачьи лапки, если их в воде заварить – от многих болезней помогут. А вон там – иван-чай…
– Ну, его-то я знаю!
– А за ним, смотри-смотри, таволга! Чувствуешь, как от стеблей медом пахнет? Ах, Павел, видал бы ты, как степь-матушка красива! Сколько там цветов, трав, словно бы вниз опрокинулось небо, да так на земле и осталось бескрайней степью. Очень красивая, и во всякое время – разная. Весной, когда взрастают свежие травы – нежно-зеленая с красными озерами цветов, в начале лета – серебристая, с небесно-голубыми пятнами шалфея, в конце, когда отцветает ковыль – золотая. Ах, если б ты видел! Ничего, вот приглашу тебя в гости в свое кочевье…
– Ты прямо поэт, друг мой! – искренне поразился Ремезов, никак не ожидавший от своего старого приятеля подобных романтических откровений. – Не увлеклись мы с тобой цветами? Гонец-то во-он уже где!
– Догоним.
Гонец – молодой светловолосый парень с двумя дюжими слугами, такой же, как и Павел, отпрыск знатного, но небогатого боярского рода – уехал уже на своем пегом коне далеко вперед, почти скрылся за поворотам, у сосняка… Впрочем, друзья нагнали его быстро, взбив лошадиными копытами желтую дорожную пыль. Ехали весело – сотник со свитой, да Ремезов со своей верной дружиною. Многих, правда, не взял – страда. Прихватил Митоху-наемника, да плечистого оруженосца Неждана, да Микифора с Нежилой. Князь смоленский Всеволод так через гонца и наказал – явиться с малыми силами. Ненадолго, дня на два-три всего-то.
Отплевываясь от пыли, Павел догнал приятеля:
– Эй, Ирчембе, а ты откуда узнал про гонца-то?
– Да уж – узнал, – повернувшись, приосанился тот. – Я ж тебе сразу сказал, что пришлет князь посланца.
Ремезов хмыкнул:
– Много ты чего знаешь, друже. Думаю, гораздо больше, чем говоришь.
– Приятно слышать такие слова! – широко улыбнулся степняк. – Значит – не зря на свете живу, значит, есть еще от меня польза. Ну! Держи спину бодрей, дружище!
– Знаешь, что-то мне неспокойно, – вытирая с губ пыль, признался Павел. – Как подумаю, что тот упырь, что чуть было Полинку мою не убил, где-то рядом ходит…
– Не думаю, чтоб рядом, – сотник покусал травинку. – Наверняка сбежал уже твой упырь… сам же сказал – челнок ваш украли.
– Челнок-то и мальчишки сдуру могли затопить. Теперь когда еще признаются. Окулко-кат, правда, обещался дознание провести.
– Христородица ему в помощь!
– И нам.
– И нам, верно говоришь, друже.
Согласно кивнув, степняк хлестнул коня плетью – вмиг умчавшись вперед, к соснам. Следом за Ирчембе рвануло и все его молчаливое воинство, снова вздыбив за собой пыль, сквозь которую пришлось пробираться Павлу. Вот ведь, попал же! Тьфу!
– Ты что плюешься-то, друг мой?
Повернувшись в седле, сотник ожидал у сосен.
– Не очень-то приятно, когда пыль на зубах скрипит, – подъехав, честно признался Ремезов. – Ты, друже, не мог бы как-нибудь поспокойней ехать?
– Пыль, говоришь, на зубах? Что ж, в походе бывает, – Ирчембе-оглан вдруг приложил руку ко лбу, закрывая глаза от солнца, и продолжал уже куда как более напористо: – А что это там блестит, видишь?
– Да где же? – оглянулся боярин. – А! Вижу. Чай, речка!
– Вот и выкупаемся, устроим привал, – довольно подмигнул Ирчембе. – На том берегу, во-он, косами машут…
– Скажи своим людям, чтоб косарей не хватали, – на всякий случай предупредил молодой человек.
Сотник тут же приложил руку к груди:
– Не схватят, о чем разговор? Нешто мы князю вашему дурных дел прибавим?
– Ну, тогда поехали. Выкупаемся… Да! Гонца-то надо позвать… Эй, эй, Иван Елистратович!
Проскакав наметом вниз, к реке, всадники спешились, да, пустив лошадей пастись, бросились в прохладную воду…
– Вот оно, блаженство-то! – вынырнув, выкрикнул Павел.
Гонец Иван, Елистрата-боярина сын, с ним согласился:
– То верно.
Поддакнул и Ирчембе-оглан:
– И я с детства воду люблю. Помнится, когда еще совсем малым был, едва не утонул в неглубокой речке.
– Иди ты! – удивился Иван. – А говаривали, будто вы, мунгалы, вообще никогда не моетесь.
– Есть и такие, – согласился степняк. – Язычники. Считают, что в воде боги живут – и их обижать никак нельзя, грязь смывать – оскорбленье! Но я-то не язычник – христианин, как и все мои люди.
– Да я раньше еще по кресту у тебя на шее заметил, – хохотнув, гонец с головой погрузился в воду.
Ремезов тоже нырнул, поплыл саженками, да тут вдруг услыхал крик:
– Боярин-батюшко, глянь-ко!
На мели, в песочке, стоял оруженосец Неждан и что-то показывал на ладони. Любопытствуя, Павел, а за ним и сотник с гонцом подплыли, выскочили из речки.
– Ну, что у тебя тут?
– Да вот…
На широкой ладони парня белели мертвые птичьи головы.
Ремезов повел плечом:
– И что с того?
– Да тут и бечевка, за кусты зацепилась…
Помимо своего богатырского вида, Неждан еще отличался весьма острым умом, за что его и ценил молодой заболотский боярин. Ценил и к словам парня прислушивался – тот зря не болтал.
– Думаешь…
– Мыслю, не ожерелье ли это кудесника?
– Тогда надо челнок поискать, – подсказал Ирчембе.
– Что ж, господине, поищем. Сейчас пошарим у бережков, да в кустах.

Челнока не нашли, как ни шарились, да и некогда, честно говоря, было – пора и честь знать. Выкупались, отдохнули, перекусили малость ушицей – теперь и поспешать. Князя ждать заставлять – нехорошее дело.
– Челнока не нашли, боярин, – со вздохом доложил Неждан. – Зато нашли – вот… – он протянул какую-то палку… – Охотничий лук!
– Знатный какой! – Ирчмбе-оглан тут же и восхитился. – С такого лука – оленя да вепря бить! Не всякий в полную силу натянет.
Оруженосец вскинул глаза:
– Не из этого ли самого лука…
– Очень может быть! – резко оборвал Павел. – Ну да точно не скажет никто. Неждан, лук прибери – сгодится.
– Знамо, сгодится, – согласился парень. – Нешто такой добрый лук выкинем? Как тот… прежний его хозяин.
– Вот-вот, – Ремезов покивал, одеваясь. – Любопытно, зачем от него владелец избавился?
– А чтоб вниманья не привлекал. Видать, владелец-то его не из дружины, и не как боярин одет… а как странник. А зачем страннику такой лук? Подозрительно!
– Умный ты, Неждане, – усевшись в седло, Павел похлопал оруженосца по плечу. – Точно – странник. То есть – под видом странника.
– Тогда он к смоленскому шляху выйдет, куда и мы, – убежденно продолжил Неждан. – Или – уже вышел. Рекою добрался, и там же челнок краденый притопил. Мы в камышах там пошарим, боярин?
Ремезов махнул рукой:
– Давай. Только поспешайте уже.
– Да мы враз!

Челнок они все же отыскали, упорные, вот уж, поистине – кто ищет, тот всегда найдет. Тот самый оказался челнок, краденый. Лежал теперь на дне с пробитым днищем, тяжелыми камнями придавленный, хорошо, не шибко-то глубоко – видно. И – как раз напротив той тропки, что к Смоленскому шляху вела. Сказать по правде, Павла находка обрадовала – по всему выходило, некий гнусный злодей, так и не вычисленный, не пойманный, из вотчины заболотней в иные края подался. В Смоленск стольный вестимо! Ну и славно, что так, на душе спокойней.

Смоленск показался уже к вечеру, еще на подходе, у Смядыни, угрюмо рея громадой Борисоглебского монастыря, где как раз благовестили к вечерне. Колокольный звон раздавался и в городе, чем, ко всеобщему удивлению, откровенно наслаждался сотник Ирчембе-оглан. Ну, вот примерно так же, как и степными травами.
– Слышишь, слышишь, друже? Вот это вот, с хрипотцою – бомм-бомм – то в соборе на детинце звонят. А вот – чуть тоном повыше, поизящнее – это на Воскресенской церкви. Вон она – высоко, на круче стоит – оттого и звук сюда идет чистый. А вот, слышно уже – на торгу колокольцы забили. Малиновый такой звон, чистый – то Иван Богослов, выше тоном, басовитее – в Пятнице на Торгу, а с ней – сюда слышно – Николы Полутелого колокола сливаются… Ага, ага – вот словно сосульки весною закапали – дзинь-дзинь, дзинь-дзинь… То Никита Хромой, звонарь Кирилловской церкви, старается. Ах, до чего ж приятно душе!
Павел только головой качал – вот так степняк! Ишь ты… и оттуда все знает-то? Хм… откуда. Профессия такая – Ирчембе-оглан нынче Штирлицем у Субэдея работал.
Даже Иван Елистратов, гонец, заценил:
– А ты, господине мурзич, видать, живал в Смоленске-то?
– Живал, живал, – охотно согласился найман. – Считай, почти всю зиму провел при дворе Всеволода Мстиславича князя. Во все церкви ходил, колокола слушал.
Под малиновый колокольный звон в последних лучах закатного солнца и въехала в славный город Смоленск вся процессия – Павел с малой дружиной, гонец с охраною да монгольский сотник Ирчембе-оглан со своими людьми. Въехали чинно, сразу в детинец не подались, заночевали на посаде, у торговой гавани, на постоялом дворе на низеньком берегу неширокой речки Чуриловки. Ярмарка осенняя еще не началась, в людской пустовато было – места всем хватило всем. Оглановы найманы, правда, под крышу не пошли, расположились во дворе, под звездами – по-степному. Проснулись все, как и подобает, рано – с рассветом.

Первые лучики солнца, еще не жаркие, трепетные и нежные, как взгляд юной девы, зажгли золотым пожаром кресты церквей: Иван Богослова, «Немецкой божницы», Параскевы Пятницы. Длинная тень колокольни храма Николы Полутелого легла на торговую площадь, словно мечом рассекая ее надвое. А тень Кирилловской церкви, что в гавани, мачтой свалилась на покачивающиеся у мостков ладьи и рыбачьи лодки. Тихо было кругом в этот первый утренний час, впрочем, тишина держалась недолго. Вот где-то мяукнула кошка, залаял невдалеке пес, тут же подхваченный и всеми другими собаками. Запели петухи – у кого были, птицы загомонили – утки, гуси… Кто-то выругался, кто-то споткнулся, уронил медный таз – зазвенело не хуже колоколов. На посаде, над соломенными крышами изб потянулись дымы – люди готовили пищу. С утра, когда на целый день предстояла работа, нужно было хорошенько поесть, позавтракать вареною рыбой да полбою, да всем тем, что у кого есть – во множестве. А уже обед можно и половиной того перебиться, а вечером кушать вообще незачем – ведь работы все кончены, впереди только сон. Все это, правда, касалось лишь бедняков, хотя в те времена мало кто вообще наедался вдоволь. Нет, бывало, конечно – по большим праздникам, когда жрали (другое слово тут вряд ли уместно) так, что все обратно валилось… и все равно ели, ели, если – было бы что. Не думать о хлебе насущном могли себе позволить лишь очень немногие. Правда, сейчас, летом, в этом смысле было полегче – грибы-ягоды-орехи да рыбы в реке – век не выловить, вся как на подбор крупная, сытная: сиги, осетры, форель…. с руку – это мелочь, таких обычно обратно в речку выбрасывали – дорасти, а всяких там щук да окуней никто и за рыбу-то не считал. Летом рыбой и перебивались, осенью посложнее было – клевало плохо, а сети… за сети князю сперва заплати.
На пыльные улицы первыми выпорхнули подростки с удочками, весело перекликиваясь, помчались вниз, к реке. Следом потянулись крестьяне – у многих имелась в пригороде землица, большинство же – смерды – арендовали участки у князя, за что платили оброк и несли повинности: ремонтировали дороги, строили мосты, занимались извозом… ну и все такое прочее, по мере княжьей надобности.
А вот снова залаяли псы – злые, сторожевые, лохматые – защелкали выстрелами кнуты, замычали коровушки – то пастухи, собрав доверенных им телок, погнали стадо на выгон. На лодейках, у пристани, тоже проснулись, забегали, разложили на бережку костерки. Потянулся народ и на торговую площадь – купцы с мелким товаром, крестьяне с посада – репа, редиска, лук – что у кого уже уродилось, то и на продажу несли. Кто и молочко в крынках выставил – парное, первого удоя, а кто – тащил уже с реки только что выловленную рыбку.
За обжорными рядами засуетились гости-купцы – кузнечный товар выставляли, да сукно немецкое, бухарский аксамит, ромейские паволоки, шелк. Блюда златые-серебряные – больно глазам – на солнце сверкали, рядом – оружье, самоцветами да жемчугами усыпанное – находились и на такой товар покупатели, правда, немного. Князь, да гриди его, да бояре, да дружинники – кому подфартило. Пришли, прискакали на лошадях из детинца – в те времена все поднимались с солнышком, даже князья и бояре. Пошел уже шум – смотрели товар, торговались азартно, со слюною, с киданием оземь шапок, с клятвами. До мордобития, правда, дело не доходило – за тем княжьи воины строго следили, пресекали на раз. В бороду кто кому вцепился – ладно, а вот ежели в морду заехал – виру плати! Хотя многих это отнюдь не удерживало…
– Э! Махоня, пес худой, ты мне че продал-то?
– Цо? Да ни цо! Товарец хороший, доборый.
Это новгородцы – они все «цокали», да тянули о-а, лишние гласные добавляя – такой уж, свой, говор… как и у иных. И смолян да полочан – польских да немецких слов много, у владимирцев, черниговцев, рязанцев – половецких, да уже и татарских…
– Ты не цокай, Махоня, харя гнилая! Это что – баклажка?
– Баклазка, баклазка – оцень доборая, оцень!
– А дырка то у нее – вона! Все пиво вчерась вытекло, ах ты ж хмырь!
Удар! Покупатель – дюжий мужик, бородища черная, руки – грабли! Махнул в морду – рыжий плюгавенький новгородец так и покатился, завыл…
– Ай, люди доборые, убивают!
Выл, правда, недолго – улучив момент, живенько на ноги вскочил, да – ка-ак заедет чернобородому в уху! Тот так и сел. Глазами захлопал удивленно, кулачищи сжал… А гость-то торговый – уже с кистенем! И ухмылка такая…. Разбойничья, а серьга с жемчужиной крупной золотом в ухе горит.
– Все вы, новгородцы – разбойники-тати!
– Это кто есцо разбойник? Сцас поглядим!
Сверкнул зубом купец, махнул кистеньком – примеривался… Тут бы и драка – не на жизнь, а на смерть, да только предупредили соседи-купцы, люди добрые:
– Эй, эй, парни – хватит уже. Виру платить хотите? Вона вои-то – сюда уж идут.
Тут же оба буяна – и покупатель, и продавец – при виде дружинников обнялися, ровно братья родные. Заулыбались:
– Доброго здравьичка, вои славные.
– И вам не хворать. Что за шум тут?
– Да так, расспорились цуть.
– А мы глядим – драка.
– Цто вы, цто вы! Какая ж тут драка, так… Давай-ка, друже, я тебе баклазку на новую обменяю. Эту уж потом подлатаю, продам.
– Давай… ото так, давно бы…
На том и разошлись. Дружинники к «обжорным» рядам пошли – там тоже буянов хватало, рыжий новгородец Махоня за свой рядок встал, а довольный бородач с новой баклажкою быстренько зашагал под гору, где корчмы. За пивом, должно быть.
Махоня, прищурив глаз, осмотрел баклажечку, на ладони подкинул:
– Цто з, поцинить мозно.
Улыбнулся – а чего не улыбаться-то; вчера две «белки» с бородача за баклажку взял, а цены-то ей нет и четверти!
– Поциним.
– Эй, господине хороший…
Положив баклагу, купец повернул голову, посмотрев на только что подошедшего мужика, по виду, как есть разбойного – кудлатого, кряжистого, словно старый пень. Руки узловатые, сильные, бородища обрезанная, косая, а взгляд – как у конокрада-половца.
– Тебе цего, дядя? Баклазку купить хоцес? Купи.
– Мне б брадобрея-цирюльника.
– А! Вона, за «обзорниками» бородобреи, – Махоня показал рукой. – Туда и иди. Возьмут недорого, обстригут славно.
– Ну, ин ладность, пойду. Благодарствую, человече добрый.
Кивнув, кряжистый мужичага – сразу и не скажешь – молодой или старик? – ходко направился к брадобреям. Обошел «обжорные» ряды, да под дерево:
– Кто тут стригаль?
Сутулый цирюльник поклацал ножницами:
– А садись вон, на пень, человече. Обстрижем. Чем платить будешь?
– А вот…
Блеснули на узловатой ладони две зеленые бусинки. Блеснули – и исчезли, тут же их брадобрей и забрал, заулыбался:
– Не сомневайся, мил человек, все, как надо, сладим.
– Ну-ну.
Действовал брадобрей умело, быстро – в один миг на голову клиенту подходящий горшок нахлобучил, прошелся по космам ножницами, горшок снял – любо-дорого посмотреть! Потом за бороду взялся – подстриг, подкруглил… усмехнулся весело:
– Ну, вот, господине – теперь совсем на человека похож. А то был, как волхв из лесной чащи.
– Ты языком-то не болтай!
– На вот, мил человек, в зеркальце посмотрись!
Со всей возможной любезностью цирюльник схватил прислоненный к дереву полированный медный таз:
– А ну-ка?
Клиент почмокал губищами – смотрел на него с таза какой-то непонятный силуэт: то ли арап, то ли вообще – корова, только что без рогов… но, в общем, вполне даже ничего, красиво.
Ухмыльнулся кудесник довольно, котомочку на плечо закинул, дальше пошел. Теперь уже и почти совсем на человека похож – благообразный, подстриженный… Только вот морда – разбойничья, ну, так морду-то куда денешь?
Пошатался по торжищу малость, по сторонам пооглядывался да затопал к Кирилловской церкви. В храм, правда, не зашел, варнак, даже лба не перекрестил, а сразу спустился к реке, не к самой пристани, а чуть в сторонку прошел, где, за ивами да смородиной, отроки-подростки рыбку удили. Долго кудесник не думал – сгреб за шиворот крайнего:
– Анкудина Петра Ремеза сына лодейку знаешь?
– Анкудина? – парнишка похлопал ресницами. – А! Того, что медом торгует?
– Его.
– Знаю.
– Беги. Скажи пусть приказчик придет. Убой его тут дожидается. Так и передай – Убой. Приведешь – награду получишь.
– О! Это мы враз!
Обрадованный отрок со всех ног помчался на пристань, так, что только пятки сверкали.
Убой посмотрел ему вслед, хмыкнул злобно. Он и вообще недобрый человек был, но хитрый весьма и, несмотря на весь свой замшелый облик, очень даже не дурак. Убой – это прозвище, от слова – бить, ударить – на самом-то деле звали человечину Сом. Сом Калины Харина сын… Правда, имя свое настоящее Сом давно уж забыл, так вот, на кличку Убой откликался. Да то и за дело. Кстати, одно время он и волхвовал как-то, кудесничал на полном серьезе.
Позади зашуршали кусты, Убой резко оглянулся, словно почуявший охотников волк. Из-за кустов вышли двое – давешний отрок-рыбак и желтолицый, небольшого росточка, плюгавец, припадающий на левую ногу, отчего бок его казался каким-то кривым.
– Ой, Убоюшко, – сразу заголосил кривобокий. – Здрав будь.
– И ты будь здоров, Олекса-тиун. Не ждал, небось?
– Господине… – помявшись с ноги на ногу, напомнил о себе отрок. – Ты ж мне награду обещал.
– Награду?! – Убой посмотрел на него, как смотрит кухонная девка на рыбу, которую начинает разделывать, ухмыльнулся. – В ухо хошь?
– Не-а, – обалдел парнишка.
– Ну, тогда, значит, и не получишь. Вот тебе и награда! Хо-хо-хо!
Убой гулко захохотал, видать, сам радовался своей шутке. Недавно подстриженная бородища его заколыхалась, на толстой шее забилась жила, вот-вот, казалось, готовая взорваться и брызнуть худой черно-бурой кровью, какую те же цирюльники обычно выдавливают из фурункулов-чирьев.
С испугом посмотрев на волхва, юный рыбачок счел за лучшее как можно быстрее ретироваться. Убег, не дожидаясь обещанной награды… которую, вообще-то, и получил – в морду же ему не дали! А ведь могли бы – запросто.
– Да что ты ржешь-то, как лошадь, – недовольно бросил кривобокий Олекса-тиун. – Давай уж, Убоище, сказывай, чего хочешь? Не зря ведь пришел.
– Ой, не зря, – прищурившись, с угрозой в голове протянул Убой. – Ой, не зря, Олексушка…
– Но-но! – тиун опасливо отодвинулся. – Ты на меня глазами-то своим не зыркай. Не зыркай, сказал!
– Анкудине Петрович ничего для меня не передавал? – с усмешкой осведомился кудесник. – Обещал ведь заплатить, а?
– А за что тебе платить-то? – кривобокий тиун презрительно скривил губы. – Ты что такого сделал-то? Что, заболотский Павлуха в чужую землю сбежал, князя своего предав? Не сбежал, здоров и весел.
– Дак я ж говорил – убить и…
– Убить, дурачина, дело нехитрое, – наставительно перебил Олекса. – Дело-то не в Павлухе, а в землях. Тут все по-хитрому надо сладить.
– Знамо, по-хитрому, – спрятав усмешку, Убой хмуро кивнул. – Мельницу я ему спортил – теперь нескоро наладят, лес пожег… да все, как ты сказал, похитрее оставил – на татар свалил.
– А вот это молодец! – похвалил тиун. – Вот это славно. Славно, но – маловато.
– Подожди, – хмыкнув, пообещал волхв. – То ли еще будет-то! Только бы заплатили…
– Заплатим, у Анкудина с Питиримом серебра хватит, – Олекса хитровато прищурился, отчего стал напоминать какого-то древнего китайского бога – такой же худой, узкоглазый, желтый. – Только – дело сперва. Но… на жисть подкинем. На вот пока…
Оглядевшись по сторонам, тиун вытащил из поясной сумы несколько больших золотых монет.
– Ромейские солиды, старые еще… ишь, как блестят! На вот тебе три…
– А не мало – три-то?
– Покуда и того хватит. А вот Павлуху с землицы сгонишь да ославишь – во много раз больше получишь, как с Анкудином и договаривались.
Выдав волхву деньги, тиун попрощался и, припадая на левую ногу, зашагал к пристани.
Убой посмотрел ему вслед и сплюнул:
– Вот ведь жадоба! Ин ладно, поглядим, чтой-то другой даст.
Еще раз сплюнув, кудесник растер плевок постолом и уверенно зашагал к Кирилловской церкви. В сам храм опять же не заглянул и не перекрестился – все ж бывший волхв, язычник! – так и прошел мимо, да повернул к речке Чуриловке, к дальней, совсем уж убогой корчме, что держал Корягин Ероха – жадина, сволочь и вообще – тот еще тип, одного поля с Убоем ягодка. В корчму, правда, волхв не зашел, постоял рядом, подождал питуха – мужичонка с утра уже от хмельного шатался, видать, к Ерохе похмелиться шагал. Ероха давал и в долг, что ж, да за тот долг потом драл по три шкуры.
Дождавшись, когда страждущий подойдет ближе, кудесник, не тратя лишних слов, просто протянул на ладони бусину:
– Хошь?
Пьяница тут же закивал, захлопал часто-часто глазами.
– В корчме парень рыжий должен быть, Охряткою звать. Позови. Скажи – Убой за старой березиной ждет не дождется. Сполнишь?
– Угу, – замычав по-коровьи, питух протянул руку за бусиной.
Кудесник осклабился:
– Э, нет! Сперва сделай.
– Сполню, спроворю враз, дядечка!

Они встретились у старой березы с толстым, черным и узловатым, как руки кудесника, стволом. Убой и Охрятко – рыжий вертлявый парень, гнусный проходимец и тать, верный холоп боярина Онфима Телятникова, прозванного Битый Зад.
– Мельницу разрушил, стадо загубил, побил без числа людишек, да пожар еще, – быстро перечислил свои заслуги Убой.
Охрятко скривился, как от зубной боли:
– Главное-то, Убой, ты не сделал! Девку, стерву Полинку, не порешил.
– Ничо! Боярину своему передай – за тем дело не станет. Не счас, так после.
– За наградой-то ты сейчас пришел…
– Ну, так ведь мало ли разора причинил Павлухе? А? Пожар, мельница, стадо…
Убой сверкнул глазами с такой лютой злобой, с такой ненавистью пошевелил кустистыми своими бровями, что телятниковский верный слуга невольно попятился, упершись спиною в толстый березовый ствол:
– Ты че так смотришь-то, Убое? Не смотри-и-и-и, не смотри-и-и-и… Нешто убить меня хочешь?
– Хотел бы – давно уж убил, – несколько успокоив дрожащего от страха холопа, волхв снова потребовал денег… ну или чего-нибудь подобного, поскольку в финансовом плане творилась в те времена на Руси полная неразбериха – беличьими шкурками рассчитывались, мехами куньими, серебряными брусками-гривнами, ромейскими медяхами, бусинами – по мелочи – всякими прочими иностранными денежками – свои перестали чеканить, историки так те времена и прозвали – «безмонетный период».
– Да вот тебе… пусть пока не много, за мельницу, да за пожар – ладно…
Охрятко суетливо вытащил из-за пазухи пару серебряных подвесок-колтов, протянул их волхву и тут же перекрестился:
– Больше нет ничего. Клянуся! Хошь – проверяй.
Убой не поленился, проверил, общупал, да, ничего не найдя, хмыкнул презрительно:
– Ладноть. Пусть хоть так. Но, как девку порешу, смотри, обмануть не вздумай!
– Так то ж не я! То боярин мой, Онфиме Телятыч.
– Все, шагай давай, – развернув рыжего слугу за плечи, Убой толкнул его в спину. – Шагай. Как понадобишься – сыщу, не думай.
Простившись, Охрятко быстро зашагал обратно в корчму, на ходу часто оглядывался, так, что едва не споткнулся. Верно, опасался, не швырнул бы Убой в спину нож! А что? С язычника-волхва что угодно станется. За таким – глаз да глаз!
– Девку порешить, ага… – проводив слугу долгим подозрительным взглядом, с ухмылкой промолвил кудесник. – Как не так! Сперва – расплата, а уж потом – девка. Да и поглядим еще – больно уж сторожиться надо. У заболотского Павлухи дружина – не как у Телятыча. Молодец к молодцу! Боярыню убить, ишь ты… Убить-то недолго, да только как потом самому выбраться?
– Господине…
Чья-то шаткая тень возникла вдруг за спиною. Убой резко повернулся, выхватил из-за пояса нож… и сплюнул, увидев жалкий взгляд питуха:
– Тебе что, убогий?
– Бу-у-сину… ты ж обещал, дядечка.
– Бу-усину? – передразнил волхв. – Так подойди, что встал-то?
Пьяница поспешно подошел, протянул руку, и получил… кулачищем в ухо! Улетел, покатился прямо в речку Чуриловку, правда не захлебнулся, не утонул – наоборот, протрезвел малость. Даже вослед уходящему кудеснику погрозил кулаком, заругался:
– Что б тебе век пусто было, тать!

Глава 6
Солнце в луже

Июль – август 1243 г. Смоленск 

Сверкали на солнце высокие, вытянутыми куполами, шлемы, кольчуги переливались рыбьей чешуею, ржали лошади, покачивались в сильных руках копья, а уж как вспыхнули мечи да сабли, когда все собравшееся в детинце воинство приветствовало вышедшего на крыльцо князя!
– Князюшке нашему, Всеволоду Мстиславичу, слава! – выкрикнул старшой воевода, дородный усач Емельян Ипатыч.
Верхом на белом коне, в плаще узорчатом, небрежно поверх кольчуги накинутом, воевода выглядел храбрым воином… да в сущности таковым и был. Рядом, на вороном жеребце, гарцевал молодший князюшка Михайло Ростиславич, совсем еще с виду юный и чем-то похожий на Павла, только что лицо поглупее. На Михайле – полный монгольский доспех из узких стальных пластинок, самого Субэдея подарочек, великого полководца, что не так давно чуть было всю Европу не завоевал во исполнение старой Чингисхановой воли. И завоевал бы, коли б не обстоятельства – скончался в Каракоруме (на краю земли) верховный хан, вот и вынуждены были монголы уйти – выбирать нового.
– Слава, слава князю Смоленскому!
Дружно кричали воины, средь них – и заболотский боярин. Старый князь на крыльце стоял, довольно щурился. Ему бы кепку – ни дать ни взять – Ленин на броневике. Вождя большевиков Всеволод Мстиславич напоминал Ремезову до жути, положи князюшку смоленского в Мавзолей – и не поймешь, где Владимир Ильич, а где Всеволод Мстиславич.
Поорали воины, погарцевали, перед князем покрасовались… на том, собственно, смотр и закончился. И было ради чего собирать? Наверное, было – хитрый князь Всеволод таким образом лояльность вассалов своих проверял. Не все, далеко не все явились: Павел так и не увидал ни братьев, ни соседа – Онфима «Битого Зада» Телятникова. Что-то они не явились, совсем страх потеряли? Конечно, и сосед, и братцы вполне могли сказаться больными… сволочи! И пожар, и убийства, и покушение на боярышню – их, их рук дело! Вызнать бы поконкретнее – Телятникова или все же – братцев?

Махнув рукою дружине, Всеволод Мстиславич в сопровождении слуг поднялся по крыльцу к двери и скрылся в хоромах. За ним последовал младшой князь Михайла и ближние бояре, остальным же велено было не расходиться – князь с каждым хотел по отдельности говорить.
Чтоб гостюшки без дела не маялись, тут же, во дворе, под навесом, был накрыт стол – пиво свежее, рыба да дичь во множестве, каши, холодцы, заедки. Впрочем, это все отнюдь не для простых воинов – тех уже восвояси с детинца отправили – для бояр, своеземцев, вассалов княжеских верных.
Самолично воевода старшой Емельян Ипатыч, на крыльцо выходя, зычным голосом имена выкрикивал – честь оказывал:
– Оност, Иванов сын, Хуторский – княже тебя видеть желает!
Едва пирогом не поперхнулся Оност, вскочил, кружку с пивом на штаны опрокинув, так и метнулся в хоромы – мокрым… Ну да ничего, чуть погодя, вышел довольный, усы подкручивая – видать, хорошо с князюшкой побеседовал, хоть и недолго.
– Григорий, Тимофеев сын, с Окулокина…
Вскочил, умчался в хоромины молодой окулокинский Гришка, отстегнутую для удобства пития сабельку под скамейкой забыл… Вернулся тоже довольный.
– Гордеев сын Окунь!
– Михайло из Старых Грязей!
– Корчема Зареченский!
– Заболотский боярин Павел, Петра покойного Ремеза сын!
О! Ремезов быстро же поднялся. Наконец-то дошла очередь и до него. Что ж, побеседовать с князем, да ехать – пора уже, много в вотчине дел. И страда и… и все прочее. Славно, что все ж недолго и задержал князь. Славно…
Войдя в горницу, молодой человек снял шапку и, перекрестившись на висевшую в красном углу икону, поклонился своему сюзерену.
– А, Павлуша! Входи, входи…
Всеволод Мстиславич, в обычной своей черной шапочке-скуфейке, сидел в высоком резном креслице, поставив обутые в остроносые сапоги ноги на маленькую скамеечку, обитую красным сафьяном, и сейчас почему-то походил вовсе не на Ленина, а, скорей, на Троцкого. Может, потому, что подслеповато щурился на оба глаза – в горнице было не особо светло: оконца, хоть и со стеклом, да маленькие, словно бойницы. И то правда – к чему в зимней горнице большие окна? Тепло зазря выпускать? Иное дело – в светлице летненькой.
– Садись, Павлуша, на лавку, в ногах правды нет.
Голосок у старого князя тот еще – слабенький, дребезжащий, да и внешность вполне заурядная – глянешь: то ли ростовщик, то ли старьевщик, ну, никак не князь! Однако Ремезов давно уже знал, что впечатление это – обманчиво. Умным политиком был старый смоленский князь, хитрым, а, при надобности, и коварным. Шутка ли – от монгольского нашествия княжество свое упас, отвел беду-заразу! Мало того, еще и дивиденды на том заработал – рать свою с монголами вместе послал. Малым отделался, и считался теперь – верный союзник.
– Ну, как в вотчине своей, все ли подобру, поздорову? Боярышня твоя как? Люди говорят – красы неписаной дева.
А вот тут князь явно врал – не могли люди такого сказать, разве что польстив сильно! С позиций двадцатого – двадцать первого века – да, Полинка очень красивая, можно сказать – фотомодель. Однако, если здешними глазами посмотреть – далеко не все так однозначно. Красивая, по местным меркам – дородная, с широченным тазом, а уж грудь – дынями, размера как минимум – седьмого! Ежели меньше грудь – маются девки, нет у них красоты никакой. Так что Полинку – с ее-то грудью – писаною красавицей вовсе и не считали. Так…
Потому-то Павел сразу насторожился – зачем князю врать, спрашивается? Не иначе что-то задумал, не просто так позвал. И – странно – свиты в горнице нет, сам князь да воевода старшой Емельян Ипатыч, да – в уголочке, скромненько – Ирчембе-оглан. Этот-то что тут забыл? Ой, нечистое дело.
– В Риме кафолики нового папу избрали, – не дожидаясь ответа, негромко произнес князь. – Графа Лаваньского, Синибальду. Теперь он Иннокентий у них.
Павел вздрогнул – вот оно, началось! Похоже, Всеволод Мстиславич решил не тратить времен даром и сразу перешел к делу. Ну… почти сразу.
– И язм, грешный, и князь великий владимирский Ярослав, и царь пресветлый Батыга – все мы хотим знать – что за папа? Чего хочет – мира или войны? Нужно знак дать ему – пущай, ничего не опасаясь, посланцев своих к царю шлет. И в Сарай, к Батыге, и дальше. И знак этот… – тут старый князь помолчал, пожевал губами, а потом – уже громче – продолжил: – И весть эту – ты ему принесешь, мой верный боярин. Ирчембе-княжич тебе посейчас обскажет.
– Дело непростое, – вышел из своего угла степняк. – Папу отыскать – это надо еще постараться. В Риме ли он, или еще где? Там война – Фридрих, царь германский, давно воду мутит, да похваляется, мол, я бы монголов разбил, кабы… если бы да кабы! Фридриха пастись надо – если, не дай бог, прознает, сделает все, чтобы не допустить твоей встречи с папой. А тому сейчас мы, монголы, на руку – к северным италийским городам да еще наша сила… Бедный Фридрих!
Ирчембе говорил долго – описывал возможные трудности пути, рассказывал что-то такое, без чего вполне можно было бы сейчас обойтись, ведь самое главное уже сказано, предложено уже… а вот согласия Павла, кстати, никто и не спрашивал, все заранее решили без него. Человек, ясно, вполне подходящий – в западном – с монголами – походе бывал, латынь немножко знает… да и молод – меньше подозрений вызовет. К тому же – очень даже не дурак.
Слушая степняка вполуха, Ремезов прекрасно понимал, что ему делают предложение, от которого невозможно отказаться. Откажешься – предатель! И князя смоленского предал, и «царя» – Бату-хана. Тогда – острог, а земли – конфисковать нещадно… Чего так добиваются «братцы», Анкудин с Питиримом. Не они ль эту идейку князюшке предложили-подбросили? А что?
– Вижу, Павлуша, думы тебя одолели, – сразу «просек тему» старый князь.
Усмехнулся, тряхнул бороденкой реденькой, голову склонил умилительно, ни дать не взять – «дедушка Ленин» на детском утреннике. А слово произнес с угрозою, словно бы по-змеиному прошипел:
– Никак отказаться хочешь?
– Отказаться? Нет, – встав с лавки, Ремезов – все ж дуростью не отличавшийся – низко поклонился князю и дальше продолжил так, как от него и ждали: – Просто мыслю – как ловчее порученье исполнить.
– Молодец! – Всеволод Мстиславич одобрительно крякнул и потеребил бороденку сухонькой своею рукою, именно такие руки, если верить хиромантам, идут под графой «загребущие».
– Под видом купцов поедете, – негромко произнес Ирчембе-оглан.
Павел хмыкнул – что ж, идея не новая. Ну, а как же еще-то? Туристами по профсоюзной путевке?
– От Смоленска до Берестья одни пойдете, чтоб меньше вопросов задавали – дескать, откуда такой молодой гость? Что-то не слышали, – вполне резонно заметил старый князь. – В Берестье, или, даже лучше, во Львове, пристанете к большому каравану – так и правдоподобнее, и безопаснее – с ними доберетесь до Пешта, потом – в Дубровник, то уже веницианского дожа земля. Сядете в Дубровнике на лодью – дукатов у вас будет вдосталь – доберетесь в Равенну, ну а уж там – и до Рима недалече. Где Иннокентия-папу искать – то я вам подсказать не смогу, – Всеволод Мстиславич развел руками. – Увы. Сообразите сами. Все нужное к походу получишь, дукаты – прямо сейчас. Верно, Ирчембе-княжич?
Князь повернулся к посланцу монгольского хана, и тот, кивнув, подошел к двери. Приоткрыл, щелкнул пальцами… Тотчас же кто-то передал ему увесистый с виду мешок, содержимое которого сотник, недолго думая, высыпал к ногам молодого заболотского боярина:
– Смотри, друже Павел! Считай.
– Да я вам верю!
– Не уж, друг мой – нам четкая расписка нужна.
Это он верно заметил – при дворе монгольских ханов денежки считать умели, такие сидели крючкотворцы-души бумажные – оторви да брось! Вообще-то, как помнил Ремезов, именно в монгольской империи появились первые бумажные деньги… вот прямо в эту эпоху, или чуть-чуть позже.
Монеты с изображением венецианского дожа (дукса – отсюда и название) оказались увесистые – около пяти граммов – и, к удивлению Павла, серебряные, хотя вроде бы как дукатам положено бы быть золотыми. Может, с конца века? А сейчас – вот так…
Кроме дукатов, имелись еще и другие похожие на них денежки, тоже серебряные, кои старый князь обозвал «денариус гроссис» или просто – «грошами».
– Гроши эти в Генове чеканят, – охотно разъяснил Всеволод Мстиславич – видать, «монетная» тема была ему очень близка, – это хорошие монеты, «толстые», оттого и название такое – «гросс» – «грош». В германских землях тоже подобные же чеканят, только зовут пфеннингами, в разных землях чеканят, в геллере – тоже, из еще «геллерскими пфеннингами» зовут, но ты от таких монет подальше держись, Павлуша – меди в них добавляют изрядно. Ну, коли что – толмача своего спросишь, он в этих делах сведущ.
– Толмача?
– Его, – князь повернул голову к воеводе. – Емельян Ипатыч, покличь!
Толмач оказался своем еще молодым парнем, на вид лет пятнадцати, вряд ли более – росточка среднего, худой, словно тростинка, тонкорукий, лицо худощавое, вытянутое, волосы длинные, прямые, темные, и непонятно какого цвета глаза – слева посмотришь – светло-синие, а справа – как бы и зеленоватые вроде. Одет, как немецкий подмастерье или приказчик – куцая курточка светло-коричневой шерсти, да узенькие темно-голубые суконные штаны-чулки, на ногах – башмаки кожаные. Вроде бы и совсем простая одежка, однако ж – все доброго сукна, и крашена, видно сразу, на совесть – не какой-нибудь там черникой ягодой. На груди – тонкая серебряная цепочка блестит с небольшим медальоном, пояс узорчатый, к нему кошель привешен, кинжалец узенький да гребень узорчатый, такой бы больше девке к лицу, нежели молодому парню. И вообще, отрок сей видом своим напоминал капризную девчонку – надутые губы, опущенные долу глаза – кажется, вот-вот заплачет. Хотя, черт с ним, с внешностью – был бы толмач хороший.
– Зовут Марко, – ничуть не гнушаясь, самолично представил толмача старый князь. – Марко Грач.
Павел хмыкнул – уж на грача-то сей отрок вовсе не походил… ну, может, самую малость.
Марко смущенно поклонился.
– Сам из Каринтии, фрязин, сирота. Толмач хороший – его мне заморский гость Федор Мга, староста купецкий, еще по весне присоветовал. Ты, Павлуша, ежели его о чем-то спросить хочешь, так не стесняйся, спрашивай.
Кивнув, Ремезов тут же осведомился про языки – какие именно переводчик знает?
– Знаю ломбардский, флорентийский, могу говорить, как в Риме и как на Сицилии, – тихим, но неожиданно твердым голосом принялся перечислять юноша. – Так же знаю баварскую и швабскую речь, понимаю саксонцев и померанцев – но хуже.
– А латынь?
– Латынь – само собой! – Марко сверкнул глазами – обиделся, что почему-то приняли за неуча, повел плечом. – Я два года изучал семь свободных искусств в университете славного города Болонья! Знаком с сочинениями Блаженного Августина, Боэция, Марка Авре…
– Ну, хватит, хватит, – поспешно замахал руками князь и, глянув с усмешкой на Павла, добавил: – Этак он до вечера рассказывать будет.
По-русски толмач говорил чисто, но с явным акцентом, чуть растягивая с придыханием гласные и немного «акая» – «Ба-алонья», «А-августин»
– Добро, – приложив руку к груди, Ремезов почтительно поблагодарил князя за толмача.
– Хороший, хороший парень, – снова похвалился Всеволод Мстиславич и, взглянув на Марко, шевельнул пальцами. – Теперь, отроче, ступай. Сам собирайся, да за другими пригляди.
Толмач, поклонившись, ушел, плотно прикрыв собой массивную дубовую дверь, и старый смоленский князь вновь перевел взгляд на Ремезова. Ласковый такой взгляд, как у доброго дедушки:
– Может, ты, Павлуша, спросить чего хочешь?
– А и спрошу, – обнаглел заболотский боярин.
В конце концов, раз они тут за него все решили, так почему б о себе не подумать… даже не о себе – о Полинке, о людях своих верных.
– Дружину свою с собой не бери, – тут же предупредил Всеволод Мстиславич. – Пущай сидят в вотчине, а ты у нас будто бы с поручением в Сарай послан. Ну, вот, вместе с Ирчембе и отъедешь… На самом-то деле мы с ним твоих братцев отправим да соседа – Телятникова-боярина… – князь вдруг засмеялся, тихонько так, дребезжаще, словно лобзиком тонкую жестяную пластинку пилили. – Ведаю, на всех троих зуб у тебя.
– Ирчембе доложил? – невежливо спросил Павел.
Всеволод Мстиславич кивнул:
– Он. Ведаю, ведаю, что в вотчине твоей творилося – правда, доказательств-то у тебя нет… Ну, ведь нет же?
– Нет, – со вздохом признался Ремезов. – Ни против Телятникова, ни против братьев.
– Потому и язм их наказать не могу – за что? – князь вновь потеребил бородку. – Вот и надумал отправить их с глаз подале – в Сарай. А уж Ирчмебе там за ними присмотрит.
Павел, в который раз уже, подумал о том, что старый смоленский князь и старый дурень – это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Умен, умен Всеволод Мстиславич – ишь как все обставил, уладил… будто знал, что примерно о том же и Ремезов сейчас будет просить. И попросил бы… да вот уже было незачем.
– Вижу – рад, – проницательно усмехнулся Всеволод Мстиславич. – Не беспокойся, за вотчиной твоею присмотрим… и людишки твои, дружина, там же останутся…
Второй раз уже повторил! Мол, на своих людей не рассчитывай. Почему так? Ведь, казалось бы – наоборот-то куда как лучше. Взял б в поход дальний дружину малую – Митоху, Микифора, Окулку-ката, Неждана… Взял бы… так ведь нет! Даже оруженосца, даже слуг – и тех князь не разрешил. Мол, внимание привлекать не надо. А ну как кому надо – верней, кому не надо, узнают, что дружины боярской в заболотской вотчине нету? Так тому и объяснение – мол, сопровождают своего господина в Сарай с поручением важным. Почему б этак не сделать? Одначе не захотели того ни князюшка, ни Ирчембе-оглан.
– Своих людей тебе дам, Павлуша. Самых верных.
Ремезов хмуро кивнул: понятно, тут больше и спрашивать нечего. Людишки те, князю верные, за посланцем будут присматривать, шпионить, и первый соглядатай наверняка – толмач Марко, недаром же его Всеволод Мстиславич нахваливал. Старый смоленский князь зря болтать не будет – все с умыслом. И этот еще, Ирчембе-оглан, друг называется! В ту же дудку дует… точнее, это князь – в его… в ханскую. Скорее всего, даже, тут и не в смоленском князе дело – в монголах. Ну, Ирчембе…
– Что, даже слугу верного нельзя?
– Нельзя, Павлуша! Да не переживай, людишек у тебя будет с избытком, все опытные, закаленные – можешь им, как мне, верить.
Ага, верить… Как же! Доверяй, но проверяй, именно так старый князь всегда и действовал.
Что ж – придется делать то, что сказано, деваться некуда, попробуй-ка, откажись! С другой стороны – с недоброжелателями, сволочугами этими, хоть как-то решилось. Пущай себе едут в Сарай… а лучше бы – и подальше. Ирчембе уж точно за ними присмотрит – не убегут, да и к пакостям разным людишек своих подстрекать им из степей несподручно станет.
– Помни, Павлуша, дело твое – тайное! Язык за зубами держи.
– Понимаю, княже. А все же, что за люди-то будут?
– Марко ты уже знаешь, а остальных, как отправишься, увидишь. Незачем раньше.
Всеволод Мстиславич покряхтел и зябко потер руки:
– Время с боярышней своей проститься – дам. Но о тайне – не забывай, помни.
– И вот еще, – выступил из своего угла Ирчембе-оглан. – Вот…
Он протянул Ремезову овальную пластинку, небольшую – с ладонь. Золотую, с изображением тигра… Пайцза! Ежели революционными терминами пользоваться – мандат, сами Ильичом подписанный.
Спасибо и на этом.
– Вот теперь всё, Павлуша, – давая понять, что аудиенция закончена, Всеволод Мстиславич поднялся с креслица. – Серебришко-то собери, да ступай. В вотчину сегодня не торопись – завтра, вместе со всеми, отъедешь.

Вечернее солнце тянуло длинные черные тени от башен детинца-кремля, вниз, по склону холма, через овраги, через Рочеевку-реку. Самую длинную тень – далеко за Рочеевку – отбрасывал недавно выстроенный на Воскресенской горке храм – высокий, на загляденье!
За детинцем, на берегу Рочеевки, густо поросшем красноталом и вербою, опустив босые ноги в воду, сидел, удил рыбку, Убой. Густые заросли краснотала скрывали широкую спину волхва от случайных взглядов тех, кто мог пройти по рыбацкой тропинке, смородиной, брединою и ивами тянувшейся вдоль речушки к Днепру. Мало кто ходил по ней в сей предвечерний час… хотя – вот, смеясь, пробежали мальчишки, тоже с удочками, с добычею – серебристой, на куканах, рыбешкой.
Вздрогнув, кудесник прислушался к смеху… выждал, когда ребячий смех стихнет вдали, у Днепра, да, как только длинная тень Воскресенской церкви упала на старую, некогда побитую молнией, березу, что росла на другом берегу речки, бросил удочку, встал, прислушался – так выжидает добычу волк.
Невдалеке вдруг заржала лошадь. Потом послышались чьи-то шаги… волхв немедля скрылся за брединою… впрочем, тут же вышел, поклонился:
– Здрав будь, воевода великий!
– Покуда еще не великий, – усмехнулся в рыжие усы коренастый, в зеленом нарядном плаще, человек лет сорока, державший себя так, будто и в зарослях сейчас находился – в хоромах.
Рыжая, как и усы, округлая борода его, наверное, больше приличествовала какому-нибудь мастеровому – кузнецу, ювелиру, или даже богатому купцу, но никак не боярину, коим, судя по одежде, все же являлся. По одежде – боярин: длинная туника из тяжелой ромейской ткани с золотым узорочьем, темно-красные, с серебристой вышивкой, сапоги, украшенное жемчугами оплечье, бобровая шапка, браслеты, на широком поясе – меч в богато украшенных ножнах. Боярин… больше того – воевода! По одежде – так, а вот по повадкам, по поведенью, по оглядке опасливой, по суете – боярин все похлопывал себя по бокам руками, похлопывал как-то нервно, словно бы чего-то побаивался или чувствовал себя не в своей тарелке.
– Не великий еще, но, Бог даст, скоро им стану.
– Дай-то Бог, дай-то Бог, Еремей Богатович! – с подобострастием – насколько уж смог – поклонился кудесник.
Воевода прищурился:
– Давно ждешь, Убой?
– Да сколько б ни ждал – твоя на все, батюшка, воля.
Вот эти слова воеводе понравились, он и улыбку довольную скрывать не стал, не счел нужным – кого стесняться-то? Убоя-татя, бывшего, к тому же волхва?
– Вовремя ты, Убое, в град наш пожаловал.
– Дак, как и обещался, батюшко. Как явился, сразу тебе весть подал… вижу, получил весточку.
– Получил, получил, – воевода Еремей суетливо оглянулся и продолжал уже более тихим голосом: – Нужен ты мне, Убой, вот что.
– Так послужу!
Волхв молодецки выпятил грудь, от чего совсем перестал напоминать человека уже пожившего, матерого, даже морщинки у глаз Убоя разгладились, помолодело лицо.
– Послужишь, послужишь, – ухмыльнулся Еремей, – Куда тебе от меня деваться-то? Разве под ката топор? Делов-то на тебе кровавых… Ладно, ладно, Убое, не кривься – за то и ценю. Ну да болтать нынче с тобой некогда – собирайся в дороженьку дальнюю.
– А что мне собираться-то? – кудесник пожал могучими плечами.
Благообразно подстриженная борода его дернулась, словно бы на ветру – правда, ветра-то не было. Так просто дернул бородой Убой, усердие выказать, ибо не дурак был, хорошо понимая, что без воеводы Еремея Богатова он никто и звать его – никак. А с воеводой… с воеводой можно было творить взаимовыгодные дела.
– Чего мне собираться-то, батюшка-воевода? – снова повторил волхв. – Куды пошлешь, туды и отправлюсь. А мое все – при мне.
Он красноречиво кивнул на котомку, поспешно сгоняя с лица кривую улыбку. Мало ли, что там воевода подумает?
– В полночные страны поедешь! Не сам по себе… за человечком одним будешь приглядывать, а потом, как вернетесь – все мне обскажешь, как есть. Глаз с него не спускай, ходи повсюду рядом… но и себя между делом не выдавай, пасись. И, ежели человечек тот от кого какие грамотцы поимеет – те грамоты выкради и мне предоставь!
– Сладим! А что, батюшка, за человече-то?
– Узнаешь. Вот тебе серебряхи, – запустив руку в висящий на поясе кошель-«кошку» или «мошну», – Еремей Богатов отсыпал волхву горсть мелких немецких монет-пфеннингов, отсыпал не так, чтобы густо, но и не мало – в самый разок. – Купишь себе кольчужицу новую, щит, копье, шелом. Ну и саблю или секиру – чем ты лучше владеешь?
– Палицей, батюшко.
– Ну, тогда палицу или шестопер. Явишься завтра – тверез, оружен и красен – имей в виду, за тебя перед князем самим поручился. Голову почти на отсеченье дал, что ты добрый воин.
– Я, батюшка, добрый и есть.
Снова оглянувшись по сторонам, воевода прищурился:
– Речь немецкую не забыл еще?
– Помню, батюшко.
– Смотри, никому об том не скажи. Пускай не ведают, а ты все слушай, да мотай на ус.

Закатное солнце било в распахнутые настежь двери, освещая внутреннее убранство корчмы – длинные, с набросанным кучками сеном, столы, лавки, и галдящих людей – небогатых купцов, приказчиков, мастеров, да младших княжьих дружинников – гридей. Пиво в корчме оказалось выше всяких похвал – пенное, густое, тягучее. Ремезов выкушал уже третью кружку, ощущая, как где-то глубоко в душе рвется в высь необъятная любовь ко всем ближним. К этом вислоусому мужичку с дребезжащим смехом, к воину с длинным мечом и застрявшими в окладистой бороде крошками, к седому сопящему деду с большим красным носом – ну, чем не Дед Мороз? К приблудной тощей собаке, то и дело заглядывающей в корчму и, помахивая хвостом, просящей хоть что-нибудь, к хозяйскому коту – черному, мохнатому, важному, что подремывал у самого очага, время от времени лениво приоткрывая зеленые, с желтоватым отливом, глаза… к прошмыгнувшему мимо мальчишке – лохматому, сопленосому, смешному. Ишь, как суетится отрок – видать, тоже хозяйский служка… Кстати, надо бы заплатить…
Павел опустил руку к поясу… и вздрогнул. Кошеля на месте не было! А ведь вот только что – трогал – был! Значит…
Лохматый мальчишка бочком-бочком пробился к выходу и вдруг побежал, сдернул так, будто собаки за ним гнались… и в руках его Ремезов явственно приметил кошель! Его собственный, украденный только что вот этим сопленосым шпынем!
– Эй, эй! Татя держи!
Живо вскочив на ноги, молодой человек оттолкнул завалившегося на него, уже успевшего хорошо поднабраться соседа, и, пробкой вылетев наружу, бросился следом за вором, благо тот, как ни старался, не успел еще далеко убежать. Во-он, у Чуриловки-речки пятки сверкали.
Ах ты ж, гад!
Ремезов прибавил ходу, с удовлетворением понимая, что ворюгу он непременно догонит, и уже очень скоро. Хоть тот и несся, как заяц, да не всяким там сопленосым тягаться с сильным да выносливым молодым воином, каким и был Павел. Мальчишка, похоже, тоже хорошо понимал это, и пару раз уже затравленно оборачивался, однако краденого из рук не выпускал. Упорный, гаденыш! Ла-а-дно…
Промчавшись вдоль речки, воришка и преследующий его по пятам заболотский юный боярин резко приняли вправо, к детинцу.
Во, дурень-то! – сворачивая, обрадованно подумал Ремезов. И куда ж он рвется-то? Там же стена, вал…
Не добегая до вала, отрок рванул в густые кусты бузины, сирени и жимолости, в густое зеленое месиво из переплетенных ветвей, кои тут же жалобно затрещали – Павел пер напролом. А воренок оказался вертким, скрылся уже в самых зарослях и… вроде бы как пропал.
Павел застыл, осматриваясь.
Куда ж, интересно, делась эта шкодливая сволочь? Не сквозь землю же провалилась! Наверняка притаился где-то рядом, в кустах, дурень.
– Эй, выходи! – сплюнув, громко предложил Ремезов. – Выходи, говорю, хуже будет!
Ага… где-то слева чуть шевельнулись кусты, и Павел тут же подскочил туда, выхватив для устрашения саблю…
– Здрав будь, Павел Петрович.
Вот это номер! Молодой человек чуть саблю из руки не выпустил, увидев вышедшего из-за кустов дородного княжьего воеводу.
– И тебе здоровьица крепкого, Емельян Ипатыч. Ты хоть как…
– Идем, – оглянувшись по сторонам, тихо промолвил воевода. – Князь старшой видеть тебя желает.
– Так ведь видались уже…
– В тайности! За мной шагай, Павел… Да, вот мошна твоя – возьми.
Протянув краденый кошель, воевода повернулся и грузно затрещал кустами. Убрав саблю, Ремезов тотчас же последовал за ним, на ходу привешивая кошель к поясу. Росшие вокруг кусты стали еще гуще, темнее, а вот уже свет совсем померк… лишь где-то впереди тусклой оранжевой звездочкой вспыхнул факел.
Подземный ход! – ахнул про себя Павел. Так вот оно в чем дело-то! Значит, тот юный воренок…
Шли не очень долго, но и не так, чтобы мало, по прикидкам Ремезова – минут двадцать, покуда не поднялись по шаткой лесенке в какой-то амбар, из которого и вышли, оказавшись на заднем княжьем дворе, где, впрочем, тоже долго не задержались – пробравшись сенями в длинную горницу с низеньким потолком и топившейся по-белому печью.
– Жди, – коротко бросил Емельян Ипатыч, скрываясь за неприметной дверкою.
Перекрестясь на висевшую в углу икону Николая Угодника, Павел послушно уселся на лавку… и тут же вскочил, кланяясь, увидев вошедшего в горницу князя.
Милостиво кивнув, Всеволод Мстиславич уселся на принесенный воеводою стул с подлокотниками и невысокой спинкой. Посидел, посмотрел на молодого боярина пытливым взглядом следователя НКВД и неожиданно улыбнулся:
– Ведомо мне, что ты в Кракове-граде делал.
Ремезов дернулся было:
– Так, батюшко…
– Только не скажи, что ты там татарам помогал, – отмахнулся князь. – Не так то. Боярышню вот себе сыскал, да многих упас… то мне потом гости польские рассказали. И то – славно!
Уже приготовившийся к худшему Павел недоуменно вскинул глаза.
– Что смотришь? – поправив на голове скуфеечку, хохотнул Всеволод Мстиславич. – Думаешь, мне легко было татарам рать дать? Понимал ведь, куда и зачем посылаю. Одначе не дал бы – и что? Что б с княжеством было, с людьми? Молчишь?
– Ничего хорошего б не было, – скромно отозвался боярин.
Князь довольно кивнул:
– То-то! И твою б вотчину сожгли, а тебя б самого – убили. Но, ты не думай, что все позади уже – татары в любой час с набегом вернуться могут, и тогда…
– Да понимаю я все, – не выдержал молодой человек, – И про мунгалов-татар, и про рать нашу, и про то, что подчиняться им должны… пока… пока силу не соберем!
– Верно ты говоришь, – прищурился старый правитель. – Очень верно. Чую, мы с Емельян Ипатычем в тебе не ошиблись. И вот какое дело у нас…
Ремезов навострил уши, готовый уже, кажется, ко всему… но только не к тому, что услышал.
– Все так, как и при Ирчембе сговаривались, – все так же, по-ленински щурясь, негромко продолжал Всеволод Мстиславич. – Ты во фрязинскую сторону едешь, в Рим-город, ищешь Иннокентия-папу, встречаешься… только встреча та для тебя – не главная. Главная – другая… С императором Фридрихом!
– С Фридрихом? – Ремезов уже начинал о чем-то догадываться, все ж не тупой был – кандидат наук, как-никак.
Фридрих Второй, Штауфен – по-немецки – фон Гогенштауфен. Король Сицилии, римский король, король Германии… точнее – император Священной Римской империи… и лютый враг римского папы. Всегда ввязывался в итальянские дела, воевал, намереваясь объединить Италию под своей властью. Сторонники Фридриха в итальянских городах – гибеллины. Сторонники папы – гвельфы… так, кажется. Германские же дела пущены на самотек – привилегии князьям и все такое прочее. Отношения с папой – понятно, какие, с тевтонцами-ливонцами – сложные. Тевтонцы – вассалы, именно им Фридрих не так давно передал земли пруссов – взвалив на рыцарские плечи большую проблему. Фридрих Штауфен, последний император Европы, если так можно сказать о Священной Римской империи (позднее, с добавкой – «германской нации»), образованной в десятом веке германским королем Оттоном Первым, захватившим Рим. Ах, если бы крестоносцы были верны своей вассальной присяге, если бы император Фридрих не погряз в италийских делах, а больше бы занимался собственно германскими землями… Фридрих – яростный враг папы, православные – тоже. Так, может сплотиться против папы… и тех же монголов по принципу «враг моего врага – мой друг»? На то, верно, и рассчитывал хитрый смоленский князь, а заодно и… Ярослав, великий князь Владимирский без монгольской поддержки – никто, земля его в – руинах… отсюда вытекала возможность весьма любопытных коллизий, скажем, еще и с привлечением князя Даниила Галицкого…
– Если б Фридрих смог нам помочь против монголов… – князь продолжал говорить, но Ремезову уже давно все стало ясно.
– Вот знак, – подозвав Павла ближе, Всеволод Мстиславич снял со среднего пальца массивным золотой перстень с печатью – «Вс. Мстсвч кнз. Смлнск» – «Всеволод Мстиславич, князь Смоленский». – Как встретишься – покажешь Фридриху. На словах же передашь – кроме смоленского князя, еще и великий владимирский князь Ярослав о том же просит. Пусть шлет гонцов император, шлет тайно, и, ежели тебе волю свою благую выкажет – пусть тоже знак даст… перстень или еще что, не важно.
– Понимаю, – Ремезов благоговейно спрятал перстень за пазуху. – Исполню все в точности, не сомневайся, княже!
– А я и не сомневаюсь, – неожиданно расхохотался правитель. – Ведаю – боярышню ты свою любишь вельми. А она ведь здесь, в вотчине, остается…
Что ж, понятно – спасибо за откровенность!
Подумав так, Павел, естественно, вслух ничего не сказал, лишь поклонился. Однако ж князь еще не закончил:
– О спутниках твоих предупрежу особо! Их Ирчембе знает, мунгалы… Доверяться можешь только Марко, толмачу, и еще одному человеку, младшим воеводой Еремеем присланным, Убоем звать. За этих если не я, так воеводы ручаются, за остальных же не скажу. Приглядывайся, пасись! Будь осторожен.

В дальний путь отправились уже через пару дней, за время которых Ремезов успел попрощаться с Полиной и лично убедиться в отъезде главных подозреваемых в организации творившихся в вотчине несчастий: боярина «Битого Зада» Телятникова и братцев – Анкудина с Питиримом. Дюжий Телятников и аскетично-сутулый Анкудин, судя по их угрюмому виду, поездку в Сарай восприняли как-то не очень, а вот другой братец, щекастый кудряш Питирим, выглядел вполне довольным и даже радостным. Все трое, в окружении взятых с собой слуг – кого уж дозволили, – подгоняя коней, заняли место сразу за Ирчембе-огланом, по здешнему – почетное, впрочем, и там промеж собой препирались. Так, ругаясь, и отъехали – и черт с ними! На какое-то время проблемы вотчины, похоже, что решены… если только… если только за всеми случившимися в последнее время невзгодами стояли вовсе не братья, и не боярин Телятников, а совсем иные люди. Хотя, честно сказать, больше-то было и некому.
И все же Ремезов отправлялся в путь с тяжелым сердцем, и хмурое настроенье его еще более омрачал резко усилившийся дождь, с утра еще просто накрапывавший, а ближе к обеду превратившийся в самый настоящий ливень. Впереди, не так уж и далеко, рвали низкое, затянутое фиолетово-черными тучами небо синие молнии, дорога прямо на глазах раскисала, превращаясь в непролазную грязь… Хмуро на душе было, и не только у Павла, а, пожалуй, у всех, кроме, как ни странно, юного толмача Марко. Тот откровенно радовался, гарцуя на смирном кауром коньке, улыбался, а, нагнав молодого боярина, даже выкрикнул:
– Говорят, уезжать в дождь – это к счастью!
Ремезов скривился: к счастью ли? Ну, раз говорят – может быть, оно и верно. Да и нечего особо грустить – вроде бы все неплохо сложилось: главное, вражин за три девять земель отправил… И туда же, за тридевять земель, отправился сам – правда, в другую сторону. И что там, впереди, ждало? Тяжкий путь, неверные – глаз да глаз – спутники и, очень может быть – гибель. Но, делать было нечего – не откажешься, нужно было ехать, к тому же… к тому же вдруг появился шанс сделать что-то важное не только для себя и своей любимой, не только для своей вотчины, а для всей русских земель! Осознание этого как-то окрыляло Павла, ибо настоящий мужик, человек, не может без великой цели, чахнет без нее, постепенно превращаясь в самого гнусного, обросшего шмотками, обывателя и паразита, живущего лишь ради себя, ради своей ненасытной утробы. Жить… нет – существовать, обманывая – не себя, других – воплями про то, что «нужно кормить свои семьи», а на самом-то деле… Себя-то ведь не обманешь, хоть и каждый обманываться рад, ибо без достойной – для всех людей, не для себя – цели – и жизнь не в жизнь. И все эрзацы – красивые машины, дайвинги, кабаки, бабло, бабы – цели-то не заменят. Если, конечно, человек – человек, а не гнусный червь-обыватель, живущий по сатанинскому принципу – «ты этого достоин» и «бери от жизни все»… А Ремезов-то как раз червем не был.
Хмурилось небо, все ближе сверкали молнии, гремел в небесах гром, а дождь грянул с такой силой, что уже и ехать невмочь, так что каравану пришлось свернуть в лес, под густые кроны деревьев. Под ударами молний испуганно прядали ушами кони, барабанили по листьям тяжелые капли, под копытами лошадей, под телегами образовались глубокие лужи…
– Ты прав, Марко, – повернувшись в седле, неожиданно улыбнулся Павел. – Отъезжать в дождь – это к счастью. Только ехать то мы в этакий ливень не будем, переждем чуть-чуть.
– Думаю, долго придется ждать, господин.
– Долго?
Ремезов хитровато прищурился, ибо только что заметил то, на что еще не обратили внимания его озабоченные и промокшие насквозь спутники. Улыбнулся, кивнул на большую, у самой телеги, лужу:
– А глянь-ка, Марко – что там?
Юноша опустил взгляд… и удивленно хлопнул ресницами. Щурясь от внезапно ударившего в глаза острого золотого лучика, бьющего прямо из лужи… ибо так, в этой грязной глубокой коричневой луже уже отражалось солнце! А в небе, на глазах прояснявшимся яростной чистой лазурью, вставала яркая разноцветная радуга.

Глава 7
Пилигримы

Осень 1243 г. Италия. Папская область 

Мимо ристалищ, капищ,
Мимо храмов и баров,
Мимо шикарных кладбищ,
Мимо больших базаров…

Черт… а дальше-то как? Мимо… мимо… Ага, вот:
– Мира и горя – мимо, мимо Мекки и Рима… Да-да, и Рима… Скорее б уже добраться!
Подогнав ослика, Павел невольно улыбнулся, весьма к месту вспоминая Бродского. Пилигримы, да… Именно в обличье паломников пробирались в Вечный город Ремезов и его люди, те, что еще оставались. Не так уж и много – большую часть оставили за морем, в Дубровнике, так сказать, прикрывать тылы, дожидаться; кто-то подхватил в Пеште какую-то нехорошую болезнь, кто-то погиб от разбойничьих стрел в Боснийских горах, а кое-кто – просто сбежал, не вынеся тягот дороги, хоть спутники Павла в его тайном деле вроде бы должны были быть вполне устойчивыми ко всему, что только могло встретиться на их многотрудном пути. Стойким должны были быть и верными. Верными… Да, конечно же – верными, вот только большой вопрос – кому?
Толмач Марко Грач, так расхваленный князем, в общем-то, вызывал у Ремезова какое-то – не вполне определенное – доверие, правда, в самую суть операции юношу вряд ли стоило посвящать, ведь Всеволод Мстиславич представил его Павлу при Ирчембе-оглане. Значит, Марко был в курсе лишь одной, вовсе не самой важной, части операции, грубо говоря – папа – да! – а вот Фридрих… По поводу встречи с императором, наверное, можно опираться лишь на кряжистого Убоя, хоть тот и не очень-то симпатичен – вечно раздражительный, хмурый, к тому же еще и молчун, да и вообще, обликом сей достойный, также рекомендованный старым князем, муж почему-то напоминал Ремезову старый замшелый пень.
Снова подогнав ослика, Павел оглянулся. Позади него, по узенькой горной тропке, поросшей акациями и магнолией, молча шагал Архипов Вол. Молодой, сильный, осанистый, с глуповатым квадратным лицом, обрамленным небольшой кучерявой бородкой, и таким же квадратными плечами, ныне затянутыми в скромную хламиду паломника, Вол производил впечатление парня, может, и недалекого, но зато надежного, как скала. Без лишних слов, основательно и не торопясь, сей молодой человек исполнял любое порученное ему, дело, без разницы – работать ли веслами, таскать на спине тяжести или махать копьем. Наверное, потому его так и прозвали – Вол. Копьем, впрочем, он управлялся на удивление ловко, ныне же копье заменял тяжелый, загнутый сверху клюкою, посох, такой же, как и у шагавшего рядом напарника – такого же молодого парня по имени Осип Красный Кушак. Кушаки Осип, как давно уже подметил Ремезов, действительно, любил, их у него было много: и обычные, но с кистями, и наборные, и даже один – очень дорогой – небесно-голубой, шелковый. И со всем этим богатством пришлось расстаться – ну, не ходить же паломнику с шелковым кушаком! Веревочкой простой подпоясался – вот и хорошо, вот и ладно, и, самое главное, Господу так гораздо угоднее, нежели вызывающе дорогой кушак!
Чернявый, с плоским скуластым лицом и узкими, болотного цвета, глазами, Осип сильно напоминал половца, хотя клялся, что по крови был чистокровный, из-под Ростиславля, русак. Среднего роста, жилистый, крепкий, однако ж не такой сильный, как Вол, Осип и характер имел куда веселее: любил и попеть и, ежели перепадал случай, не отказывался и выпить. Впрочем, и Вол тоже мимо горла не лил.
Третий слуга – так же пеший, с посохом – лохматый, высоченный и тощий, тащился последним, звали его также вполне к облику подходяще – Кондратий Жердь. Лицо лошадиное, вытянутое, руки большие, красные, такие же красные оттопыренные уши, небольшие, непонятного цвета, глаза, перебитый, чуть приплюснутый нос… и самая обаятельная улыбка! Видать, за улыбку-то и любили этого парня девки, да и Кондратий ни одну деву не пропускал, считаясь самым завзятым бабником.
Вол, Осип, Кондратий Жердь – кто же из них кем приставлен? А ведь приставлен, это яснее ясно, в этой честной компании ни один не мог сам по себе быть. Кто-то на Всеволода Мстиславича работает, а кто-то – еще и на Ирчембе. А тот, хоть и друг, а дело свое дюже знает, случись что не так, не помилует, съест. Да-а, раскуси их, попробуй… впрочем, а надо ли? Ведь в том, что касалось первой половины дела – встречи с папой римским Иннокентием – Павел мог спокойно положиться на любого. А вот дальше, когда дело дойдет до Фридриха Штауфена… уж тогда-то придется рассчитывать только лишь на себя. Что ж, первый раз, что ли?
Боярин посмотрел вперед, на Марко с Убоем. Кряжистый «пень» шагал, положив на плечо увесистую дубину, вовсе не лишнюю в этих, известных лихими людишками, местах. Толмач же трусил себе на ослике и, казалось, спал. Перед ним, что-то фальшиво насвистывая, неспешно шел проводник, разбитного вида малый, с выбитым передним зубом, невысокого росточка, кудрявый и подвижный, как ртуть. Элио – так его звали – рекомендовали паломникам в приморской деревушке близ города Анкона, именно там они и сошли с корабля, естественно – венецианского, ведь и Дубровник давно уже подчинялся Венеции, как и все адриатическое побережье.
Идею с паломниками, кстати, подсказал опытный в местных делах Марко – и это было как раз то, что надо, ибо представляться и дальше торговцами из далекой Польши перестало иметь хоть какой-то смысл, наоборот, становилось опасным из-за конкуренции тех же венецианских купцов. Да и все же хотелось бы избежать лишних любопытных взглядов. Купцы? Из Польши? А где это? Польша… это ж на краю света, где татары, кажется…. Очень, очень далеко! А, правда, говорят, будто в Польше живут великаны и волосатые люди? А какие вы товары привезли?
К чему все это? Куда уж лучше – пилигримы – пусть даже из Польши, все ж понятнее – куда они и зачем. Паломники, начиная века с четвертого, сновали по всей Европе туда-сюда. Поклониться Святым местам, исполнить данный обет, излечиться от болезни, послушать профессоров в каком-нибудь университете – какие только причины ни гнали людей в дорогу! Имущества у многих практически не имелось: собраться – только подпоясаться, все были бедными, нищими, а дорога давала шанс. Исполнить обет, покаяться, испросить помощи… а то и просто весело провести время, выклянчивая по пути подаяние. Иногда выклянчивая, а иногда – и забирая грубой силой. В те времена, в тот переходный период, когда заканчивалась эпоха крестовых походов, пилигримов, по старинке, еще привечали, но уже все чаще и чаще называли просто бродягами, опасались и начинали презирать.
В Дубровнике они довольно быстро отыскали попутный корабль – двухмачтовый неф, крепкий и пузатый – принадлежащий фра Анжелико Коммоди, уважаемому венецианскому негоцианту, заодно бывшему и капитаном своего судна. Благодаря Марко сторговались быстро – парнишка хорошо знал, что к чему и что чего стоит. Еще не поднявшись на палубу, заранее купили себе спальные места, матрасы с подушками, простыни и покрывала – потратили на то по четыре дуката, а затем продали тому же синьору Коммоди за три – вещи-то уже считались поношенными, так сказать – секонд-хэнд.
Покинув судно близ Анконы, новоявленные паломники удачно наняли проводника и вот уже полдня неспешно продвигались в отрогах Апеннинских гор, потрясающе красивых в сверкающих лучах ласкового южного солнца. Продвигались неспешно, в те патриархальные времена вообще не было принято спешить, да и понятия времени было весьма условным. Крестьяне и путники считали часы по солнышку, горожане же – по колокольному звону кафедральных соборов и церквей. Как и в более древние времена, летний час еще считался длиннее зимнего, впрочем, столь мелкие отрезки времени были мало кому нужны, в большинстве своем тогда говорили проще: утро, полдень, вечер, ночь. Хватало и этого.
В полдень, или – по прикидкам все же любившего точность Павла – часа в два – два тридцать, – путники сделали привал, остановившись на берегу бурного ручья, под тенистыми кронами пиний. Расположившись, пустили осликов попастись на небольшой лужок, напились, перекусив взятым в дорогу сыром и овощами.
– Так, значит, в Рим? – терзаемый любопытством проводник все же принялся расспрашивать Марко на языке, несколько схожим с латынью в такой степени, что даже Ремезов кое-что понимал.
– Да, в Рим, – сполоснув прохладной водою лицо, коротко отозвался юноша, которому Павел, надо сказать, симпатизировал куда больше, нежели прочим своим спутникам.
Марко был скромен, умен, учтив, кроме того, именно от него сейчас во многом зависел успех всего предприятия, и молодой человек, вполне осознавая это, тем не менее отнюдь не выпячивал и не подчеркивал свою значимость. Да! И еще он учил Павла разговорному языку, той самой речи, на которой говорили в Риме.
– Да-а, – прикрыв от солнца глаза, покивал Элиа. – В Риме есть чему поклониться.
Марко благоговейно перекрестился:
– Почти двести часовен и почти тысяча церквей! Плат святой Вероники, останки десяти тысяч мучеников, часовня, где святой Петр служил свою первую мессу, плащаница святого Фомы, частица креста Господня… Разве все перечислить?
– Да уж, – сонно согласился проводник. – Рим – есть Рим. Там всего много. Я смотрю, у вас не так уж и много денег – на всем экономите. Могли бы взять ослов на всех, но не стали…
Элиа произнес эти слова как бы так, между прочим, но Ремезов успел заметить, как блеснули хитрые глаза проводника. Не-ет! Не зря этот прощелыга выспрашивает! Да уж не связан ли он с разбойниками? Очень может быть.
Между тем юный толмач отвечал вполне разумно и правильно: мол, денег у них и вправду мало (хотя это было далеко не так, но зачем о том знать проводнику?), и хотелось бы найти в Вечном городе недорогой постоялый двор… не знает ли уважаемый Элиа, где там можно остановиться?
– На Тибуртине, у старых ворот, есть одна подходящая таверна, – наморщив нос, посоветовал проводник. – И еще несколько – у бывших Диоклетиановых терм.
Тибуртинская улица, Термы Диоклетиана… Ремезов мечтательно прикрыл глаза, вспоминая. Именно в том районе они когда-то жили в Риме с Полиной, сняв недорогой пансион на виа дей Миль. Все рядом – Термы Диоклетиана, Тибуртина Антика, железнодорожный вокзал Термини… Ах, вот ведь, было же время! Конец сентября, солнце, лазурное до боли небо, Колизей, площадь Навона, Испанская лестница… И смеющаяся Полина в синих коротких шортиках и белой невесомой блузке, бросающая монетку в знаменитый фонтан Треви. Ах, Полина… Как она вдруг побежала по камням в фонтан, набрала в пластиковую бутылку воды, которая, если верить путеводителям – «отличается полезностью и необыкновенным вкусом». Как засвистели неизвестно откуда взявшиеся полицейские, заставив вылить воду обратно: мол, ты, что – дура? Нельзя эту воду пить ни в коем разе – отравишься! Мало ли, что там в путеводителе…

– Серебро? – придвинувшись ближе к Марко, Элиа ткнул пальцем в висевший на груди юноши медальон.
– Так, – толмач согласно кивнул и благоговейно перекрестился. – Здесь – волос святой Девы Марии! Совсем небольшая его часть, но все-таки.
– Понимаю, – согласно кивнул проводник. – То великое дело! Если хотите, я скажу вам, у кого в Риме можно купить частицы креста Господня, немаленькие, в общем, щепки… Правда, – тут глаза Элиа потускнели. – У вас вряд ли хватит на это денег. Это твое серебро… так себе, дешевое, явно с большой примесью меди.
– Ты разбираешься в серебре, Элиа?
– Я? Да нет… я так… просто. Тут же видно все!
Павел сразу же насторожился – честно говоря, ни черта тут не было видно, сам-то он, по крайней мере, ничего подобного не замечал. Ну, медальон – и медальон, цепочка – и цепочка. Ишь ты – «с примесью меди»! Это ж понимать надо, разбираться…
Сквозь прищуренные от солнца веки Ремезов неприязненно посмотрел на проводника – откуда сей разбитной крестьянский парень может понимать в серебре? Что он, ювелир, что ли? Тогда не был бы проводником.

Немного отдохнув, паломники вновь отправились в путь по узким горным тропкам, меж разноцветных скал, мимо олив, олеандров и пиний, густо растущих в низинах и на склонах гор. Ближе к вечеру дневная жара, вполне ощутимая даже сейчас, осенью, спала, подул прохладный освежающий ветерок, а слева, над темно-алой вершиною повисла большая густо-сиреневая туча.
– Не было бы грозы, – благоговейно дотронувшись до своего медальона, озаботился Марко.
Проводник лишь беспечно отмахнулся:
– Успеем! Нам сейчас направо, во-он по той тропке.
– А почему – туда? – зачем-то поинтересовался толмач. – Ведь дорога-то – прямо, а та тропка… что-то она выглядит какой-то заброшенной.
Ремезов скосил глаза: а ведь и правда! Уходившая вправо, за красно-синюю, поросшую на вершине голубым вереском скалу, тропа явно казалась почти нехоженной: камни, терновник, какие-то колючки.
– Все правильно, – как-то, как показалось Павлу, не вполне искренне, протянул Элиа. – Нам бы, конечно, по дороге… но сейчас мы не можем по ней идти.
– Почему же не можем?
Молодец, Марко! Дотошный парень.
– Потому что там… там, за той скалою, – повернувшись, проводник не поленился показать рукой, – есть один замок, хозяин которого, барон, известный своим разбойным нравом, недавно вернулся из Палестины… Для него и наш караван – добыча.
– Понятно, – согласился толмач. – Что ж, так часто случается – придется объехать. Надеюсь, мы все же успеем до грозы.
– Успеем, успеем! – радостно воскликнул Элиа. – Там, в той стороне, есть одна хижина, моего старого знакомого, козопаса – там мы сможем заночевать. Не беспокойтесь, козопас – человек гостеприимный, к тому же мы его не очень стесним.
В другое бы время Ремезов, как истинный боярин, подобным бы предложением возмутился – как это, ночевать в какой-то убогой хижине?! Да, возмутился бы, но не сейчас. Для этого ушлого проводника он – вовсе не боярин, не барон и не рыцарь – а просто бедный паломник из далекой, но вполне христианской страны, которому и шалаш – за счастье, не то что целая хижина!
– Не беспокойтесь, нам там будет удобно.

К явному удовольствию пилигримов, хижина козопаса оказалась весьма просторным двухэтажным домом, снизу – каменным, а наверху – деревянным. И хоть крыша и была покрыта соломой, тем не менее внутри было довольно уютно и чисто, места хватило всем, не только Ремезову и его людям, но и еще нескольким путникам, поспешивших воспользоваться гостеприимством хозяина, едва над горами загрохотал первый гром. Мало – загрохотал, тут же хлынул и ливень, неудержимый и яростный, как тропический ураган.
Козопас Андреа – скорее, владелец целого козьего стада и отары овец – высокий представительный старик с длинной седой бородою, распахнув дверь, велел одному из своих слуг зажечь факел.
– Стемнело… Вдруг кто-то из застигнутых непогодой путников заметит наш путеводный огонь? Пусть все идут к нам, пережидают грозу, на перевал уж точно сейчас не пробиться, клянусь Святой Девой.
Старый козовладелец сейчас поступил благородно, наверное, в пику соседнему разбойнику-рыцарю… или барону.
– Ох, какой ливень! А гром? Молнии так и сверкают… – согласно кивнул один из путников, высокий юноша лет двадцати, с длинными каштановыми локонами и открытым взглядом больших серо-голубых глаз, таких же, как и у его юной спутницы в длинном крестьянском платье из серого простого сукна. Вышитый – тоже крестьянский – передник, грубые башмаки, но… Но по виду и вовсе нельзя было б сказать, что эта девушка – крестьянка, настолько благородным было ее красивое, с тонкими чертами, лицо, да и стан – вовсе не крестьянский, тоненькая – вот-вот переломится – талия, маленькие белые руки, явно не знавшие тяжелого физического труда. Девушка явно не могла б обмануть ничей пристальный взгляд, а пялились на нее немало, все же – какая красотка в такой глуши! Нет и в самом деле, до чего ж мила эта барышня-крестьянка, кто бы там она ни была. И эти щечки, улыбка скромная, ямочки, губки, жемчужные зубки, густые ресницы, черные, словно руки углежога. Ну, до чего ж хороша!
– Меня зовут Марцелин, а это – моя сестра Аньез, – прижав руку к сердцу, вежливо поклонился молодой человек.
– А мы – торговцы из Реджо, – разом поднялись с лавки двое мужчин лет тридцати пяти – сорока. – Были в Риме, нынче отправляемся в Анкону, думаем на побережье сесть на попутный корабль.
– А мы – паломники, пилигримы из Польши. Идем в Вечный город, поклониться святым местам.
– Польша? Ого! А где это?
– Очень и очень далеко.
– А правда, что там живут волосатые великаны?
– Я лично ни одного великана не видел, – с доброй улыбкой отвечал за всех Марко Грач, – только слышал, что под городом Краковом в давние времена жил когда-то дракон.
– Дракон! Вот так та-а-ак! И что же, очень он был страшный?
– Просто ужасный! – усаживаясь поближе к растопленному очагу, вступил в разговор Павел.
Просто желал проверить свои знания по языку – поймут ли? Ну и заодно так, развлечься – что еще делать-то? Вон гроза-то… А ливень! А молнии, гром – бух, бух! Прямо – канонада. Не гроза, а Сталинградская битва.
К явному удовольствию Ремезова, и укрывшиеся от грозы путники, и сам хозяин, явившийся с кувшином вина, его прекрасно поняли. Один из негоциантов даже всплеснул руками:
– Говорите, ужасный?! А как он, этот дракон, выглядел? И кого ел? Девственниц?
– Не-е, – вспомнив старый анекдот, хохотнул Павел. – С девственницами – сдох бы давно с голодухи. Всех подряд девок лопал! Не очень-то его интересовало, девственны они или нет. В самом деле, он же не жениться на них собрался, а просто поужинать.
– Да-да, – охотно поддакнул и усевшийся рядом хозяин, старик Андреа. – И большой это был дракон?
– Да вот, примерно размером с троллей… с твой дом, уважаемый Андреа. Головища – во! Со стог сена. Зубы – как татарская сабля, такие же и когти.
– Да что вы! Ой, пейте-пейте… совсем забыл предложить.
Заслушавшийся ремезовских россказней до полного округления глаз хозяин поспешно налил вина и кликнул слуг, чтоб тащили яства.
– Да-да, рассказывайте, рассказывайте, – переглянувшись, разом кивнули брат и сестра. – Очень интересно послушать.
– В самом деле интересно?
Красуля-девчонка сверкнула глазами, словно б не Ремезов перед ней был, а какой-нибудь там Дима Билан, Тимати или… кого там еще деревенская молодежь слушает?
– Очень интересно, и весьма поучительно.
Ох, и голосок у нее был… умм!!! И как на девушку… Аньез, да… все посмотрели… Особенно – Павел это почему-то отметил – проводник Элиа. И Марко. Только эти двое смотрели как-то по-разному: Марко – как на Джульетту Ромео, а Элиа – словно козел – на капусту или разбойник-тать – на кусок серебра.
– Так вот, – разом намахнув кружку, Павел почувствовал вдруг охватившее его приятное опьянение, такое, что хотелось говорить, говорить, говорить… Тем более глаза эти девчоночьи, голубые…
– Хвост – во-от такой толстенный, задние лапы – что бревна, передние же маленькие, как вот твои, милая Аньез, ручки.
– Нешто такие драконы бывают? – озадаченно усомнился Элиа.
– Еще и не такие бывают!
Павел не удостоил проводника даже взглядом – ну, что взять с человека, явно не видевшего ни одной серии фильма «Парк Юрского периода»?
– Вы меня вообще понимаете ли?
– Да все понятно, синьор Паоло, только… вы немножко смешно говорите.
– Ага, ага… Судя по вашему улыбающемуся лицу, милая юная дама – вовсе даже не немножко смешно.

Все улеглись спать рано, под синие сполохи молний и постепенно затихающий где-то вдали, за горами, гром. Уснули тоже быстро – тут и там из углов доносился богатырский храп. Паломники с проводником и двое негоциантов заночевали тут же, в трапезной, а вот брату с сестрой – Марцелину с Аньез – старый Андреа уступил опочивальню наверху, в хозяйских покоях.
Темный вечер и предшествовавший ему трудный путь отнюдь не располагали к долгим разговорам, даже несмотря на все красноречие Павла, в деталях расписывающего «драконов» – тираннозавров, птеродактилей и всяких прочих доисторических ящеров, на радость детишкам и их родителям «оживленных» творческим гением многочисленной голливудской тусовки.
Словно бы соревнуясь друг с другом, храпели в дальнем углу негоцианты, улыбался во сне обаятельный бабник Кондратий Жердь, Убой скрипел зубами – видать, что-то нехорошее снилось. Напротив Ремезова, на широкой лавке, крепко прижимая к груди медальон с волосом Пресвятой Девы, посапывал утомившийся за день Марко Грач. Наверное, все видели какие-то сны… а вот Павлу что-то не спалось, и не потому, что не устал, и не от чужого храпа вовсе. Не давали уснуть воспоминания, мысли, Вечный город вставал перед молодым человеком явно и зримо, не тот город, который сейчас, в это вот время, а совсем другой – такой же древний, но и современный, не только с Колизеем и Римскими форумами, с фонтанами вычурной эпохи барокко, с великолепными дворцами-палаццо, но и с ревом дальних поездов на терминалах Термини и Тибуртина, с кварталом EUR и дворцом Труда, выстроенном при Муссолини, с Чинечитта – городом-домом кино, городом снов, городом Феллини, Антониони, Роселлини, Висконти…
В этом городе, в этом Риме, в маленьком пансионе на виа дей Милле, что неподалеку от Термини, Полина и Павел провели когда-то целую неделю, такую короткую и такую счастливую для обоих. Жаль, только счастье длилось недолго.
Ах, какое платье надела Полина в последний вечер, когда они ужинали в небольшом ресторанчике на виа Венето! Волшебным рубином сверкало в бокалах вино, официанты скользили неслышными тенями, а сырный торт тирамису был так хорош, что Полина даже закапала платье.
«Кое-кто грязи найдет!» – смеясь, прокомментировал тогда Павел, и Полина смеялась так громко, что даже официанты искренне улыбались.
А вот теперь на глаза у Ремезова почему-то наворачивались слезы… и тянуло закурить, так тянуло, что молодой человек решил выйти на улицу – просто постоять, подышать, тем более что гроза и ливень уже закончились – лишь где-то в отдалении громыхали последние раскаты.
Осторожно, чтобы не разбудить спящих, Павел поднялся с лавки и на цыпочках, босиком направился к двустворчатой двери, чуть приоткрытой, пропускающей в устье дома свежий ночной воздух. За дверью вдруг промелькнул оранжевый свет факела – хозяйские слуги по-прежнему подавали знак заблудившимся путникам. Слуги… или слуга. О, нет! Неожиданный порыв ветра распахнул створку настолько, что стал отчетливо виден размахивающий пылающим факелом слуга… кудрявый крепыш… проводник Элиа!
Ремезов настороженно застыл – что делает здесь этот скользкий тип? Зачем ему факел? Что он – здешний слуга, исполняющий приказанье козопаса-хозяина?
Элиа размахивал факелом не беспорядочно, вовсе нет, в его движениях замечалась какая-то система – вверх-вниз, вправо-влево… затем опять – вверх-вниз…
Подает знак, это верно. Но – путникам ли? А, может быть, кому-то еще? Что он там рассказывал о местном бароне-разбойнике?
Павел хотел было осторожно вернуться на место и разобраться с проводником потом, уже при свете дня… Или все же лучше прямо сейчас схватить его с поличным? Засомневавшись, молодой человек споткнулся и едва не упал, сбросив на пол висевшую на стене сковороду.
– Черт рогатый! – выругался во сне Убой, в отличие от других, так и не проснувшийся.
Остальные постояльцы сонно щурились, кое-кто тоже выругался…
– До ветру ходил, – скрипнув дверью, зачем-то сообщил тут же вернувшийся Элиа. – Да все никак не мог затушить этот чертов факел. Махал им, махал…
Ремезов шмыгнул носом: может, и в самом деле тушил? Кому ему тут сигналить?
– Это не он тут гремел? – шепотом справился у Павла толмач. – Вот дьявол! Ты, господин, видел, как он пялился на Аньез?
Ремезов вновь растянулся на лавке:
– На кого пялился?
– Ну, на ту девушку, с братом.
Ага, вон оно что! Боярин быстро подавил усмешку: что касаемо юной девушки и бросаемых на нее взглядов, то тут, как говорится, чья бы корова мычала…
– Уговаривал их отправиться завтра с нами… нам ведь почти по пути. Да так и безопаснее, – продолжал шептать Марко.
Павел лениво зевнул:
– Уговорил?
– Угу! – радостно отозвался парень.
И чему он так радовался?

Рано утром, едва только забрезжило солнце, путники принялись собираться в путь. Наскоро перекусывали, молились, Ремезов даже умылся из принесенного слугою кувшина, чем вызвал неприкрытое удивление окружающих – до эпохи личной гигиены оставалось еще о-очень много времени.
– Присматривай за проводником, – улучив момент, шепнул толмачу Павел. – И нашим всем передай.
– Присматривать? – юноша хлопнул глазами. – А…
– Потому что не нравится он мне что-то. Все! Исполнять!
– Слушаюсь, господине.
Как только тронулись в путь, молодой заболотский боярин и глава секретной миссии с удовлетворением увидел, что его приказанье выполнено. Убой со своей дубиною пристроился сразу за проводником, за ним, рядом, шагал Вол Архипов с тяжелым посохом. Бабий любимец, лохматый и лопоухий Кондратий Жердь, словно бы ради забавы подбрасывал рукой увесистый камешек, идущий тут же Осип поигрывал кушаком таким образом, что мог в любой момент набросить его на шею Элиа. Даже Марко – и тот повесил на пояс кинжал, который обычно прятал под длинной одеждой паломника, то же самое сделал и Павел… и эти все приготовления отнюдь не укрылись от внимательного взгляда проводника.
– Вы что это так… словно бы на войну собрались!
– Так ты же сам говорил – разбойники.
– Ну-у-у… думаю, вряд ли они нападут – чего с нас брать-то? Вот были бы какие-нибудь купцы с товаром или с мошною – то другое дело.
Вообще-то, он был прав, если и нападать на паломников, так только с целью обращения в рабство с последующей скорейшей продажей, хотя сам Ремезов на месте разбойников не стал бы иметь дело с полдюжиной выносливых молодых мужиков, к тому же – вооруженных, да еще в горах. Тут очень даже не ясно – как еще все сложится, даже если внезапно напасть, хотя б во-он из-за той скалы.
Брат с сестрой, Марцелин и Аньез, тоже шагали вместе с пилигримами, видать, проводник таки уговорил. Вернее сказать, шагал один Марцелин, девушке же с большим удовольствием уступил своего ослика Марко. И сам шел рядом – типа вел под уздцы осла. Улыбался, говорил о чем-то…
Повернув голову, Павел прислушался:
– Я в смехе радостном твоем услышу птичье пенье…
Ремезов все же достаточно навострился в латыни, чтобы вполне грамотно про себя перевести.
– Возьми же эту розу, она – цветок любви, ее волшебный красотой навеки я сражен…
Стихи читал юноша! Что и говорить – времени зря не терял, а, выражаясь стилем юных биндюжников и старой питерской гопоты – «яростно клеил девку»… А вообще-то, похоже, что и не клеил, похоже, что влюбился! Ишь, как смотрел-то, какими глазищами. И, надо сказать, юная красавица относилась к ухаживаниям толмача вполне благосклонно, лишь шедший впереди братец ее, Марцелин, время от времени оглядываясь, хмурил брови. Если разобраться – чего хмуришь-то, деревенщина? Кто ты со своей смазливой сестренкой, и кто Марко – гридь, верный самого князя Смоленского человеце!
Нет, ну все-таки до чего же премиленькая девчонка. Икоса посматривая на проводника, Ремезов, подогнав осла, придвинулся к молодым людям ближе.
Закончив читать стихи, Марко и Аньез принялись весело болтать о всей той чепухе, о чем обычно говорят пока еще стесняющиеся друг друга подростки лет шестнадцати – двадцати. О том, где кто что видел, что слышал, о стихах да песнях, ну и обо всем таком прочем.
– Мы совсем недолго с вами будем, – призналась вдруг девушка. – Жаль. Ты такой добрый, Марко.
– Да ну.
– Нет, в самом деле, добрый.
– И ты. Ты красивая, как день!
– Как день… – девушка на миг потупила очи. – Знаешь, я рада, что тебя встретила, очень рада. Может быть, мы еще… Мы в Монте-Кассино живем, здесь скоро будет развилка…
– И мы расстанемся… Уже так скоро?
– Эй, вы там! – останавливаясь, обернулся Элиа. – Я вам, вам говорю, досточтимые господа Марцелин и Аньез. Все, приехали – развилка. Вам дальше – туда. Я вас провожу немного.
– Спасибо, но мы дорогу знаем…
– Да, но там… там речка размыла брод, так надо другой тропкою… я покажу.
– Ишь, какой ретивый, – сквозь зубы прошипел толмач.
Честно сказать, и Павлу тоже не понравилась неожиданная суетливость проводника, ни с того ни с сего вдруг озаботившегося совершенно посторонними – не они ж ему в конце концов платили! – людьми. Что стояло за такой заботливостью? Обычная вежливость и желание помочь? Гм-гм… что-то на Элиа это не очень похоже, насколько Ремезов знал подобный тип людей, обычно так много (особенно на людях) обещающих и так мало делающих.
– Сюда, сюда, скорее… – деятельно распоряжался проводник.
Оперевшись на руку Марко, Аньез слезла с ослика и направилась вслед за братом и Элиа по узкой, скрывающейся за скалою, тропе.
– А вы идите пока во-он к той кривой сосне, – оглянувшись, проводник махнул рукой пилигримам. – Там устройте привал, ждите, я быстро вас догоню.
До кривой сосны, по прикидкам Ремезова, было где-то с полтора километра или даже чуть больше, но все равно не так уж и далеко.
– Я им только покажу путь.
Элиа вроде как оправдывался за непредвиденную задержку… хотя и не должен был бы – в те времена никто никогда и никуда не спешил.
– Не иначе, господине, проводник наш что-то замыслил, – подойдя к Павлу, шепнул Убой. – Инда девка уж больно красна, за такую немало серебришка дадут, особливо ежели девственна. Ну, да пес с ней, с девкой и с братцем ее… Я вот мыслю… кабы и нам с того зла плохо не стало! Вдруг да, девку имав, лиходеи за нами примчат? За одним уж.
Выслушав сию тираду. Ремезов повел плечом:
– Ну, уж это вряд ли. Хотя… Кондратий, Осип – сбегайте-ка, присмотрите, как там? Ежели что – доложите.
– Господин, – умоляюще сложил руки Марко. – А можно и мне с ними? Святой Девой, Христом-Богом прошу.
И столько было в его просьбе желания, столько надежды, что Павел махнул рукой:
– Ладно, давай и ты. Только, смотрите, быстро!
– Зараз, господине, все сладим, – вытаскивая из-под хламиды пращу, уверил Кондратий Жердь. – А девка и впрямь – сладка. Такую бы…
Толмач заскрипел зубами, бросив на парня убийственный взгляд, которого Жердь вовсе и не заметил. А вот Убой – хмыкнул.
– Ишь ты, паря-то наш. Сверкает глазищами!
– Ничего, дело молодое, – улыбнувшись, Ремезов подогнал осла.
Оставшиеся пилигримы прошагали-проехали, наверное, уже с полпути до приметной кривой сосенки, когда позади, у повертки, вдруг послышались крики. Размахивая на бегу руками, кричал Кондратий Жердь. Переглянувшись с Волом и Убоем, Павел повернул осла… а потом и спешился – бегом-то куда быстрее.
– Разбойники! – отдышавшись, доложил Жердь. – Лиходеи. И с ним – наш проводничок. Напали, девку имают, толмач наш младой на выручку поспешил – никого не послушав. Теперь и его там прибьют.
– Та-ак… – нахмурился Ремезов. – Что ж – толмача выручать надо. Эх, зря я его пустил! Много там лиходеев?
– Да с полдюжины будет.
– Как и нас. Что ж мужики, выручим парня! Заодно и добрым людям поможем.
– Знамо, поможем, – с неожиданной радостью махнул своей дубиной Убой. – У лиходеев-то и серебришка с лихвою быть может! А что полдюжины их… так и другие рядом могут.
– И что? – бросил на бегу Ремезов.
– Я к тому, господине, что надо побыстрей все сладить. И, главное – тихо.

Марцелин лежал на краю тропинки, как мог, отбиваясь посохом от наседавших врагов – трех молодцов самого разбойного вида. По левой щеке юноши текла кровь, однако он все же попытался вскочить – но тут же был сбит с ног хорошим ударом дубины.
Трое других лиходеев окружили Аньез, но девушка явно не собиралась сдаваться, с узким кинжалом в руке отбивая все попытки врагов, в чем ей активно помогал и Марко, почему-то вооруженный суковатой палкой… ах, ну да – кинжал-то он отдал девчонке. Разбойники холодного оружия почти не имели – Ремезов заметил короткие мечи лишь у двух, да и некогда было особо разглядывать – так вовремя явившиеся на помощь воины с ходу вступили в бой.
Ввухх!!! Ухнув, Убой покрутил над головою дубиной, и, примерившись, нанес страшный удар, опрокинув сразу двоих лиходеев. Повезло: пропасть виднелась чуть дальше, в полсотне шагов, схватка же проходила на неширокой полянке в расщелине меж пологими отрогами гор, густо поросшими магнолиями и олеандром.
Завидев нападавших, лиходеи быстро опомнились, один из них – с широкой, на длинной ручке, секирою, едва не снес голову подбежавшему Осипу – хорошо, тот вовремя успел подставить посох… тут же перерубленный пополам. Рядом что-то звякнуло, заскрежетало – короткий разбойничий меч встретился с широким кинжалом Кондратия Жерди, на помощь парню поспешил как раз подоспевший Вол, с ходу ударив лиходея острым концом посоха. Ударил и, размахнувшись, завращал посох над головою, примериваясь – куда бить.
Смуглое лицо разбойника исказила гримаса боли страха, еще более усилившаяся при взгляде на увесистую дубину Убоя, которой бывший волхв едва не проломил незадачливому татю голову. Помогли другие, те двое, что все же опомнились после ударов кудесника. Вскочив на ноги, взялись за ножи – длинные и кривые. Да что там нож против дубины и посоха, коим парни Ремезова управлялись умело, действовали словно копьями. Вот уже один лиходей, выпустив выбитый нож, подался в бега, за ним последовал и второй…
Павел же взял на себя тех, кто окружил Аньез и Марко. Ударил с ходу, особенно не примериваясь и уповая лишь на свое искусство – отточенное, надо сказать, уже до такой степени, что и думать было не надобно – да и некогда думать в бою – только бить. Один из злодеев успел ранить толмача в плечо, юноша стиснул зубы, перекинув палку в левую руку, и Ремезов, отразив удар, ринулся на помощь парню.
Кинжал против меча – пусть и короткого – не очень-то катит, но тем не менее яростный натиск сделал свое дело, тем более и Марко подмогнул своей палкой – едва разбойник занес клинок для удара, юноша изо всех сил треснул ему по руке, да так, что злодей выронил меч… тут же подобранный Павлом.
– Держи! – Ремезов кинул толмачу кинжал и, вращая над головою мечом, зловеще прищурился.
Лишившийся своего орудия тать осклабился и стал медленно пятиться назад, не сводя взгляда от пылающих недюжинным гневом глаз молодого боярина, в коих, верно, видел уже свою смерть. Пятился… пятился… и вдруг, совершив невероятный кульбит, прыгнул с переворотом в кусты, словно акробат в цирке, и тут же исчез в зарослях. Туда же, придерживая раненую руку, побежал и другой…
И проводник Элиа – он тоже был здесь, только не принимал участия в схватке, предпочитая следить за ней из кустов. Но вот теперь, когда пришло время ретироваться, сей коварный парень оказался явно в своей тарелке – побежал так, что засверкали пятки, за ним со всей возможной поспешностью бросились и остальные разбойники, вмиг скрывшись из глаз.
Бегущих никто не преследовал – не знали местность, да и Ремезов вовсе не собирался зря никого убивать. Пока так и вышло – на редкость удачно, из своих, кроме раненного в правое плечо Марко, никто особо не пострадал, лиходеи тоже, можно сказать, отделались легким испугом и, хотя тут и там на листьях кустарников виднелись свежие капли крови, тем не менее на земле никто не валялся, все обошлось на редкость удачно. Удачно, если только…
– Как бы они не явились с подмогой.
Убой совсем по-волчьи втянул широкими, поросшими густым черным волосом ноздрями воздух и настороженно прислушался. Пожалуй, кругом все было тихо, если не считать возмущенного щебетанья растревоженных птиц.
– Благодарю вас, любезнейшие господа, – утерев рукавом кровь, Марцелин церемонно поклонился Павлу, в коем давно уже угадал главного. – Не знаю, что мы с сестрою и делали бы без вас!
– Да, да, – повернувшись, благодарно улыбнулась Аньез.
Ловкие руки девушки уже бинтовали раненое плечо Марко, голый по пояс, тот терпел боль с такой блаженной улыбкой, что Ремезов даже расхохотался:
– Гляжу, тебе так нравится быть раненым, парень!
– Еще бы – с таким-то ухаживаньем! – тут же поддержал шутку лохматый ловелас Кондратий Жердь. – Ой, у меня тоже что-то ребро болит… Не посмотришь ли и мою рану, о, прелестная дева?
Говорили по-русски, и Аньез с Марцелином, конечно, ничего не понимали, но все же кое о чем догадывались.
– Нам надо бы поспешить, – усевшись на корточки рядом с раненым, Ремезов перешел на латынь. – Убой прав – кто знает, быть может, разбойники явятся в еще большем количестве? Марко, ты как? Сможешь идти?
– Я? О, конечно же, – юноша широко раскрыл глаза. – Вот, как только милая Аньез закончит…
– Я уже закончила, – искоса взглянув на Павла, девушка легонько провела пальцем по щуплой груди толмача. – Какой ты беленький, Марко! И такой… юный…
– Ты тоже не старая, милая Аньез. Спасибо тебе за все, если б не ты, клянусь Святой Девой, я бы…
– Ну, ладно, ладно, хватит любезничать, – деловито прервал Ремезов. – Пора, мои дорогие, в путь. Аньез, Марцелин, надеюсь, вы теперь с нами, по главной дороге?
– Да, пожалуй, что так, – старший брат девушки согласно кивнул, подбирая с тропинки брошенную кем-то из лиходеев дубину. – Вот, поистине, добрая вещь, думаю, она нам еще пригодится.
– Лучше б не пригодилась, – хмыкнув, Павел оглянулся по сторонам и махнул рукою. – Ну, все, парни – идем.
– На полпути к Риму есть одна деревушка – Резия – там мы и свернем в Монте-Кассино, – негромко сказала Аньез непонятно кому – то ли Ремезову, то ли идущему рядом с нею Марко. Скорее – последнему, ибо парнишка ей явно нравился, тут нечего было и гадать.
Вернувшись на главную дорогу, толмач и Аньез вновь уселись на осликов (Павел вновь галантно уступил девушке своего) и – теперь уже поспешая – направились к перевалу, смутно синеющему километрах в трех впереди. Шли с осторожкою – Ремезов выставил позади караул в лице Убоя и Осипа, сам же, как, в общем-то, и все, пристально посматривал по сторонам.
– Не думаю, чтоб они вновь напали, – тихо заметила Аньез, когда, почти в полной тишине путники прошли уже большую часть пути. – Это мелкая шайка – тут таких много. Наверняка из той же деревни, что и наш бывший проводник. Ищут легкую добычу, а, встретив серьезное сопротивление, убегают, как вот сейчас.
– Да! – обернувшись, согласно тряхнул головой Марцелин. – Таких шаек тут много, они почти не нападают на серьезных людей, тем более на паломников, с которых взять особенно нечего, а вот яростный отпор можно получить вполне.
Ремезов в беседу не вступал, молча слушал да думал. И в самом деле, сбежавшие разбойники показались ему странными – едва запахло опасностью, тут же ретировались. Значит, не так уж и нужна им была добыча – брат и сестра? Грубо говоря – не проканало на халяву, так и ну его к дьяволу! Странно – скажем, в смоленских лесах обычно все лиходеи действовали как-то более целеустремленно и от задуманного отступались редко. Наверное, все же права Аньез насчет мелких шаек, не по зубам оказалась добыча – вот и ушли, убежали. А парни-то, дружинники – молодцы! Ишь, как ринулись в битву, уделали всех – любо-дорого посмотреть!
Павел довольно усмехнулся и тут же прикинул, кто из своих – соглядатай? Хотя, наверное, вопрос надо было ставить по-другому – кто из них обычный порядочный человек, воин? С двоим – Убоем и Марко – пожалуй, все ясно – люди старого князя, а вот что касаемо остальных… Мог Всеволод Мстиславич подослать еще одного… или даже парочку своих человечков, не афишируя их перед Ремезовым? Очень даже мог, даже наверняка так и сделал – умен князь смоленский, хитер, коварен, куда там монголам! Дружка-приятеля Ирчембе-оглана тоже не следует сбрасывать со счетов – должность у него при хане такая, ко всяким пакостям обязывает. Вполне мог и сотник своих людишек отправить, вполне. Иное дело, что кто-то вынужден был в Дубровнике остаться – ждать, другие же… Другие же должны были сами в опасный путь напроситься! По логике – так. Да, но ведь никто особенно-то и не напрашивался, вроде как он, Павел, сам себе спутников выбрал для последнего, так сказать, рывка. Ну, Марко, Убой – понятно – их он не мог не взять, все же князем рекомендованы, а остальные? Если хорошенько припомнить кое-что о каждом. Начать, скажем, с Кондратия Жерди. Парень выносливый, ловкий – да, оружьем владеет, к тому ж – в общении приятен. Может, специально приятен? Чтоб именно его-то боярин и выбрал, да с собой в последний поход взял! Очень может быть, что так… а, быть может, и не так вовсе. Подозрения Кондратий покуда никакого не вызывал… так никто и не мог вызвать подозрений – с чего бы? Главная их задача сейчас – смотреть в оба да мотать на ус, чего еще-то? Вот и смотрят, мотают.
Осип Красный Кушак… А вот этот, похоже, сам напросился! Как-то, в Дубровнике или даже раньше, завел разговор про кушаки, пояса… мол, прикупить бы в Риме, покрасовался бы. Так себе разговор был, пустой, ни о чем вроде… Вроде бы ни о чем, однако вот связка – «Осип – Рим» у Ремезова в мозгу засела накрепко. Потому Осипа и взял… будто и сам выбрал, а будто бы – и не сам.
Тьфу ты! Задумавшись, Павел едва не споткнулся и раздраженно сплюнул. Вот уж впрямь додумался – технологии психического программирования в Средние века… да еще и таких полуграмотных парней, как… Кстати, вдруг они не такие уж и полуграмотные, эти «верные» воины? Если с другой стороны посмотреть – по какому принципу их – своих соглядатаев – князь или тот же Ирчембе-оглан – выбирали? Как бы сам-то, он, боярин Павел, Петров сын, Ремезов, выбрал? Ну да, надежны должны быть, сильны, выносливы, и чтоб воины добрые, и не дурни. Все так. Однако умелых воинов да не дураков – полно. Какие-то еще должны бы качества быть. Скажем, язык – латынь хотя бы! Ну да, ведь без этого-то весьма затруднительно в Риме шпионить. Ну, Марко Грач – понятно, не о нем сейчас речь. Остальные – Кондратий, Осип и уж тем более Вол – никакими языками, окромя русского и, может быть, половецкого да еще польского, не владеют. Не владеют ли? А вдруг кто-то что-то все-таки понимает? Как проверить? Гм… да вот прямо сейчас – по-простому, время-то есть. Как раз вот на перевале, или сразу после, устроить привал – ведь пора бы уже… Там и…
Перевал миновали к полудню – здесь, в горах, зной вовсе не чувствовался, а вот в низине-то даже сейчас, в конце сентября, было еще жарко. Жарко – на русский манер, градусов двадцать семь – двадцать восемь, для италийцев же – очень даже комфортно, самая жара стоит у них с мая по сентябрь, вот тогда уж действительно жарко – плюс тридцать пять – сорок.
Спустившись еще ниже, путешественники узрели слева от дороги довольно живописную полянку, зеленую, покрытую бьющим в глаза разноцветьем в обрамлении каштанов и пиний. Рядом журчал родник, бежала по каменному желобку водица, вкусная и на удивленье прохладная, так, что ломило зубы.
Ах, как ворковали Марко и Аньез! Они даже уединились, почти, этак расположились на травке в отдалении ото всех, правда, наглый Кондратий Жердь, собака, нарушил идиллию. Да еще Марцелин подошел, сказал что-то. И Осип, а за ним – и Вол – туда же! Ишь как манила молодых мужиков красивая юная девушка, словно магнитом притягивала. Марко, кстати, морщился… и явно не от боли.
– Вы можете остановиться на каком-нибудь постоялом дворе в Трастевере, – сразу сменила тему Аньез. – Там их много, и недорогих, я расскажу, как добраться.
Трастевере… Павел мечтательно улыбнулся, вспомнив их римский – с Полиной – вояж. Трастевере – «За Тибром», – а по-русски говоря – Заречье. Уютный средневековый квартальчик с узкими улочками и рынком, церковь Святой Марии, напротив – через Тибр и остров Тиберина – театр Марцелла и один славный такой кабачок…
– Ладно, – все же решившись на эксперимент, Ремезов подошел к парочке ближе.
Момент выпал удобный – все подозреваемые собрались кружком, что-то говорили, смеялись, шутили, лишь один Убой службу нес – в отдалении от всех бдительно за округой присматривал. Страж надежный, чего уж там, правда, выглядит страхолюдно, ну, да с лица воду не пить. Да и не нужен он здесь, в эксперименте, и так ясно, чей человек. Что же касается остальных троих воинов…
– Хороший у тебя голосок, милая Аньез, как ручеек, звонкий, – Павел начал издалека, но вполне настойчиво. – А веселых песен ты, случайно, не знаешь?
– Знаю, отчего же нет?
– Так и спела бы, краса! Народ бы порадовала.
– Спеть… – девчонка задумчиво опустила ресницы, пушистые, черные.
Затем решительно тряхнула головой, дернула себя за выбившийся из-под легкой шапки локон, улыбнулась задорно:
– А и спою! Только… что вам спеть-то? О любви?
– О, нет, нет, – замахал руками заболотский боярин. – Нам бы что-нибудь такое… веселое.
– Как скажете… – Аньез прищурилась, щелкнула пальцами, набивая мотив. – Только вы в ладоши хлопайте… вот так…
Повеселевшие парни обрадованно захлопали в ладоши, даже Марко думать забыл о своей ревности.
– Это древняя песня, но веселая… слушайте:

Несет от Мирталы вином,
Несет от Мирталы вином,
Вечно несет от Мирталы вином… —

принялась весело напивать Аньез.
Похоже, песня и впрямь оказалась древней, но девушка исполняла ее вовсе не на чистой латыни, а на том языке, что был в ходу в Риме в нынешние смутные времена.

Но, нас обманув, листья жует она лавра,
Вместо воды добавляя в вино…

Марко не выдержал, расхохотался первым, за ним упал от смеха в траву Марцелин. А больше вроде бы и некому было смеяться – кто б понимал? Кто? В чьих глазах мерцал тайно сдерживаемый хохот, чьи губы кривила улыбка? Павел внимательно посматривал на своих воинов. Вол? Гм… нет, вряд ли. Осип? А этот явно весел – с чего бы? А уж Кондратий Жердь – так тот вообще повалился в траву рядом с хохочущим братцем исполнительницы. Значит, двое – Кондратий и Осип… Эй, эй – и Вол туда же! Тоже захохотал!
А вот и спросить! Прямо сейчас, без всяких уверток!
– Вы что смеетесь-то? Слова понимаете?
– Нет, господине, не понимаем. Да ведь видно, что песня дюже веселая!
Видно им, надо же. Ремезов хмыкнул в кулак и разочарованно отошел прочь, к Убою, уже подававшему какие-то знаки.
– Люди, господин! Вон там, внизу. Нам навстречу идут.
– Эй! – выхватив кинжал, громко скомандовал Павел. – Живо всем укрыться, приготовиться.
Снизу, из зарослей густых олеандров, показались путники – молодые мужчины, числом около дюжины, одетые, как паломники, с посохами, многие – в накинутых, несмотря на жару, капюшонах. Паломники… Павел присмотрелся внимательней: показалось, будто у одного – да нет, не у одного, у многих – спрятаны под плащами короткие мечи и дубинки. Так и есть, да – вовсе не показалось, однако ж нельзя было б сказать, что паломники (или кто там они были) вели себя подозрительно – отнюдь! Шли себе, как шли, даже напевали какой-то гнусавый псалом, по сторонам не особо таращились, так, в меру. Лишь один свернул к роднику, наполнил баклажку, не заметив скрывавшихся рядом, в магнолиях, людей. Да и не присматривался, честно сказать, лишь, склоняясь, сполоснул лицо – приятное и довольно юное – да бросился бежать, догонять своих сотоварищей, уже скрывавшихся за красной отвесной скалою.
– Отбой! – выждав еще немного, скомандовал Ремезов.
Таившийся рядом Убой согласно тряхнул головою:
– Мыслю, боярин, – эти не по нашу душу явилися.
– Да, пронесло, похоже. Ну что же – в путь!
Тропинка, дотоле широкая, через пару десятков шагов вдруг резко сузилась, зажатая скалами так, что едва протиснуться одному. Марко и Аньез спешились, взяли осликов под уздцы.
– Там, за скалами, уже и долина, – обернувшись, широко улыбнулся Марцелин.
Озабоченное лицо Павла тоже озарилось улыбкой – судя по всему, их долгое путешествие уже подходило к концу. Скоро Рим, а уж там… там начнутся совершенно иные заботы, наверняка куда более трудные. А сейчас, сейчас уже можно было расслабиться, ведь впереди, за во-он теми скалами – долина, уже и до Вечного города – рукой подать.
Идущий впереди Осип Красный Кушак скрылся за скалами… откуда тотчас же послышался его крик.
– Что?! – выхватив из ножен трофейный меч, Ремезов прибавил шагу, чувствуя, как бросились за ним следом Убой, Вол, Кондратий…
Марцелин тоже уже был за скалою, лишь Марко с Аньез чуть замешкались позади… впереди же…
Впереди же дорогу перекрывал отряд воинов!
Павел уперся в них, как только выбежал на расширившуюся тропу, едва ль не сбив с ног застывших в замешательстве парней. Их можно было понять – воинов оказалось слишком много, никак не менее трех десятков: всадники в разноцветных накидках поверх матово отливавших кольчуг и выстроившиеся поперек тропы пехотинцы с копьями и длинными голубыми щитами, на каждом из которых сияла нарисованная золотом чаша.
– Сзади! – обернувшись, выкрикнул подошедший толмач. – Смотрите-ка!
А сзади, из-за скалы показались давешние паломники, только уже с откинутыми капюшонами… с мечами и дубинами в руках.
– Вот это засада, – тихо вымолвил Ремезов. – Полагаю, биться нам не имеет смысла… и думаю – весь этот почет вовсе не для нас.
– Как это – не для нас? А тогда для кого же? – поудобнее перехватив увесистую дубину, Убой нехорошо скривился и сплюнул. – Уж ежели нападут, то…
– Не нападут, – усмехнулся боярин. – Хотя, впрочем, поглядим. А ну-ка, рассредоточьтесь, парни! Осип, Кондратий – сзади, мы с Волом и Убоем – здесь, остальные – посередине.
Не обращая внимания на раненую руку, Марко выхватил кинжал, заслоняя Аньез своим телом, и, дотронувшись до висевшей на его груди ладанки, прошептал:
– Клянусь Святой Девой, мы дорого продадим свои жизни!
– Боюсь, в этом нет необходимости, мой славный рыцарь, – тихо и как будто обреченно отозвалась девушка.
И, кажется, она знала, о чем говорила – пехотинцы вдруг расступились, подчиняясь приказу, и освободили дорогу для рыцаря в ярко-голубом плаще и войлочном подшлемнике, украшенном золотой сеткой. Все тело рыцаря с головы до ног, словно чешуя, покрывала серебристая кольчуга, судя по виду, очень хорошего качества и вовсе не из дешевых, на поясе его висел длинный меч с широким перекрестьем и пылавшей золотом рукоятью, таким же золотом отливали и шпоры. Рыцарь был без щита, – но плащ его и лазоревую попону коня украшали изображения все той же чаши. Понятно – герб, все равно что номер на авто – запросто можно установить владельца.
Смуглое, с острой черной бородкой и породистым, с небольшой горбинкой, носом, лицо незнакомца излучало уверенность и какую-то злую силу, во всем его облике, в манере держаться и говорить сквозило презренье к простолюдинам, за которых он явно принимал и паломников… впрочем – далеко не всех.
– Наконец-то я вас нашел, любезные мои племянники, – ухмыляясь, громко произнес рыцарь. – Не устали еще от меня бегать? Я так, разрази вас дьявол, устал!
– Кто вы такой, уважаемый синьор? – выступил вперед Марко. – И чего хотите от нас?
– Я не с тобой разговариваю, детеныш… – с недовольным прищуром всадник выпятил нижнюю губу и, обернувшись, махнул рукой воинам. – Перебейте всю эту чернь!
– Стойте!
Бросив поводья ослика, Аньез проскользнула меж Ремезовым и Убоем, и, встав перед рыцарем, молитвенно сложила руки:
– Молю вас всеми святыми, дядюшка, не причиняйте этим добрым людям зла! Мы с братом пойдем за вами туда, куда вы укажете… – девчонка повернула голову. – Скажи им, Марцелин!
– Ну, еще бы! – скривившись, незнакомец неожиданно захохотал, отчего лицо его стало напоминать мерзкую физиономию проматывающего добычу пирата. – Еще бы вы со мной не пойдете, племяннички… Я не пойму, что мы тогда стоим?
– Дядюшка, – подбежав к всаднику ближе, Аньез схватилась за стремя. – Обещай мне не трогать этих людей.
– Да нужны они мне, – поворачивая коня, лениво отмахнулся рыцарь. – Эй, дайте девчонке лошадь, да и парню тоже. Надеюсь, ты больше не собираешься делать глупостей, Марцелин?
– Если ты обещаешь…
– Да не буду я их трогать, сказал уже! Мы и так уже потеряли здесь много времени, чтоб еще тратить его на каких-то бродяг! Труби в рог, Гвидо, едем.
Резкий звук охотничьего рожка разорвал небо, звякнули кольчуги, заржали лошади – и вся кавалькада, всадники и пешие, быстро подалась вниз, в долину, прихватив с собой брата и сестру – Аньез и Марцелина.
– Сдается мне, мы многого не знали об этой парочке, – глядя вслед воинам, тихо протянул Кондратий Жердь.
– Думаю, господин, нам не стоит сразу же идти за ними следом, – осторожно предупредил Осип.
Павел вскинул глаза:
– А почему бы и нет? Чего тут ждать-то? К тому же я вовсе не уверен, что нам по пути.
– А хорошая девчонка эта Аньез, – поудобнее перехватив посох, неожиданно улыбнулся Кондратий. – Добрая. Ишь, как за нас вступилась. Не зря ты, Марко, с ней…
– Что – я с ней? – юноша обидчиво вскинулся. – Мы просто говорили…
– А еще – пели песни!
– Нет, все же она добрая, ишь, как за нас вступилась. Другая бы…
– Главное, что дядюшка ее послушал, по виду сказать – тот еще черт!
В подробностях обсуждая случившееся, путники не торопясь зашагали вниз по тропе, пробираясь сквозь заросли акаций и олеандров. Впереди лежала узкая, с оливковыми рощами и дубравой, долина, а дальше, за сиреневым перевалом, покрытым туманным небом – Рим. С каждым шагом настроение пилигримов становилось все веселее, еще бы, ведь никого из них уже могло б и не быть. Легко отделались, что уж, да и конец пути близок. Кондратий Жердь уже затянул какую-то веселую и чрезвычайно похабную песню, что так любят петь деревенские парни, вгоняя в краску на самом-то деле ничуть не смущающихся дев, Осип подпоясался самым красивым и дорогим кушаком из тех запасов, что всегда носил с собою, даже недалекий Архипов Вол да Убой – и те улыбались чему-то. Один лишь толмач Марко – грустил, вспоминая голубые глаза юной девы. Свидятся ли они еще раз с Аньез хоть когда-нибудь? Один Господь Бог знает.

Глава 8
Павел и рогатый муж

Осень 1243 г. Рим. Трастевере 

В Риме путникам повезло: вспомнив советы Аньез и Марцелина, они сняли недорогой пансион в районе Трастевере, за Тибром, на самой окраине близ ворот Святого Панкратия и заросшего густым кустарником и соснами склона холма Джаниколо. Кривая и тенистая улочка, типично средневековая, узенькая, словно коридор в пассажирских вагонах польской постройки – двум тучным людям разойтись проблематично – крошечный (три метра на пять) живописный дворик, огражденный от улицы довольно высокой, сложенной из дикого камня стеной с крепкими двустворчатыми воротами, сам дом – трехэтажный, из золотистого травертина, тоже, как и улочка, узкий, в два вечно закрытых ставнями оконца и стенами, по самую крышу увитыми густым пыльно-зеленым плющом. Во дворе располагалась маленькая кухонка, а на первом этаже дома, с выходом на улицу – скобяная лавка, в которой обычно ночевали двое хозяйских слуг – старый седой дед и шустрый – лет двенадцати – мальчик. Старик Люченцо охотнее откликался на кличку Матрос и не упускал удобного случая рассказать о том, как служил в молодости на небольшом каботажном судне, «изведав все воды от Марселя до Палермо». Мальчик – Кьезо – типичный «гаврош», или, как их называли в Риме – «джаниколезе»: черноволосый, темноглазый, тощий, скудной одежонкой своей – рваные, до колен, штаны и куцая безрукавка – больше напоминавший бродягу, нежели слугу из вполне достойного дома, каковым, несомненно, считалась «Читта Франдолини», пусть даже только в соседских глазах. Франдолини – так звали хозяев: Амедео – низенького кривоного синьора лет сорока с лысой, обрамленной легкомысленными кудряшками, головой и потными руками, его дражайшую супругу Франческу – молодую даму в полном соку, кстати, что не так уж типично для Рима – натуральную (впрочем, очень может быть, что и крашеную) блондинку с карими чувственными глазами и небольшой – предмет постоянного уничижения – грудью. На взгляд Павла, Франческа была очень даже ничего, правда, так вовсе не считал хозяин, постоянно заглядывавшийся на соседку-булочницу – вот уж у той-то была гру-удь! Арбузы! Сия мощная, что уж там говорить, женщина с пышными бедрами и крепким телом, как сразу почувствовал Ремезов, представляла собой предмет тайного вожделения кривоногого Амедео Франдолини, окромя владения скобяной лавкой, еще и сдававшего в наем третий этаж дома.
Шестеро «пилигримов», правда, там разместились с трудом, зато вышло недорого, к тому же и до Ватикана – всего-то с полчаса вдоль реки неспешным шагом. Ну, пусть – минут сорок. Столовались постояльцы здесь же, во дворике, у кухни, куда, по приказанью хозяина слуги вытащили узкий, сколоченный из толстых досок стол, судя по его виду, помнивший еще времена консульства Цезаря. На столовании настоял сам синьор Франдолини, отбивая клиентов у близлежащих таверн, кои, сморщившись, характеризовал как сущие вертепы, сразу же вызвав нездоровый интерес Осипа и Кондратия.
Да, у занимавших второй этаж хозяев еще имелись дети: мальчик и девочка, маленькие – лет пяти-шести. Спали малыши плохо, часто плакали, и синьора Франческа частенько отправляла их гулять под присмотром Матроса и Кьезо. Гуляли обычно на площади у церкви Святой Марии ин Трастевере, к удивлению Павла, имевшую примерно такой же вид, как и много веков спустя. Фонтан, правда, был другой, да и площадь вовсе не имела привычного, притягивающего туристов, вида, впрочем – она и так смотрелась довольно миленько, особенно разросшиеся, оккупированные многочисленными пьяницами, кусты.

Переночевав, путники сразу же в первый денно отправились в город, и вовсе не только потому, что Ремезову не хотелось тратить время даром, просто другое их поведение неминуемо вызвало бы подозрение хозяев – к чему явившимся из далекого далека пилигримам сиднем дома сидеть? Надо успеть всем святым местам поклониться, замолить грехи, испросить милости и удачи.
Вот и бродили, искали подходы-выходы, ждали – насколько удалось узнать, папы сейчас в Риме не было – отъехал на север, возрождать пресловутую Ломбардскую Лигу – союз североитальянских коммун и понтифика против императора Фридриха, кстати, не так давно в очередной раз проклятого и отлученного от церкви, что вовсе не мешало ему здравствовать, заниматься искусствами, наукой и вести весьма успешные войны. Утешало пока одно – папа очень скоро должен был явиться, его ждали к дню святого Франциска – четвертого октября, до чего оставалось чуть меньше недели. И за это время нужно было найти подходы в папскую канцелярию, для чего нужна была бы важная причина, лучше – выдуманная, не говорить же каждому встречному о тайном поручении великого монгольского хана!
Рим середины тринадцатого века, конечно же, вовсе не напоминал тот прекрасный город, где Павел некогда провел с Полиной такие чудесные дни, наверное, самые лучшие в его непростой жизни. От античности уже остались лишь только развалины да нелепо торчащие останки зданий, части которых раскрадывались и использовались в качестве стройматериала каждым, кто только мог себе это позволить. По сути, какого-то сильного самоуправления, коммуны, в Риме сейчас не было, город делили соперничающие между собой банды баронов, понатыкавших тут и сям нелепые, но неприступные дома-башни. Еще не начался Ренессанс, хотя первые ростки его уже начинали проклевываться в богатой Флоренции, где – как и по всему северу – набирали финансовое могущество первые буржуа, в Вечном городе все еще было не так, еще не появились чудом Господним гении Микеланджело, Рафаэля, Бернини, еще не были созданы прекрасные площади, палаццо, фонтаны, римские форумы заросли травой, у колонны Трояна торговали рыбой, Колизей превратился просто в крепость, а мавзолей Адриана – нынче замок Сант-Анджело – не только в крепость, но еще и в тюрьму. На месте прекрасной барочной площади Навона (бывший стадион Домициана) простиралось заросшая колючим кустарником, кое-где занятая огородиками и убогими постройками, пустошь; площади Пополо, как и фонтана Треви, и прекрасной виа Венето, еще не было и в наметках, на вилле Боргезе, за городскою стеной, шумел густой лес, полный разбойниками и волками, да много чего не было… лишь Пантеон, языческий Храм всех богов, а с начала седьмого века – церковь Санта-Мармия ад Мартирес – оставался таким же основательным и чудным. Классический фасад его все так же радовал взор и вызвал у проходившего мимо Ремезова череду ностальгических воспоминаний, впрочем, тут же прерванных громким хохотом Кондратия, удивленно вытаращившегося на проходившего мимо негра в ослепительно-белом тюрбане.
– Господи, Господи, – испуганно закрестился Осип. – Уж не сам ли это диавол, а, господине боярин?
– Не, не дьявол – лишь дьяволов слуга, – Павел шутливо прищурился, прикидывая, куда направить стопы – ибо времени еще было много, а ошиваться лишний раз у базилики Святого Петра почему-то не очень хотелось. Зачем раньше времени мелькать, вызывая ненужные подозрения у охраны?
Нужно было бы как-то занять оставшиеся дни, а особенно пристроить откровенно изнывавших от безделья дружинников, в отличие от того же Марко, вовсе не выказывавших особого желания посещать католические храмы. Вот и сейчас, справившись у прохожего, толмач потянул всех на окраину, в церковь Святого Иоанна, более известную Ремезову как Сан-Джованни ин Латерано. Тащиться в такую даль не хотелось, как не хотелось и отпускать парня одного, Рим – городок неспокойный, даже средь бела дня всякое может случиться.
– Может, лучше на Капитолий заглянем? – подумав, предложил Павел. – Ну, Компидольо – по-местному. Там храм Марии Аракельской, насколько помнится – весьма неплохой.
– Да-да, – хлопнув ресницами, Марко оживленно поддержал боярина. – Храм Святой Марии Аракельской – весьма достойное место.
Туда и зашли, оказавшись в изысканно-золотистой зале, столь великолепной, что даже язычник и волхв Убой восхищенно разинул рот, глядя на фрески и статуи святых, освещенных ярким светом многочисленных восковых свечей. Всем своим еще в княжестве было строго-настрого приказано – елико возможно, изображать из себя латынян, тут главное было не перепутать, не перекреститься по-православному, либо лучше вообще никаких крестных знамений не творить, а для надежности обходиться поклонами и невнятным бормотанием. Что и принялись делать самые умные – сам Ремезов да Кондратий с Осипом; Убой же лишь молча таращился, правда, уже прикрыв рот, а уж о Воле и говорить было нечего. Что же касаемо толмача, то Павел давно уже догадался, что Марко – истовый католик, хуже позднейшего инквизитора Торквемады. Юноша молился истово, беспрестанно кланялся, о чем-то просил, благоговейно сложив руки, из глаз его катились по щекам слезы. Что и сказать – повезло парню, вот уж получил заряд благодати!
Отстояв службу, вышли наконец-то на улицу, на Капитолийский холм, откуда открывался потрясающий вид на весь город. Если повернуть голову налево – сразу за аркой Септимия Севера виден был Палатин и римские формы, справа, за болотно-зелеными Тибром, в синей туманной дымке маячил Ватикан с базиликой Святого Петра (конечно, еще романской, а не той, знаменитой), прямо же глаз упирался в древний театр Марцелла, построенный еще Августом для своего племянника и ныне приватизированный ушлым бароном Савелли. Рядом с театром виднелась таверна – видно было, как люди сидели даже на улице, в тенечке, среди магнолий и олеандров, как слуги таскали кувшины, разливали, разносили, ставили на выставленные на улицу столы тарелки с едой.
Кондратий потянул ноздрями воздух, вслух выразив общее мнение:
– Теперь бы, батюшка-боярин, поесть.
– А и то! – спохватился Павел. – Одним духом святым жив не будешь. Сейчас вот в ту корчму и зайдем, а вечерять уж, как и обещали, у хозяина будем.
Все были, конечно, согласны… все, кроме Марко, тот даже возмутился – как так? Столько здесь всяких святых мест, и малой толике не поклонишься, так еще и тратить время на еду?
– Поели б и вечером, пища б вкуснее казалась.
Вот уж против этого резко возразили все, и Ремезов, выражая общее желание, резко осадил пыл оказавшегося фанатиком толмача:
– Цыц, мальчик! Делать будешь то, что я скажу, ладно? Или забыл, зачем ты здесь?
– Да я…
Получив заслуженную выволочку, Марко поник головою, длинные черные волосы его упали на лицо, спина сгорбилась, да и вообще, юноша, кажется, будто бы стал куда ниже ростом, нежели был. Засопел – вот-вот заплачет, к тому и шло – на эмоции средневековый люд был весьма падким.
– Хватит сопеть! – снова цыкнул Павел. – Сейчас все вместе идем в корчму, обедаем, а затем…
И тут Ремезов не выдержал, пошутил:
– Тут рядом, говорят, синагога еврейская есть – ты б, Марко, туда сходил, что ли…
– Куда?! – в ужасе дернулся юноша, глядя на Павла такими глазами, будто тот только что признался в доброй дружбе с самим Сатаной.
– Шучу, шучу, – поспешно успокоил боярин. – Плечо-то как, не болит?
– Легче уже… Так ведь тут благодати столько, как же оно может болеть? Я ж молился!
Наверное, парнишка был прав, чего уж – молился истово, вот и поимел свою благодать.
– Да я и ведь и сам врач… ну, почти – в университете славного города Болонья очень хорошо преподавали две вещи – юриспруденцию и медицину. Я последний год как раз на медицине учился, в алой мантии щеголял… эх… – Марко мечтательно прикрыл глаза. – Были же времена!
– Что ж ты учебу-то бросил? – не особо тактично попенял Ремезов. – Али выгнали?
– Да не выгнали, сам ушел… вынужден был уехать.
Видно было невооруженным взглядом, что тема эта юноше неприятна, неприятна настолько, что он тут же перевел разговор на другое – прищурил левый глаз и, склонив голову набок, как бы между прочим спросил:
– А правда при княжьем дворе говорят, будто в чьей-то вотчине летун завелся? Крылья себе смастерил да сиганул с холма… Врут поди? Или… было, да убился смельчак?
– Было, было, не врут, – громко расхохотался Павел. – И смельчак тот не убился, живехонек. Демьянко Умник зовут – у меня в вотчине почти что тиуном нынче. Кстати, мы с ним как-то по весне пытались дельтапла… подобные крылья сделать – и сладили ведь, не много и работы!
– И что, полетели?
– Полетели! Лично сиганул с холма к речке!
– Ого!
– Главное, понимаешь, что приземлился… пусть не очень удачно, в воду, но… Дёмка счастлив был, а уж боярыня-то моя как смеялась! Правда, поначалу боялась, переживала… ну, когда узнала случайно – мы-то с Умником ничего ей, конечно, не говорили.
– Ого! Так это ваш человек, синьор барон?!
– Мой, мой… Да мы с тобой, Марко, по-моему, на «ты» давно уже… Так ты, оказывается, на врача учился? Что же молчал?
– Так не доучился же, – логично возразил парень. – Хотя нынче многие такие, как я, практикуют. Еще в Салерно лет двести назад даже составили специальную инструкцию как раз для подобных медиков.
– Да ну? – удивился Ремезов. – И что же там сказано?
– Да многое. К примеру, если человек гордо именует себя врачом, но никак не может поставить диагноз, он должен вести себя соответственно – без суеты, с достоинством, мягко. Сразу с самым деловым видом посчитать пульс, заставить больного сдать мочу, употребить какие-нибудь мудреные латинские термины – все это всегда вызывает у окружающих самое искреннее уважение и трепет. Еще очень хорошо, если врач умеет рассказывать разные смешные истории – больной сразу начинает улыбаться, и это тоже очень хорошо действует. В общем, врачевать – ничего сложного, – шмыгнув носом, заключил Марко. – Главное, чтобы больной раньше времени не умер.
– Да-да, – Павел пораженно покивал. – Это самое главное.

Спустившись с холма по неширокой улочке, дружинники во главе со своим боярином уселись за длинный стол прямо среди магнолий, рядом с живой изгородью из каких-то колючих кустов. Тут же подбежавший служка с поклоном принял заказ, вмиг притащив кувшинчик доброго вина и кружки, и, получив на чай мелкую монетку, подобострастно выгнулся:
– Ваша рыба скоро будет готова, синьоры… Пока могу предложить букатини, нести?
– Чего он говорит-то? – повернулся к Марко Кондратий Жердь.
– Букатини предлагает.
– А что это?
– Жаркое из бычьих хвостов.
– Тьфу ты, господи! Пущай сам свои хвосты ест!
За соседним столом тоже располагалась компания, уже изрядно подвыпившая, судя по громким голосам и совершенно идиотскому смеху. В основном там была молодежь, сопливцы лет по двадцати, судя по прикиду (парчовые кафтаны, узкие разноцветные штаны-чулки, украшенные перьями береты) и гаджетам (кольца, браслеты, пояса, цепочки) – явно люди не бедные, быть может, сыновья – а, скорее, вассалы – местных баронов или приказчики не слишком богатых купцов, впрочем, по их меркам – вполне успешные, этакие «креативные менеджеры среднего звена», средневековый «офисный планктон», шумно отмечавший какой-то корпоративный (цеховой) праздник и, похоже, желавший веселья покруче. Ох, как они задирали идущих мимо таверны прохожих, невольно прибавлявших шаг!
– Эй, эй, смотрите-ка, братцы – вот так деревенщина! Смотрите, какой кургузый у него плащик!
– Таким плащиком хорошо подтирать нос, если вдруг, не дай бог, простудился!
– Да, уж на большее он негоден.
– Почему же негоден, друзья? Как раз очень даже… для одного… ха-ха… дела!
– Эй, девушка! Матрона! Прошу к нам… да иди ж ты, не пожалеешь! Брось свою корзину… Хозяйка убьет? Так тащи сюда и свою хозяйку, повеселимся вместе! Эй, Бахус, Бахус, радуйся! Эй, Бахус… радуйся!
Не на шутку разошедшийся молодняк громко затянул какую-то песню, не такую, правда, похабную, какие поют на деревенских праздниках, но тоже – ту еще! Кстати, у Марко даже покраснели щеки, а, может, и уши – их-то за волосами не было видно.
– Может, пойдем отсюда? – юноша покривил губы.
– Сиди! – коротко бросил Павел. – Скорей – их прогоним, когда надоедят.
Надо сказать, сопленосые буяны, хотя и были хорошо навеселе, однако же к соседям не приставали, не лезли, вполне справедливо опасаясь шестерых мужиков. И правда – если вдруг да возникнет драка, так исход ее заранее предрешен.

– Пойду, опростаюсь! – громко рыгнув, бросил один из юнцов, прыщавый, с пушком над выпяченной верхней губенкою. – Помочусь, говорю, пойду.
– О! И мы, и мы с тобою, Лоренцо! А то скоро от выпивки животы разорвет. Эх, Бахус, Бахус, веселись!
Половина гоп-компании – человек этак с полдюжины – шумно зашла за угол… откуда тотчас же послышались крики, видать, пристали-таки к кому-то, засранцы!
Ага… вот, похоже, кто-то упал… А вот что-то звякнуло.
– Пойду, погляжу, – поднялся Ремезов. – Нехорошо так.
– И правда – нехорошо.
Переглянувшись, все тут же последовали за боярином, в том числе и Марко, откровенно радовавшийся – вот уж поистине благородный поступок!
А за углом уже вовсю разворачивалась хорошая драка, верней – избиение, да разве может быть по-иному, когда шестеро – на одного, пусть даже этот один – хваткий и мускулистый мужчина лет тридцати пяти, чуть лысоватый, с длинными каштановыми локонами и приятным, слегка вытянутым книзу, лицом с легкой небритостью и романтическими глазами художника или поэта.
Выхватив длинный кинжал, мужчина умело отбивался от наседавших на него пьяных юнцов, некоторых даже успел ранить – уныло скуля, они сидели, привалившись спинами к дому, и громко звали на помощь. И помощь – в лице остальных питухов – тут же последовала… правда, уже поздно – люди Ремезова уже вступили в драку. Убой с ходу ударил первого попавшегося в ухо – бедолага с такой силой улетел в кусты, что больше уже не показывался. Осип с Кондратием и примкнувший к ним Марко, обратив на себя внимание буянов, оттянули их от жертвы, впрочем, оказавшейся весьма опасной – вот еще кто-то из пьяниц заорал, схватившись рукой за плечо.
– Шли бы вы, парни, подобру-поздорову, – брезгливо перешагнув упавшего, Павел, проворно уклонившись от кинжала, тут же зарядил нападавшему ногой в пах и, двинув локтем другого, пожалел, что не прихватил с собой меч. Вроде бы неудобно, паломнику-то… Зато как бы сейчас пригодился добрый клинок… даже такой убогий, как тот, трофейный, разбойничий…
Бух! Кто-то снова кого-то ударил… кто-то снова шмякнулся, заголосил противным ломающимся дискантом… звякнул выпавший на мостовую кинжал.
– Ну, что? – самого юного нахала, совсем еще по виду дитя, Ремезов даже и бить не стал, просто крепко ухватил за ухо и, нахмурив брови, осведомился на том языке, которому научил его Марко. – Тебе какое ухо отрезать – левое или правое?
– Никакое, благочестивый синьор, – испуганно заплакал бедняга. – Отпустите меня, ради Девы Святой Марии Аракельской, пожалуйста.
– Ага, ты, оказывается, и вежливые слова знаешь. Никогда б не подумал.
– Не бейте меня, достопочтенный синьор.
– Не бейте! – скривившись, передразнил Павел. – А что делать-то? Всыпать бы тебе, брат, плетей.
– Пожа-а-алуйста, не на-а-адо…
– Лучше отправить их к подесте, – к Ремезову неожиданно подошел тот самый мужик, из-за которого и заварилась вся каша. – Здесь как раз скоро будут стражники.
– Ой, не надо к подесте! – нестройным хором завопили несколько протрезвевшие питухи. – Ради всего святого, простите нас…
– А вы кто такие-то? – наконец, поинтересовался боярин.
– Купцы из Апулии.
– Купцы?!!
– Ну, приказчики…
– Так и знал – менеджеры среднего звена, волчья сыть! Да бить вас, не перебить, за все ваше глупое зазнайство да хамство! Ла-адно… – Павел презрительно усмехнулся, глядя на дрожащих от страха приказчиков. – Пошли вон, и чтоб я вас здесь больше не видел, иначе, клянусь святой Марией Аракельской… Да быстрей убирайтесь, слыхали – скоро здесь будут стражники!
– Благодарствуйте, достопочтенный синьор!
Вся гоп-компания, прихватив раненых, спешно ретировалась, а избавленный от возможных больших проблем мужичок вежливо поклонился своим заступникам:
– Считаю своим долгом, синьоры, угостить вас за свой счет. И прошу – не отказывайтесь.

На следующий день Павел проснулся поздно, но все-таки раньше, чем подавляющее большинство его людей. Те – все, кроме Марко – еще спали, похрапывая в разных углах – кто на полу, кто на лавке, а кто – на широком угловом сундуке.
Встав, Ремезов распахнул ставни, щурясь от яркого дневного света, хорошо хоть еще солнце не било прямо в окна. По узенькой улочке уже шастал туда-сюда народец: тащили какие-то тюки носильщики, две разбитные девчонки – судя по одежде, служанки – с доверху набитыми самой разнообразной снедью корзинами, громко смеясь, возвращались с рынка – похоже, было примерно часов десять утра или даже больше. Кстати, голова у Павла не болела, просто жутко хотелось пить.
Спустившись по лестнице в лавку, молодой человек приветливо кивнул старику Матросу и вышел во дворик, где, в компании юного слуги Кьезо, обнаружился и Марко Грач. Вооружившись осколком кирпича и серым речным песком, Кьезо яростно надраивал большой медный таз… или то была сковорода… одновременно болтая с такой быстротой, что Ремезов плохо улавливал смысл. Что-то про церкви да про святых мучеников.
Толмач слушал внимательно, кивал да улыбался, время от времени притрагиваясь к висевшему на шее медальону с волосом Святой Девы.
– И вот отданная на поруганье язычникам святая Аньезе принялась молиться, и волосы ее принялись расти, расти, расти. Совсем скрыв наготу от похотливых взглядов варваров, с той поры и поставлен храм.
А вот эту фразу заболотский боярин понял – то ли сам подошел ближе, то ли мальчишка стал говорить медленнее.
– Неужто с той самой поры? – удивился Марко. – Тогда ведь все были – язычники.
Ушлый слуга тут же согласился не моргнув глазом:
– Ну, не с той… но храм старый, в древние времена построенный, а всякий знает – в древние-то времена куда больше благочестия было!
– Это верно, – теперь уж согласился толмач. – А далеко этот храм? Ну, Святой Аньез?
– Санта-Аньезе ин Агоне – так правильно называется, – парнишка махнул рукой. – Не, недалече. Спустишься к реке, перейдешь по мосту Честио, через Тиберину, на тот берег…
– Где театр Марцелла?
– Да, туда. Дальше налево, спросишь, где рынок цветов, а уж там совсем рядом.
Так еще и не замеченный собеседниками Павел еле слышно хмыкнул: в принципе, вполне доходчивое объяснение. Церковь Санта-Аньезе ин Агоне – на площади Навона, а площадь Навона – пожалуй, одна из красивейших в Риме… в Риме эпохи барокко, которая наступит… гм… еще через целых четыреста лет! Три фонтана – Нептун, Варвар (или – Мавр) и – знаменитейший – Фонтан Четырех Рек – мраморные скамеечки, рестораны… ничего этого, конечно, сейчас нет. А что есть? Романская, довольно мрачного снаружи вида, церковь? И что к ней так рвется Марко? Потому что… потому что святая Аньез… Аньез… Похоже, никак не выйдет из головы толмача та миленькая девчонка!
– Ой! – Марко, наконец, заметил боярина. – Доброго дня, досточтимый синьор Паоло.
– Да-да, – бросив таз (или сковороду), слуга поспешно вскочил на ноги и вежливо поклонился. – Доброго дня. Ну и спали же вы сегодня! Весь дом от храпа дрожал.
– Ты еще скажи, что слышал! – хлопнул глазами толмач.
– А что я слышал?
– То, как мы храпим.
– Ха!
Махнув рукой, юный слуга уронил в таз (или в сковороду) кусок кирпича – тот упал со звоном, и тотчас же на втором этаже с треском распахнулись ставни. Высунувшаяся наружу матрона, синьора Франческа, поправив на голове нелепый чепец, всплеснула руками:
– Кьезо! Вот ты где, бездельник! Еще до сих пор не почистил сковороду?
Ага, все ж таки сковородка!
– Я чищу, синьора, я так стараюсь, что у меня даже дым из ладоней идет, клянусь всеми святыми!
– Не клянись, богохульник. Собирайтесь со стариком, возьмете малышей, сходите к площади, погуляете. Да! Заодно купите там, в церкви, свечей… Впрочем, это я старику скажу, не тебе. Ну, пошел уже, что стоишь? Ой…
Тут только взгляд молодой женщины упал на стоявшего в тени Павла. Матрона тут же вспыхнула, как-то неловко дернув рукою ставень:
– Доброе утро, синьор Паоло.
– И вам того же, достопочтенная синьора Франческа. Ваш дражайший супруг, поди, на рынке?
– Да нет, не на рынке, – с едва заметным вздохом отозвалась женщина. – Уехал в Остию по скобяным делам. Завтра к вечеру только явится. Я так думаю… может быть.
Ремезов не обратил внимания на конец фразы, но, случайно поймав на себе взгляд Франчески, потупился… обычно так вот на него смотрела Полина… а в молодости – и иные девушки.
Иль все же показалось?
Совсем забыв про брошенную сковородку, Кьезо умчался в лавку, откуда тотчас же послышался его громкий крик и глухой голос старика Матроса.
– Господин, можно, я с ними пойду? – негромко спросил Марко. – Прогуляюсь, в церковь зайду, поговорю с клириками…
– Сходи, сходи, – Павел согласно отмахнулся. – Спроси там, как записаться на аудиенцию к святейшему папе. Или, это, скорей, в Ватикане надо спросить…
– Дойду и туда, – щурясь от солнца, предложил толмач. – Думаю – пора уже. А всей толпой внимание привлекать явно не стоит.
– Верно мыслишь, – Ремезов похлопал юношу по плечу, и тот скривился, закусив губу.
– Ой, извини, – спохватился боярин, – совсем забыл про твою рану.
– Да пустяки, – Марко натужно улыбнулся. – Уже и не болит почти, спасибо Аньез – хорошо перевязала.
– Да, весьма достойная девушка… и, видно сразу, из хорошей семьи. Правда, есть у них с братом какая-то тайна.
– Я тоже так думаю.
Вздохнув, юноша опустил глаза, но тут же вскинул голову, увидев выбежавших на улицу малышей и двух слуг – старого и юного.
– Эй, Кьезо, – я с вами!
– Славно! Вместе всегда веселей, молодой синьор.
– Свечки не забудьте купить, – следом за слугами и детьми вышла во двор и хозяйка. – А вы, малыши, ведите себя прилично…
– Мы бу-у-удем!
Славные оказались детишки – смешные.
– К бродячим собакам, как в прошлый раз, не приставайте!
– Не-е-е!
– И, ежели встретится по пути кошка, так не хватайте за хвост, и воду из фонтана не пейте… ну, разве что если уж очень захотите пить.
– Мы захотим.
– Ну, все – идите уже.
Отодвинув засов, Кьезо проворно распахнул ворота. Франческа поцеловала детей, вышла их проводить на улицу, помахала вослед рукою, потом взялась за створку… оглянулась, щурясь от ударившего в глаза лучика:
– Вы мне не поможете ворота закрыть, синьор Паоло?
Ой, до чего ж она была хороша! Такая хорошенькая, белокурая, с карими блестящими глазками и небольшой, но аппетитно выделяющейся под белой полотняной рубашкой, грудью. Стройненькая, изящная и – видно сразу – от рождения хохотушка. А одета как! Как прекрасно, как… пожалуй, что и сексуально, чего греха таить! Длинная черная юбка, белая, с вышивкой, рубашечка, черная же, в цвет юбки, жилетка, расшитая мелким цветным бисером… Славная, славная юная дама. Сколько же ей лет, интересно? На вид вряд ли больше тридцати, даже меньше, ну, конечно же, меньше, в тридцать-то лет в эти времена многие женщины выглядели уже старухами.
– Так как с воротами-то, синьор Паоло?
– Ах да…
– Если куда-то надумаете уходить – скажите, я закрою ворота.
– Хорошо, скажу.
Павлу вдруг показалось, что синьора Франческа вдруг сделалась какой-то грустной… даже не сделалась, и не вдруг – она и была печальной, и карие глаза ее блестели – от слез. Ремезов только сейчас заметил скрытую под внешним задором грусть, безысходность какую-то… И голос юной матроны показался сейчас слабым, тусклым, он звенел, лишь когда женщина говорила со слугами и с детьми, видать, не хотела показывать охватившую ее тоску. Но сейчас-то, сейчас-то взгляд синьоры Франдолини не скрывал ничего.
Мало того, немного посидев во дворе под сенью старого платана, Ремезов вдруг услышал раздавшийся из лавки плач.
Показалось?
Да нет – вот опять всхлипы… Случилось что? Кто ж такую славную хозяюшку обидел?
Немного подумав, молодой человек решительно прихватил брошенную сковородку и вошел в длинную и узкую комнату, показавшуюся невообразимо темной после яркого света дня. На покатом каменном прилавке, на полках и стенах лежали, висели, валялись какие-то кожаные ремни, хомуты, скобы с кольцами и прочие сбруи.
Ставни глядевшего во двор окна были наполовину распахнуты, те же, что выходили наружу – закрыты, отчего в лавке царил приятный полумрак, наверное, более приличествующий любовному алькову, нежели столь прозаическому помещению.
Синьора Франческа лежала ничком на широкой, обитой темно-голубым бархатом лавке и плакала. Плечи ее дрожали, и доносившиеся рыдания казались столь жалобными, что Павел, не выдержав, присел рядом, осторожно взяв женщину за руку:
– Что-то случилось, досточтимая госпожа? Не надо так горько плакать, поверьте, все наладится… Да перестаньте же!
– Ах, это вы, синьор, – несколько успокоившись, матрона приподнялась и села, привалившись спиною к стене. – Благодарю вас за сочувствие, но… Ничего не наладится! Я знаю – ничего! Он… он считает меня дурнушкою, никому не нужной уродиной… и взял меня замуж из милости, из-за денег моего отца!
– Это ваш муж так… считает? – удивился Ремезов. – Вот ведь каналья! А ведь по всему – должно быть совершенно наоборот.
Естественно, эти слова молодой человек произнес шепотом, про себя, да и то, потому что были искренне возмущен.
– Он, он! Неверный супруг мой! О, горе мне, горе!
Женщина снова сорвалась в рыдания, не реагируя же ни на что… разве что на сковородку, изо всех сил брошенную Павлом на пол.
Вот тут-то матрону проняло:
– Ой! Что это?
– Извиняюсь… сковородочку вашу уронил. Так, случайно.
– Господи… сковородка!
– Вы только не плачьте больше, пожалуйста, хорошо?
– Да как же мне не плакать, коли родной муж меня не любит? – всхлипнув, пожаловалась Франческа.
Этой славной – действительно, славной – женщине нужно было сейчас просто выговориться, все равно перед кем, и Павел в этом смысле был как раз весьма подходящий вариант – чужой человек с края света, который не сегодня-завтра съедет, пропадет, сгинет без следа, чтоб больше никогда не вернуться.
Такому, как священнику – многое можно доверить… Хоть есть – кому! Несчастной Франческе, похоже, было некому…
– Я даже на исповеди не могу все рассказать, – вытирая слезы, призналась матрона. – Стесняюсь… Стесняюсь, что муж – изменник, что я сама – некрасивая, уродина такая…
– Да какая же вы уродина?! – громко воскликнул Павел. – Вы очень, очень красивая, клянусь всеми святыми, и ваш муж зря этого не понимает. Он что, слепой? У него глаз нету?
– Как раз глаза-то у него есть, в этом все дело, – Франческа снова всхлипнула. – Он видит прекрасно, какая у меня грудь… Да я и сама вижу… увы… Ну, не наградил Господь!
– Ваша грудь… я догадываюсь, что она очень даже…
– Да что там догадываться-то!
Резко вскочив на ноги, матрона сбросила на пол жилет и выпростала убранную в юбку рубашку, задрала, обнажив грудь, очень даже красивую, нежную… но да, конечно же – небольшую. Так и что толку в огромной груди, в этих дурацких арбузах – ничего сексуального, скорей, наоборот даже. Ремезов никогда не понимал подобного влечения, хотя иные его товарищи прямо противоположное утверждали. Да, по местным меркам, груди у синьоры Франчески почти что и не было, но… но Павлу нравилось, и даже очень!
– У вас восхитительная грудь, моя дорогая синьора. Очень красивая, которую так и тянет поцеловать всякого истинного мужчину!
– Ой, вы лукавите… Тянет поцеловать? Так целуйте же, любезнейший синьор Паоло!
Вот именно это Павел и сделал – поцеловал, как и просили. Сначала – нежно, потом пощекотал соски языком, обхватил губами, дотронулся рукой, чувствуя, что падает в такую бездну, из которой уже не скоро вернется.
Франческа затрепетала, дернулась, застонала, и Ремезов, подняв ее руки, стащил, бросил на прилавок рубашку, обнажив молодое и гибкое тело с матово блестевшей кожей. И тут же, притянув матрону к себе, принялся целовать ее в губы, крепко сжимая талию и бедра… Скользнула вниз, на пол, юбка…
Синьора закатила глаза:
– Не отпускай меня, не отпускай…
Быстро сбросив одежду, Павел ласково уложил матрону на лавку, и женщина уже подалась навстречу, томно прикрыв глаза и приоткрыв губы. Ах… Ремезов ощутил шелковистый жар ее кожи…
– У тебя могут быть…
– Нет. Как раз сейчас не могут…
Их тела слились. Скрипнула лавка. В сверкающих карих глазах юной женщины отразились все звезды Вселенной.
Какое-то время была тишина… лишь стоны… лишь скрип… и – наконец – крик… Яростный, общий…
– Ты очень красивая женщина, Франческа!
– Скажи мне это еще раз! Пожалуйста…
– Ты очень красивая.
– Мне… так приятно… А грех этот я замолю, помолюсь и о тебе, не беспокойся.
– Не такой уж большой это и грех…
Павел нежно погладил прильнувшую к нему женщину по спине, пощекотал шею.
Франческа выгнулась, потянулась:
– Как славно! Я даже не знала, что так хорошо бывает… ах, Паоло, грешники мы с тобою, грешники.
– Не такие уж грешники. Тем более, ты сказала – замолишь.
– Да, так… Ах, ах! Что ты такое творишь?
– Тебе же приятно?
– Да… Я замолю.
– Я тоже помолюсь о тебе, Франческа.

В тот самый момент, когда Павел утешал в скобяной лавке обиженную синьору Франческу, дражайший супруг ее, кривоногий и плешивый плейбой Амедео, не менее весело проводил время на соседней улицы, в обществе любвеобильной булочницы Марты. Дебелая, с огромным бюстом и пышным, словно сдобная булка, телом, Марта схоронила уже второго мужа и потихоньку приглядывала себе третьего, не чураясь и иных отношений, с такими вот женатыми похотливцами, как синьор Франдолини. Да, грешили. Но ведь грех на то и грех, чтоб его замаливать! Зря, что ли, пекла синьора Марта просфирки для ближней церкви Святой Цецилии, уж такие вкусные получались, сам священник, отец Фридигондо, не раз Марту за то хвалил. И то сказать – руки у славной булочницы мощные, сильные, глянешь, как тесто взбивает – любо-дорого посмотреть! Как играют мускулы – не двинула б невзначай в лоб! – как спелыми дынями перекатывается под рубашкою грудь. Ах, да устоит ли перед подобной красою хоть кто-нибудь? Человек – точно не устоит, разве что только какой-нибудь святой столпник.
Вот и синьор Франдолини не устоял… и устоять не пытался. Голая Марта, смеясь, лежала на широком, застланном матрасами сундуке – никакое ложе ее тяжести не выдерживало – кривоногий, поросший густым кучерявым волосом, любовник ее, Амедео, посапывая от удовольствия, скромненько примостился рядом.
– Ах, милая Марта, как же я тебя люблю, такую огромную, мягкую…
– Ты еще скажи – словно булка! – крякнув, расхохоталась женщина. – Вон, булки-то, в корзине, свежие… дотянись-ка – хоть поедим, все ж проголодались же, утомились.
– Поедим! Как скажешь!
Протянув руку, синьор Франдолини взял из стоявшей невдалеке, прямо на полу, корзинки, две булки – одной захрустел сам, другую протянул любовнице. Так вот вдвоем и жевали.
– Вкусно, – прожевав, похвалил Амедео. – Сладко как… Да и ты вся такая сладкая… не то что моя супруга тощая, словно доска. А грудь? Ночью дотронешься и не сообразишь сразу, то ли с женой спишь, то ли – упаси Бог – с каким-нибудь мальчиком.
– Ты супругу-то свою не ругай, – с неожиданной строгостью прикрикнула булочница. – Она – женщина добрая. Деток вон, тебе родила, да и лавка по наследству от тестя достались – чего еще надо-то? А что не красива, так то не ее вина. Не всем же красивым быть, на то уж Господня воля. Ха… у Люченцо Секьи тоже вон, не красавица жена, а так ему рога наставляет! Любо-дорого посмотреть.
– Это у кого Люченцо Секьи? У старосты медников?
– У него.
Синьор Франдолини как-то тревожно задумался, сжевал еще одну булку, почесал под мышками и, сыто рыгнув, спросил:
– Так ты что же думаешь, что и моя доска мне изменять может? Да кто на нее польстится-то!
– Может, и найдется такой, откуда ты знаешь? Некоторые и с мальчиками живут, и со скотом даже! Вон, в древние то времена… ужас! Поистине, грешники так грешники… вот и супруга твоя.
– А что супруга моя? – уязвленно взвился кривоногий любовник.
– Да ничего, – Марта лениво отмахнулась, – Я ж говорю – может! Ты бы вот как-нибудь проверил ее – так и узнал бы.
– А и проверю! – вскочив на ноги, синьор Франдолини принялся поспешно одеваться. – Вот сейчас заявлюсь и… И вдруг?
– Кролик мой, и что ты тогда сделаешь-то? – захохотала, колыхаясь тучными боками, булочница.
– Я? – Амедео совсем уже разорался. – Да я ее… я их… я…
– На себя-то вначале посмотри, кролик. Сам-то грешишь… почему ж супруга твоя не может?
– Но я же мужчина!
– А я – женщина. И что – ты теперь ко мне не придешь? Не пускать тебе, что ли?
– Да что ты такое говоришь-то, Марта!
С возмущением выкрикнув, синьор Франдолини неожиданно для себя задумался. Не то чтоб он и раньше не размышлял иногда на подобные темы, все ж был далеко не так глуп, как некоторым почему-то казалось, но… но как-то не до конца мысли свои додумывал; не до конца и, прямо сказать, однобоко – с одной точки зрения, с мужской. А булочница его ненаглядная вон как все повернула – попробуй теперь отгони всякие разные лезущие в голову мысли. Вдруг и вправду изменяет с кем-то некрасивая родная супружница, наставляет, змея подколодная, рога? Не-ет, это дело просто так оставлять не надо. Последить! В крайнем случае приказать проследить слугам… Да. Слугам – почему бы и нет-то? Кстати, он же уже поручил этому шкодливому чертенку Кьезо глаз с гостей не спускать! Вот пусть и смотрит. Впрочем, и самому не худо б взглянуть… вот прямо сейчас хотя бы – для измены-то у жены как раз момент подходящий! Ну, змеища… Неужто и впрямь изменяет?

На просторной паперти церкви Санта Мария ин Трастевере шумно толпились нищие. Самые разные – калеки (истинные, а большей частью мнимые), покрытые страшными (часто умело нарисованными) язвами и кровавыми струпьями больные, женщины с распущенными грязными волосами и сопливыми детьми, сгорбленные, с клюками, старики, какие-то подозрительного вида бродяги, вроде бы как слепые, но Марко своими глазами увидел, как один их таких «слепых» ловко метнул камень в неосторожно приблизившегося голубя. Бросок оказался удачным – глупая птица тут же угодила в котомку плотоядно ухмыльнувшегося нищего. Вот так слепец! За такими глаз да глаз нужен…
– Эй, Матрос, Кьезо, не пускали бы вы на паперть детей.
– Да мы и так не пускаем, – лениво отмахнулся юный слуга. – Вон они, у фонтана плещутся.
– Так смотрите, чтоб не захлебнулись, – покачав головой, юноша кивнул на распахнутые церковные двери. – Пойду, помолюсь… А вы?
– А мы вчера молились.
– Ну, как знаете.
Больше не настаивая, молодой человек снял с головы берет и решительно зашагал в церковь. Богатое убранство храма поразило и его, хотя за свою пусть еще и не такую долгую жизнь юноше приходилось видеть церкви и побогаче – в той же Болонье или Флоренции. Но здесь дело было не только в богатстве – интерьер храма оказался настолько изысканным, что сам по себе вызвал нешуточное почтение и благоговейный трепет. Прекраснейшие мозаики в византийском – золото на голубом и сиреневом – стиле изображали евангелистов, Деву Марию, Иисуса Христа в образе Святого агнца и его паству.
Поправив на шее ладанку с волосом Святой Девы, Марко упал на колени и принялся истово молиться, прося у Господа прощения за все, может быть, совершенное зло, поддержки во всех добрых делах и… и новой встречи с юной прекрасной девой!
Впрочем, юноша тут же и устыдился всей необдуманности своего поступка, всей его непостижимой наглости:
– Господи Иисусе, прости меня, грешника, что ж я все за себя-то прошу? Прошу за нее! Сделай так, что б эта девушка, эта милая Аньез, была счастлива… и любима… Пусть даже так!
Марко молился долго, а потом еще хотел было дождаться проповеди, да вспомнил о слугах с детьми – надо было бы их предупредить, да только вот как-то неприлично взять и просто так выйти из божьего храма ради каких-то своих дел, выйти и сразу вернуться обратно. Тогда уж лучше прийти сюда еще раз, скажем – к вечерне, а уж тогда, после службы и поговорить со священником. Да, так будет гораздо лучше.
Еще раз поклонившись, молодой человек неспешно покинул храм и, выйдя на улицу, еще раз сотворил молитву.
– О, вот он – ты! – выбежавший из-за кустов Кьезо тут же подскочил к толмачу. – А мы ждем. Пора бы уж и идти, да и малыши капризничают.
– Да-а-а, – дружным хором заныли-закричали дети. – Мы домой хотим. К маме.
– Ну, идемте тогда, – оглянувшись вокруг, сконфуженно промолвил Марко. – Коль уж вы все меня ждете. Кстати, Кьезо, давно тебя хотел спросить, не знаешь ли ты, чей это герб – золотая чаша на лазоревом фоне?
– Золотая чаша?!! – вздрогнув, мальчишка опустил глаза. – Да нет, не знаю. Но, если ты хочешь, я могу спросить. Правда, зачем это тебе? Рыцарь Золотой Чаши твой друг? Родственник?
– Да нет, просто один знакомый. Мой, и моего си… В общем, наш. Так узнаешь?
Марко давно уже собирался спросить о том надменном рыцаре, по сути, похитившем милую Аньез и ее брата. Кажется, этот рыцарь называл их своими племянниками? Вот так дядюшка, да-а-а… И Кьезо как-то странно реагирует – не поймешь, то ли всерьез собрался помочь, то ли так, отговорился. Ну, коли уж на то пошло, о владельце герба с золотой чашей можно и в другом месте спросить, хоть в той же церкви.

О, как уязвленно чувствовал себя синьор Амедео Франдолини! Какой яростью пылало его сердце, какие мысли роились в его лысой башке – одна другой гнуснее. Он то представлял свою супругу в объятиях похотливого сатира из срамных языческих басен, то этот сатир вдруг обращался в заблудшего пьяницу мастерового, а то – соседа-зеленщика, человека благонравного и тихого… но ведь не зря говорят, что в тихом омуте черти водятся!
Пылая праведным гневом, кривоногий скобянщик уже хотел было ворваться в дом бешеным всесокрушающим ураганом, выхватить узкий кинжал и, поразив в лживое сердце алчного похотливца, благородно простить изменницу-супругу. Простить, но и наказать – а как же без этого?
В синем, с кучерявыми облачками-овечками, небе ярко сверкало солнце. Чем ближе синьор Амедео подходил к своему дому, тем почему-то меньше терзался гневом, и даже начал задумываться – а вдруг да жена изменяет ему с кем-нибудь из постояльцев? И правда, чего далеко-то ходить? Может, как раз сейчас, пользуясь отсутствием законного супруга, полюбовнички лобызаются на широком хозяйском ложе… или даже в лавке, на старом сундуке! Мхх!!! Кто, интересно? Их старший, Паоло? Мужик, конечно, весьма импозантный, уверенный в себе, молодой, сильный, почему б с таким и не… Правда, польстится ли он на Франческу, у которой даже груди нет? Амедео б точно не польстился. Не-ет, тут, скорее, не мужики, а… а тот смазливый юнец, Марко! Говорит, в Болонье учился? А ведь всем ясно – в университетах ничему доброму не научат, а вот всякому похабству – пожалуйста! Недаром ведь всех студентов считают страшными грешниками, от излишней учености – один вред да зазнайство.
Да! Верно этот юнец… соблазнился тощим женским телом, ну да, он, больше, пожалуй, некому, в тайный лупанар по молодости еще идти стыдно, так он тут нашел… Ишь ты, проклятый студент, на ходу подметки режет! А ведь прикидывался скромником, глазки долу опустит – что т-ты! Ла-адно, сейчас тебе кое-что и отрезать… Или…
Остановившись в виду собственных закрытых ворот, терзаемый нешуточной ревностью – хотя, кто б мог подумать?! – синьор Франдолини задумчиво почесал лысину: а что, если за юнца вступятся другие паломники, их ведь там целая братия?! Отколотят – запросто, да потом сбегут… Может, не пороть зря горячку, сначала посмотреть, убедиться… Вот хотя бы забраться на старый платан, с той стороны подойти, сзади.
Так ревнивец рассудил, так же и сделал – оббежав вокруг двора, взял у соседа лестницу, вскарабкался на платан, да, укрывшись в густой листве, осторожно заглянул в комнату, благо выходившее во двор окно оказалось прямо напротив – только протяни руку. Щурясь, Амедео всмотрелся… Никого! Пусто! Верно, супружница с детьми гуляет. Черт! Что же, зря все? А…
А кто это там, в лавке…
Как раз в этот момент ведущая в лавку дверь распахнулась, и во двор вышел один из постояльцев – Паоло. А за ним, чуть погодя… и неверная супруга! Ну, точно – неверная, ишь, как, змея, улыбается, поправляет завязки… Небось, едва успела натянуть одежонку! Эх. Вывалять бы тебя нагую в смоле, да потом – в перьях, пронести по всему городу на шесте – то еще позорище! Так бы и сделать… однако булочница Марта этого явно не одобрит, еще и прогнать может, скажет – ну ты и учудил, черт!.. Нет, не стоит так, не стоит, а вот этого дьявола Паоло проучить, вне всяких сомнений, нужно. Как? А придумать. Только побыстрее… но и не очень спеша – пусть месть будет сладкой!
Рассудив таким образом, синьор Франдолини дождался, когда «полюбовнички» уйдут со двора в лавку и, быстро спустившись на землю, прислонил лестницу к соседскому забору… и тут вдруг увидел идущую к дому компанию – двух своих слуг, детей и юнца Марко, про которого только что думал, что он… А вот оно все как оказалось-то! Даже, если и не было ничего, все равно – зачем супружница с паломником этим в лавке наедине оставались? О чем секретничали?
– Доброго дня, досточтимый синьор. Вы вернулись уже?
– Да, да, Матрос… возвращаюсь… Как дома?
– Все хорошо. Мы вот с малышами гуляли.
Наклонившись, синьор Франдолини поцеловал детей и, вытерев губы, застучал в ворота, тут же и распахнутые супругой. Ага! Смотрела она так… будто бы виновато и вместе с тем – с вызовом! Ишь, змея… Так добропорядочные жены не смотрят!
– Милый, ты уже вернулся из Остии?
– Вернулся, вернулся… детей прибери.
– Господин, – улучив момент, зашептал Кьезо. – Есть кое-что сказать.
– Так говори… – скобянщик нервно дернулся и манул рукой. – Хотя нет, не здесь. Пошли-ка в лавку…
Скрипнув, затворилась дверь.
– Ну? – выпялился на слугу Амедео. – Чего сказать-то хотел?
– Молодой Марко выспрашивал про один рыцарский герб… про золотую чашу на лазоревом поле!
– Золотая чаша?!! – синьор Франдолини, не сдержавшись, ахнул и тут же испуганно прикрыл рот ладонью. – Так вон оно что… вот это какие паломники! А их старший, Паоло? Он наверняка тоже со всем этим связан.
– Рыцарь Золотой Чаши – их добрый знакомый, – поспешно добавил слуга. – Так сказал Марко.
– Ах, добрый знакомый?!! Даже так! Вот она, измена-то!
Вытерев со лба пот, скобянщик азартно потер руки, пытаясь связать воедино все вдруг возникшие в его плешивой голове мысли.
– Вот что, Кьезо, беги сейчас к достопочтенному мессиру Джанкарло Гоцци, судье. Скажешь… не надо ничего говорить, просто предупреди, что я сам лично явлюсь к нему вечером… с очень важной вестью! Понял? Так и скажи – с очень и очень важной!
Мотнув головой, юный слуга выскочил со двора, босые пятки его замелькали у холма Джаниколо – именно в той стороне жил уважаемый судья. А оставшийся в лавке синьор Франдолини довольно шмыгнул носом, мстительно прищурился… и улыбнулся, как улыбалась бы отвратительная болотная жаба или ядовитейшая змея, ежели б эти твари вдруг научилась улыбаться.

Глава 9
Способ

Осень 1243 г. Рим. Замок Святого Ангела 

Что-то капало, явно капало, тихо, но отчетливо – кап-кап, кап-кап, кап… Дождь? Почему бы и нет? К ночи вполне могли собраться тучи… интересно, сейчас – ночь? Судя по матово-бледному отблеску, пробивавшемуся в узенькое – едва пролезть кошке – оконце – раннее утро. Или поздний вечер. Если вечер…. Тогда сколько он тут уже? Сутки?
Поднявшись на ноги, Павел стряхнул налипшую на одежду солому, на которой и спал, и, без труда дотянувшись рукой до низкого сводчатого потолка, нащупал плотную кирпичную кладку. Точно такими же были и стены, толстые стены узилища, каземата размерами примерно три метра на два, куда не так давно бросили Ремезова воины городской стражи. Не так давно… или давно уже? Да нет, недавно, Павел еще как следует и проголодаться не успел… Что тут за смердящая дыра в углу? Отхожее место… Хоть с этим проблем нет. А вот попить бы не мешало, со вчерашнего дня еще мучила жажда.
Немного размяв ноги – насколько вообще здесь можно было двигаться – узник уселся на солому и задумчиво потер отросшую на подбородке и щеках щетину. Рядом, у ног, что-то прошуршало. Крысы? Похоже, они. Что ж, все приятней, чем в полном одиночестве-то! Жаль, покормить соседушек нечем… может, тюремщики что принесут? Ага, дождешься от них…
Прикрыв глаза, Ремезов принялся во всех мельчайших подробностях восстанавливать всю картину, в конце концов, приведшую его к водворению в мрачные казематы замка Святого Ангела, круглый силуэт которого Павел хорошо помнил из той, прошлой своей жизни. Но тогда это был объект туристских достопримечательностей, музей, а ныне – крепость, и, пожалуй, самая страшная в Риме – после знаменитой Маммертинской – тюрьма. Выстроенное еще в древние времена в качестве мавзолея императора Адриана, с течением времени сие мощное сооружение стало использоваться в качестве бастиона для защиты перекинутого через Тир моста Элиа, а затем – и Ватикана. Функции тюрьмы добавились к крепости при остготском императоре Теодорихе, в начале шестого века перенесшего свою столицу из Равенны в Рим. В конце этого же века, когда в Вечном городе свирепствовала эпидемия чумы, проезжавшему по мосту Элия папе Григорию Великому вдруг на вершине крепости-мавзолея вдруг привиделся ангел, вкладывающий в ножны объятый пламенем меч, что понтифик, ничтоже сумняшеся, счел благоприятным предзнаменованием, возвещающим о прекращении эпидемии, которая и самом деле вскоре закончилась, и с тех пор крепость стали называть – Кастель Сант-Анджело – Замок Святого Ангела, о чем, после случившегося предзнаменования, вспомнили почти через тысячу лет, установив на вершине замка статую ангела с мечом – место паломничества туристов, ибо, не исключая определенных архитектурных достоинств крепости, с вершины ее открывался поистине изумительный вид, в особенности – на расположенный рядом Ватикан и – сразу за ним – густо поросший зеленью холм Джаниколо. В тринадцатом веке – как раз сейчас – замок был соединен с Ватиканом массивной крепостной стеной с потайным коридором, дабы, в случае опасности (естественно, исходящей от Фридриха Штауфена, больше просто не от кого, разве что – от своевольных баронов и мятежной коммуны) понтифик мог бы запросто укрыться в крепости от всех своих врагов. Вообще же, кто только здесь впоследствии не томился: Челлини, Джордано Бруно, граф Калиостро… Челлини, кстати, даже удалось бежать и стать потом одним из основателей так называемой «школы Фонтенбло» при дворе французского короля Франциска Первого.
Челлини бежал, да… интересно – как? Перепилив решетку, спустился по веревке в ров или тривиально подкупил тюремщиков?
Ремезов усмехнулся – о побеге, пожалуй, было еще рановато думать, ведь бросили-то его сюда вполне за дело, грубо говоря – за пьяный дебош, по крайней мере, со стороны стражников и случившегося рядом судьи именно так и все и выглядело, хотя на самом-то деле – и вовсе не так, Павел просто за девушку заступился. Миленькая такая девушка, проходила по мосту Честия, сразу за Ремезовым шла, а тут к ней пристали какие-то хамы, догнали, стали хватать за руки, один даже рубашку на груди разорвал. Девчонка, естественно, закричала, стала звать на помощь – тут молодой боярин и вмешался, как и поступил бы на его месте всякий честный и благородный человек. Отбросил приставал-хлюпиков, как нечего делать, да и дальше б себе пошел, но за гопников вдруг вступились невесть откуда взявшиеся приятели, а вот случившаяся рядом пара-тройка прохожих приняла сторону Ремезова, тут-то и пошло самое веселье, во время которого хлюпиков основательно-таки помяли, одному челюсть раздробили, другому сломали ногу, третьему – ребра… По сути – и правильно, в следующий раз будут знать, как к одиноким девушкам приставать.
При появлении стражников и случайно проходившего мимо судьи заступники и девушка куда-то подевались, остался один Ремезов и пострадавшие. Естественно, за все телесные повреждения теперь придется отдуваться незадачливому заболотскому боярину. А вот прошел бы себе дальше, не оглянулся бы на девичий крик – никаких неприятностей и не случилось бы. А так… видно, уж придется заплатить штраф, и не маленький.
За маленькой, обитой толстыми железными полосками, дверью вдруг послышались чьи-то громкие шаги, отдающиеся под сводами гулким, долго затихающим эхом. Уныло скрипнул засов, швырнув в полутемную камеру трепетный свет факела.
– Идем!
Трое дюжих тюремщиков, вооруженных короткими алебардами и мечами, вывели узника в коридор, длинный, и неожиданно широкий, больше напоминавший проезжую дорогу, пологой спиралью поднимавшуюся куда-то вверх. Впереди резко посветлело, повеяло свежим воздухом, и вот уже вся процессия оказалась во внутреннем дворике, выложенном мелкой брусчаткой и украшенном небольшими статуями святых. Павел зажмурился от бьющего прямо в глаза солнца, впрочем, высокие стены и так не давали возможности рассмотреть то, что делается снаружи. Да и дворик, как прикинул Ремезов, находился где-то на высоте четвертого – или даже пятого – этажа.
– Туда, – один из стражей указал на распахнутые двери в массивной башне с зубчатой крышей, на которой наверняка тоже имелась открытая площадка, такая же, как и вот этот двор.
Один из стражей грубо толкнул замешкавшегося узника в спину, и Павел, едва не споткнувшись, буквально влетел в тьму узкого коридора. Действительно, с улицы казалось – тьма!
Дюжина ступенек вверх, потом поворот. Еще ступеньки, дверь, а за нею – довольно просторное помещение с высоким сводчатым потолком и забранными решетками окнами, сквозь которые било солнце. Павел снова зажмурился, открыв глаза лишь от чьего-то вкрадчивого голоса:
– Синьор Паоло? Вас ведь так зовут?
– Ну да, – Ремезов не видел никаких причин скрывать свое имя. – Я паломник.
– Мы знаем, – важно кивнул сидевший за длинным столом человечек, лысоватый, с маленьким сморщенным лицом и массивной золотой цепью на шее.
Бархатный черный камзол, многочисленные перстни на кривых подагрических пальцах, та же цепь – все говорило о том, что сей господин явно не принадлежал к простолюдинам.
– Прикажете его связать, синьор… – с подобострастием поклоняясь, осведомился один из стражников.
– Псс! – шикнув на тюремщиков, незнакомец прищелкнул пальцами. – Оставьте нас! А вы – присаживайтесь вот на ту лавку, там, у стены… – он посмотрел на Павла, и тот вдруг поежился – ну до чего же неприятно-холодным показался молодому боярину этот взгляд. Как и змеи. Или – у снулой рыбы. И глаза, глаза такие же – бесцветные, рыбьи.
Оглянувшись, Ремезов послушно отошел к стене и уселся на лавку.
– Я – Джанкарло Гоцци, судья коммуны. Я знаю все про вас и ваших друзей.
– А при чем тут мои друзья? – удивился Павел. – Их же со мною не было.
Судья прищурился и зябко потер ладони с таким видом, будто он сейчас представлял себя пауком, а молодого боярина – угодившей в его сети жертвой. А ведь, наверное, так оно все и выглядело!
– Вы, господин Паоло, в вашей компании старший, – перейдя на чистую латынь, любезно пояснил синьор Гоцци. – А потому – отвечаете за всех своих людей.
– Интере-есно, – наклонив голову, Ремезов озадаченно потер виски. – Они тоже что-нибудь натворили? Избили кого?
Судья ничего не ответил, лишь многозначительно улыбнулся, вернее, скривил тонкие губы в гримасе, которая, вероятно, означала улыбку.
Узник прикрыл глаза. Что там успели натворить его парни, узнать, конечно, хотелось, но куда интереснее было другое – откуда этот судья знал и про Павла, и про его друзей? Хотя, откуда – это понятно – конечно же, со слов хозяина, кривоного синьора Амедео Франдолини, наверняка обязанного доносить в соответствующие органы римской коммуны на всех своих постояльцев. Да-да. Откуда – ясно, непонятно другое – зачем? И почему? Зачем и почему уважаемый синьор Гоцци расспрашивает сейчас Павла вовсе не о том, о чем бы, наверное, должен бы. Не о драке, не о возможных свидетелях, не о той девушке…
– Вы причинили физический и моральный ущерб неким молодым людям из приличных семей. Из очень и очень приличных семей.
– Я готов! – вскинулся Павел. – Готов возместить ущерб!
О, конечно же, Ремезов не считал себя таким дураком, чтобы качать права в чужой стране, заявляя о полной своей невиновности… как оно на самом деле и было, но, судя по всему, уважаемый коммунальный судья явно так не считал. Ладно! Лишь бы сейчас поскорее отсюда выбраться, вытащить своих людей, если они, конечно, тоже схвачены… А если схвачены – тогда за что? Их-то в чем обвиняют?
– Боюсь, у вас не хватит денег, – снова улыбнулся судья… если эту гримасу можно было бы назвать улыбкой.
Дальше достойнейший мэтр продолжал, уже понизив голос, вкрадчиво и мягко:
– Не-ет, синьор Паоло… или как там вас на самом деле зовут? Впрочем, это совершенно не важно. Заплатить не получится, но… – голос судья стал еще более вкрадчивым, а в бесцветных рыбьих глазах неожиданно проглянула некая теплота, словно у старого дядюшки, наставляющего на путь истинный беспутного племянника-шалопая, либо у пожилого учителя, отчитывающего своих юных повес-учеников. – Дело вполне можно замять.
– Замять? – переспросил Павел. – А что я должен для этого сделать?
С довольной усмешкою синьор Гоцци развел руками:
– Ничего!
– Как ничего?! – хлопнув глазами, удивился узник. – То есть вы меня просто так и отпустите?
Судья охотно кивнул:
– Правильно, просто так. Почти просто так… Вы мне просто расскажете об одном вашем добром знакомом… О Джованни ди Тиволи!
Это имя дражайший судья выкрикнул с такой резкостью, что Ремезов вздрогнул и, невольно откинувшись назад, едва не ударился затылком о стену.
– Джованни… Джованни ди Тиволи?
– Да-да, о нем.
– Но… кто этот человек? Клянусь всеми святыми, я о нем ничего не знаю!
Искренние слова узника не произвели никакого впечатления на судью, вообще никакого. Даже поведение мэтра Джанкарло Гоцци не изменилось – он как улыбался, так и продолжал улыбаться, и говорил столь же тихо и вкрадчиво, отнюдь не повышая голос.
– Признаться, я и не ожидал другого ответа. Понимаю – вы опасаетесь мести барона. И правильно делаете, мы оба хорошо знаем, что этот разбойник способен на всё. Ведь так?
Опять этот взгляд! Все понимающий, ласковый, добрый… с затаенным коварством и тщательно замаскированной злобой.
Павел покачал головой:
– Даже не знаю, что вам и сказать.
– А вы не торопитесь, – прищурился мэтр. – Хорошенько подумайте, я ведь вас не гоню. Но и дать много времени не смогу, не имею права. Кстати, вы грамотны?
– Ну, конечно же! – честно говоря, Ремезов даже обиделся за подобный вопрос. – Я, как вы уже убедились, неплохо знаю латынь.
– Так, может быть, я велю принести вам в камеру перо и бумагу, хорошую флорентийскую бумагу по десять дукатов за три дюжины листов? Вы будете спокойненько, без всякой спешки, вспоминать о бароне Тиволи, излагая на бумаге во всех – даже самых мельчайших – подробностях, а к концу дня – через стражников – предоставлять отчет мне. Думаю, трое суток вам вполне хватит… ну, а если не хватит… или вы вдруг не захотите написать, то…
Судья поднялся на ноги и подошел к неприметному, накрытому рогожкой столику, стоявшему слева от двери.
– Вот, полюбуйтесь-ка! – резким движением руки мэтр откинул рогожку, узкое морщинистое лицо его озарилось сладострастной улыбкой, словно б он сейчас не рогожку отбросил, а шелковое одеяло, прикрывающее постель со спящей молодой девой, потрясающе красивой, нагою…
– Это щипцы, – обернувшись, синьор Гоцци взял в руку жутковатого вида инструментик. – Ими тащат жилы. А вот этими… этими вырывают ногти. Уверяю вас – все это более чем неприятно! Вот, обратите внимание – пила. Спросите, почему деревянная? А чтоб больней было. Представьте – вам или вашим друзьям будут опиливать руки… или ноги…
– Бедный палач, – скорбно прикрыл глаза Ремезов. – Труд его тяжел и неблагодарен.
Судья сухо кивнул:
– Насчет того, что тяжел – соглашусь с вами. А вот – неблагодарен? Смею заметить, коммуна ему неплохо платит. Весьма-весьма неплохо. К тому же палач наш свое дело знает и любит. Очень достойный синьор, хотя многие почему-то эту профессию не уважают, как не жалуют всяких там жонглеров и прочих уличных певцов… Так что, синьор Паоло, мы с вами договорились?
– Считайте, что так, – вздохнув, узник опустил голову. – Несите вашу бумагу, чернила, перо. Только… три дня, я думаю – мало. Вдруг еще что-то вспомню?
– Вы постарайтесь сразу же написать главное, – хрустнув пальцами, посоветовал мэтр.
– А, может быть, стоит нас вместе собрать? Ведь если мои спутники здесь, в узилище…
– Не стоит, – поспешно прервал судья, чуть скривив губы. – Пишите сами. Кое-что напишут и ваши друзья… и мы сравним. Да и по-иному проверим. Ну, не смею вас больше задерживать, уважаемый синьор Паоло. Пишите… и… я вижу, вы что-то хотите сказать уже сейчас? Молчите! – приложив палец к губам, мэтр многозначительно понизил голос: – Помните, и стены имеют уши. Особенно здесь, в замке Святого Ангела.
Предупредив, синьор Джанкарло Гоцци повернулся к двери:
– Эй, вы там! Увести!

Узник еще даже не успел ничего толком обдумать, когда в камеру притащили довольно удобный стол и даже резное полукреслице с мягкой подушечкой на сиденье. Ну и, конечно же, свечи – настоящие восковые свечи! – и все причиндалы для письма – дорогую флорентийскую бумагу, чернильницу, перья. В общем, создали все условия – хоть романы пиши.
Перекусив белым хлебом с овечьим сыром и утолив жажду из глиняного кувшина с водой (спасибо и на этом!), Павел наконец-то смог спокойно поразмышлять. Итак, истинная причина его водворения сюда – некий Джованни ди Тиволи, барон и разбойник, с которым он, Ремезов, якобы хорошо знаком. Да-а-а… и кто же этот тайный друг, однако? И, главное, с чего бы это судья так в этой дружбе уверен?
Узник снова попил водички и стал думать дальше.
Источник информации у судьи понятно кто. Хозяин… или хозяйка, синьора Франческа… а что? Вполне может случиться и так. Но что они оба знали о Павле и его людях? Только то, что они – паломники, пилигримы из далекой Польши. Прибыли поклониться святым местам – что и делали, ну и хотели встретиться с Его святейшеством папой, тоже испросить благодати, а как же без этого-то? Что тут такого криминального? Ничего. Об истинной цели паломничества толком знал только, пожалуй, толмач Марко – но при чем тут барон Тиволи? Непонятно совсем.
А раз непонятно, так надобно с другой стороны зайти – со стороны этого самого барона. Джованни ди Тиволи… Где и как пересеклись с ним пути Павла, пусть даже случайно? Случайно… А постойте-ка! Барон! Герб… Золотая чаша на лазоревом поле! Да, скорее всего, именно так и есть – барон Джованни ди Тиволи и пресловутый рыцарь Золотой Чаши – одно и то же лицо! Ведь точно – разбойник: племянников своих, по сути-то, захватил, неизвестно для каких целей.
Итак, рыцарь Золотой Чаши. Кто он Ремезову? Да никто! А потому и писать можно все что угодно, лишь бы не ошибиться, не увлечься бы.
Павел обмакнул перо в чернильницу, хваля себя за то, что давно уже упорно изучал латынь, игравшую в это время роль языка международного общения. Латынь, латынь… язык всех образованных людей, язык науки, религии и искусства.
«С бароном Джованни ди Тиволи я впервые встретился еще в Польше, куда он тайно приезжал года три назад, вербуя себе сторонников из числа наемников герцога Силезского…
Про польские похождения барона можно было написать много и в подробностях – а, поди, проверь!
«…в Кракове от встретился с ксендзом Комаровским, с которым имел приватную беседу до самого вечера, кроме того…
Кроме того… и что, интересно, кроме того? А вот что!
«…и, кроме того, несколько раз встречался с местными еретиками – врагами папы и святой матери-церкви…»
Не круто ли загнул? Павел усмехнулся – да нет, пожалуй, можно и покруче.
«…а также вместе с упомянутыми еретиками принимал участие в оргиях и шабашах, регулярно устраиваемых на холмах у Мазурских болот, издревле считавшимися прибежищем бесов… подробное описание оргий будет составлено завтра».
Подумав, Ремезов все же перечеркнул последнюю фразу – а чего до завтра-то ждать? Если маза пойдет, так завтра и другое придумается – пусть поикается рыцарю Золотой Чаши… Если это правда – и есть барон Тиволи. Да он, он! О нем и узнал хозяин, кривоногий синьор Амедео… ну, а как же, ведь Марко о бароне расспрашивал, точнее, должен был разузнать о хозяине герба с золотой чашей. Все правильно – спросил. А подставили, конечно же – старшего, Павла, теперь вот отдувайся за всех. Жаль, если парней взяли – что-то добиться, пожалуй, могут лишь от того же Марко, остальные и латынь-то знают через два слово на третье… Жаль. А, может, их и не арестовали вовсе? Чего ж тогда судья очную ставку не устроил, ведь Павел же предлагал? Может быть, может быть, узнать бы поточнее, да как?
Ладно… продолжаем дальше – сатанинские оргии!
Вот уж тут Павел развернулся, красочно и во всех подробностях описывая поедание облаток, принесение в жертву дьяволу девственниц и свальный грех. Кто, кого и в каких именно позах – пущай у синьора Гоцци слюна потечет!
Ближе к вечеру Павел передал написанное заглянувшему справиться тюремщику, а когда дневной свет за оконцем сменился фиолетовым маревом, Ремезова навестил сам господин судья. Будто и не прощались.
На этот раз мэтр был не только любезен, но и весьма благодушен.
– Доброй ночи, друг мой!
Синьор Гоцци приветствовал узника громко и весело, молодой человек сразу же догадался, что попал своими записками в яблочко! Итак, барон-разбойник Джованни ди Тиволи – это именно рыцарь Золотой Чаши. Теперь бы еще исподволь разузнать о нем побольше, чтоб хватило бы еще дня на три.
– Вижу, вижу, вы неплохо поработали, – судья неожиданно закряхтел. – Весьма занятное, я вам скажу, чтение. Впрочем, нечто подобное я и ожидал, барон Тиволи – известный еретик и клятвопреступник, кстати, не так давно отлученный от церкви заодно со своим гнусным сюзереном.
Услышав эти слова, Павел поспешно опустил глаза, дабы не выдать своей радости. Ну, наконец-то, хоть что-то прояснилось. Отлученный от церкви сюзерен барона, скорее всего, не кто иной, как сам император Фридрих, а сам мессир Джованни ди Тиволи – видный гибеллин, яростный противник папы. Ай-ай-ай – вот уж не знаешь, где найдешь, где потеряешь – этот барон может оказаться очень даже полезным, если иметь в виду вторую – и главную – часть операции, задуманную хитрым смоленским князем. Здорово! Правду сказать – повезло. Теперь бы только выбраться поскорее отсюда… а, кажется, к тому все и идет, вот славно-то!
– Продолжайте в том же духе, друг мой, – забрав новые записи, напутствовал мессир судья. – Но только уже поменьше пишите о далекой Польше, а побольше – о наших местных делах. С кем из римских нобилей встречался барон? Может, вы даже вспомните, о чем они говорили?
– Боюсь, барон Тиволи вовсе не посвящал меня во все свои тайны, – поспешно промолвил молодой человек. – Но, чем смогу – помогу. Можете смело на меня рассчитывать господин судья!
Мэтр Джанкарло Гоцци растекся улыбкой:
– Это вы сейчас очень правильно сказали! Велю принести вам приличный ужин с вином… Впрочем, нет! Вы, несомненно, заслужили большего – вам разрешат выходить на прогулку. Вот даже сейчас, вечером.
– На прогулку? – изумленно переспросил узник.
Судья обнадеживающе покивал:
– Ну да, ну да. Во внутренний дворик или даже на верхнюю площадку… там всегда прогуливаются свободные от службы стражники… ну и… гм… несколько иного плана люди. Не побрезгуйте, кстати, знакомством – собеседники многие из них изумительные.

Ремезов и не собирался ничем брезговать, тем более отношениями с новыми людьми, ведь судья все же не обманул ни с ужином, ни с прогулкой: державшиеся теперь куда вежливее прежнего тюремщики, забрав пустую посуду, любезно проводили заслужившего доверие узника на самый верх – почти к небесам, где уже прохаживалось с полдюжины человек, и многие – закованные в цепи. Выходит, далеко не всем здесь так доверяли. Опасались, что сбегут?
Молодой человек посмотрел вдаль, и, хотя солнце уже зашло и вокруг достаточно стемнело, все-таки разглядел в вечерней сиреневой дымке Капитолий, Экскивлин, и – совсем рядом – Ватикан с храмом Святого Петра (вовсе еще не тем, знаменитым), а за ним – вытянутый лесистый холм Джаниколо. В самом низу, у подножия замка, нес свои воды Тибр, не очень широкий, но сейчас, в сумерках, достаточно живописный, отражающий оранжевые факелы ночной римской стражи.
– Как-то один из узников решил спуститься вниз по веревке, – негромко произнес кто-то совсем рядом.
Павел повернул голову:
– И что?
– Да ничего. Во-вторых – веревка оказалась короткой, а во-первых – там внизу, всегда ходит усиленная стража. Вот и упал бедолага – прямо на копья.
– Да-а… не повезло. Ой! – внимательно осмотрев незнакомца – уже не молодого – лет тридцати пяти – чуть сутуловатого мужчину с красивым, выбритым до синевы лицом и длинными локонами – Ремезов всплеснул руками: – А я вас, кажется, знаю, уважаемый господин!
– Добрый вечер, синьор Паоло, – широко улыбнулся собеседник. – А я вас давно уже узнал, да все никак не решался подойти – думал, вы первый меня заметите. Как-то неловко, знаете, вдруг вы просто не хотите ни с кем говорить – такое ведь у нас случается.
Павел со смехом протянул руку:
– Рад вас видеть, дорогой синьор Грата! Вы-то каким ветром здесь? На узника что-то, честно сказать, не похожи…
– Ну, конечно, я не узник, – приосанился господин Грата. – Я – местный палач.
– Ах, вон оно что… палач… – Ремезов несколько скис, прикидывая – не зря ли они тогда вступились всей компанией за сего, как теперь выясняется, весьма одиозной профессии господина? Да нет, не зря – зарвавшихся юнцов надо было проучить. А что спасенный оказался палач…
– Я ведь вам тогда еще о себе рассказывал, не помните, синьор Паоло? Там, в таверне…
– Не помню, – честно признался Ремезов. – Много тогда выпили.
– А вот это – да! – охотно посмеялся палач. – Я вообще-то редко напиваюсь, но тогда… Угощу вас сегодня вином. Можно!
– Откуда вы знаете, что можно? – насторожился молодой человек.
– Я про вас многое знаю… как и про всех здешних узников.
Синьор Грата ответил уклончиво, но Ремезов не собирался так просто отступать, решив использовать внезапно открывшиеся возможности по полной программе, коли уж сам местный палач оказался добрым знакомым.
– И где же мы с вами выпьем, синьор Грата?
– Называйте меня просто – Винченцо.
– Тогда и вы меня – Паоло. Без всяких там глупых церемоний, на «ты».
Улыбнувшись, палач повернулся и указал рукой на дальний угол дворика, где, под небольшим навесом, был устроен стол и деревянные скамейки, притащенные, как видно, откуда-то изнутри башни.
– А вот сюда проходи, друг Паоло, садись. Сейчас все наши соберутся – стражники, палачи, кое-кто из узников… кому дозволено.
– Значит, мне дозволено?
– Ну, конечно же – да!
– А что, стражники вот прямо так на службе и пьянствуют? – усевшись за стол, тихо спросил Павел.
Палач усмехнулся:
– Да нет, тут только те, кто после службы. И то не все, а лишь избранные. Знаешь, посидеть вот так просто, в знакомой компании, поговорить…
– Понимаю, понимаю, – Ремезов спрятал усмешку. – Не то, что в той гнусной таверне, а?
– Уел! – шутливо поднял руки Винченцо. – Уел, что уж тут скажешь. Ла-адно, сейчас сюда люди придут, принесут вино и закуски – тебе понравится, увидишь. Только, – палач как-то нервно оглянулся по сторонам и понизил голос: – Для всех – мы с тобой познакомились только что. Уяснил?
– Вполне.
– Тогда, пока мы не опьянели, еще кое-что выслушай, – собеседник снова оглянулся. – Я тебя благодарен, Паоло, на полном серьезе благодарен, без дураков. Так и подозревал, что тебя здесь, во верхнем дворе, встречу, а потому кое-что узнал. С мессиром судьей ты ведешь себя правильно, и правильно, что согласился сотрудничать, иначе бы…
Палач несколько запнулся.
– Что – иначе бы? – вскинул глаза Ремезов.
– Иначе б ты был подвергнут пыткам и казнен.
– Ты бы меня и казнил?
– Это моя профессия! – отстранился Винченцо. – Так что давай без обид. Времени у нас мало, так что молчи и слушай. Судья Гоцци – и те, кто стоит за ним, а это о-очень большие люди – хотят сделать тебя свидетелем по делу видного гибеллина барона Тиволи. Но, хоть тот и отлучен от церкви и вроде бы любой может расправиться с ним и без суда, на самом деле – не все так просто. Род барона – древний, влиятельный и богатый. Не получится просто так, без суда. И для тебя в этом – большая опасность.
Ремезов вскинул глаза:
– Опасность? Не понял, Винченцо, в чем?
– У барона Тиволи везде свои люди, – свистящим шепотом пояснил палач. – Даже – здесь, в замке Святого Ангела они есть, потому ты и пишешь, а не рассказываешь. Как только они узнают, что ты начал давать показания, сразу же попытаются тебя убить. Как – не знаю, но попытаются обязательно. Отравят питье, пищу, или даже подошлют фальшивого странника – и тот тебя задушит или прирежет кинжалом.
– Хорошенькие новости! – Павел качнул головой с таким видом, будто его только что по ней ударили. – Этак выходит – куда ни кинь, везде клин. Что ж, спасибо за предупреждение, друг Винченцо.
– Я сказал то, что должен был сказать, – улыбнулся собеседник. – И ты теперь будь начеку.
Ага, начеку… – боярин опустил глаза – это в тюрьме-то!
И все же палач-то молодцом – мог бы ведь и не предупреждать, в конце концов, какое-то шапочное знакомство, ну, подумаешь, ввязались тогда в драку. Вступились… А Винченцо – вот, хоть чем-то помог, пусть немногим, а что еще большее можно было требовать от этого человека? Ничего. Спасибо и за то уже, что сказал.
К столу подсаживались какие-то люди, шутили, разливали вино – Ремезов тоже выпил с охотою, а потом вместе со всеми запел песню, начатую каким-то бородатым узником и подхваченную помощником Винченцо, совсем еще молодым пареньком, светловолосым и кареглазым, чем-то похожим на Демьянку Умника, оставленного в вотчине почти что тиуном.
И что это вдруг Демьянко вспомнился?
А песня-то – простая, особенно – припев:
– Оп-ля! Оп-ля-ля! Хэй!
…ну да, этот младший помощник палача очень на Демьянку похож…
– Оп-ля!
…а еще его, Демьянку-то, совсем недавно Марко-толмач вспоминал, про крылья спрашивал…
– Оп-ля! Оп-ля-ля! Хэй!
Про крылья…
Затуманенный не столько от вина, сколько от нехорошей новости взгляд Павла упал на навес, укрепленный на деревянной раме… И от дождя, и от солнца… Впрочем, от дождя, наверное, не очень.
– Что ты сказал, синьор Паоло? – повернулся к узнику пузатый усач в круглой бархатной шапочке, едва закрывающей макушку – начальник верхней стражи, господин… господин… а, черт его…
– Говорю, сюда б надобно ткань покрепче, а еще лучше – тонко выделанную кожу, ну и арматуру…
– Что?
– Ну, тонкие такие штыри из стали…
– Не, брат, сталь сюда нельзя.
– Тогда ладно, пусть дерево, но – крепкое, прочное. И проволоку еще…
– Ты что, кузнец, синьор Паоло?
– Да кое-что в этом деле смыслю и – пока здесь – навес вам починить смогу. Только материал достаньте. А то скоро октябрь, ноябрь – дождики хлынут… Где тогда сидеть будете?
– Так внутри.
– А здесь-то ведь лучше!

Материал – крепкие ореховые пруты, проволоку и дивную, хорошо выделанную и прочную кожу – доставили уже назавтра, и Ремезов возился с навесом не покладая рук – и во время дневной прогулки, и во время вечерней. Правда, и ремесло сочинителя не забывал, в подробностях описав разбойничьи действия барона Тиволи в Апеннинах. Племенника и племянницу Павел при этом не указал – пожалел, прямо скажем, – зато в самых красочных подробностях описал налет «банды антихриста-барона» на беззащитных паломников и торговцев, для пущего удовольствия уважаемого синьора Гоцци, присовокупив к обычному грабежу еще и многочисленные изнасилования всех попадавшихся навстречу разбойникам женщин, и яростные призывы к поклонению Сатане. Барон получился – конфетка! – прямо-таки исчадие Ада.
Судья заглянул ближе к вечеру, бегло просмотрел все написанное, ухмыльнулся, но особого довольства не выказал, потребовав больше конкретики – имена, адреса и все такое прочее. Клятвенно пообещав добавить все указанное уже завтра, Ремезов еле дождался вечерней прогулки, точнее сказать – обычных тюремных посиделок, что в те времена случалось, кстати, частенько – так вот, по-простому.
Посиделки, однако же, ощутимого результата не принесли, если не считать того, что навес молодой человек устроил таким образом, чтоб с помощью всех имевшихся средств и проволоки запросто превратить его в нечто более-менее напоминающее дельтаплан, подобный тому, что как-то по весне Павел с Демьянкой Умником сладили. И, мало того, что сладили, так еще и успешно испытали – Ремезов едва в речке не утонул при посадке.
А вот теперь… пожалуй, это был единственный шанс – и он обязательно должен был сработать, ибо какой-никакой опыт все же у Павла был. Правда, прыгать придется в темноте, что, впрочем, не так уж и страшило Ремезова, куда больше заботила посадка. Ни черта ведь не видно, только на милость Господнюю остается уповать, да еще на везение. Ну и на умение – само собой, как же без этого-то?
И еще надо было как-то выбраться на верхний двор, или как-нибудь тут остаться, хотя бы спрятаться под столом – лучше всего именно сегодняшней ночью, ибо завтра к вечеру весь фантастический бред ремезовских доносов вполне мог вскрыться – не зря ведь судья потребовал, наконец, конкретных фактов. Да и ночь сегодня выпала – светлая, звездная, с круглой, зависшей над холмом Джаниколо луною, похожей, по выражению начальника верхней стражи – «на голый бабий зад».
Увы, увы – после окончания пикника спрятаться не удалось: прежде, чем уйти, стражники тщательно проверили все, да никто особенно-то и не напился, по крайней мере, до такого состояния, чтобы не заметить оставшегося под столом собутыльника. Пришлось покинуть двор вместе со всеми, единственное, что удалось Павлу – это незаметно заклинить обломком проволоки замок ведущей наверх кованой двери: слава богу, верхний дворик ночью не охранялся – а чего его, пустой, охранять-то? Ночью лучше спустить всю «верхнюю» стражу вниз, нарезать круги под стенами замка – уж точно ни одна мышь не проскользнет, даже если кто и надумает по веревке спуститься, обязательно прямо в лапы тюремщикам угодит – больше просто некуда деться, такая вот засада.
Ремезов все это понимал прекрасно, так что и впрямь оставался только один шанс – дельтаплан.
Еще б только в верхний двор выбраться!
Молодой человек пытался было заклинить и засов, тот, что запирал дверь его камеры. Увы – не вышло, времени не было, да и коридорный тюремщик оказался новый, не из знакомых. Странный такой тип, с бледным, каким-то синюшным лицом, но широкоплечий, кряжистый и, видимо, очень сильный; как отметил про себя Павел, выглядел коридорный, как бывший штангист.
Дверь с лязгом захлопнулась за спиною, противно скрипнул засов. Ремезов растянулся на жестком ложе – спасибо судье, хоть такое дали, иначе б пришлось спать на полу, на старой соломе, а это подстилка та еще – так и до радикулита недалеко или до воспаления легких, болезни по сим временам абсолютно смертельной.
Узнику не спалось, он все ворочался, думал. Все о том же – как выбраться? Выходило пока – никак, оставалось надеяться лишь на завтрашний день… и что-то такое придумать. Может, сказать, что – день рождения, или день ангела, и попросить палача Винченцо принести побольше вина? Или…
Чу! Ремезов вдруг насторожился – показалось, что чуть слышно скрипнул засов. Вспомнив все, о чем предупреждал все тот же палач, Павел на цыпочках подошел к двери… Точно! Засов-то кто-то осторожненько отодвигал! Потихоньку, явно стараясь не привлекать внимания.
Мигом сообразив, узник бросился к ложу, набросал горкой солому, набросил покрывало, так, чтоб, если посветить из коридора факелом, казалось, будто здесь кто-то спокойно спит.
Снова скрип… На этот раз – дверь! Павел затаился в углу. Дрожащий свет факела упал на каменный пол быстро расширяющейся оранжевой полосою… Кто-то вошел.
Тюремщик. Тот самый «штангист» коридорный, новенький. В левой руке стражник держал факел, в правой – короткий обнаженный меч… Которым и рубанул со всего размаху по спящему… якобы спящему… узнику, целя в шею… Взметнулась из-под разрубленного покрывала солома, тюремщик не выдержал и громко чихнул… В тот же момент Павел схватил любезно предоставленное судьей полукресло и изо всех сил треснул «штангиста» по голосе. Тюремщик тяжело повалился на пол. Туда и дорога!
Теперь уж долго думать не приходилось: по-хозяйски подобрав меч, вывалившийся из руки потерявшего сознание стражника, Павел покинул камеру, осторожно прикрыв за собой дверь и не забыв задвинуть засовец, и в самом деле жутко скрипучий…
Что ж ты не смазал уключины маслом? – вспомнив старую песню, ухмыльнулся на ходу Ремезов.
Коридор беглец миновал довольно быстро, лишь чуть задержавшись у выхода на средний двор – где-то рядом вдруг послышались приглушенные голоса. Ага, вот удалились… теперь – можно, теперь – пора!
Стрелой проскочив к лестнице, Павел в три прыжка оказался у двери, той самой, с заклиненным замком. Открылась легко, слава богу, не скрипнула… Ударили по глазам звезды! И луна все так же светила, яркая, как… как там сказал начальник стражи-то?
Ладно… Теперь быстро за дело! Снять навес… примотать проволокой… тщательней, тщательней, спешить никуда не надо… ага… Ну, вот, вроде – около дела… Теперь этим ремешком привязаться. Вроде удобно. И даже куда солиднее, чем тогда, с Демьянкой Умником…
– Ну, Господи, помоги!
Перекрестившись, беглец взобрался на парапет, поймав крыльями ветер… Лениво качнулась луна. Чуть сместились звезды… Ударило в голову небо.

Глава 10
Забавные приключения доктора Энгельса Карлсона

Осень 1243 г. Рим. Тибуртина 

– О, нет, нет, Марио, я так боюсь!
– Чего ж тогда звала?
– Мой муж… он мог как-то прознать! Вдруг подослал шпионов?
– Да как он прознает-то? Тем более – это ведь вилла моего друга, а не твоего.
– Вилла… скажешь тоже. Что-то душно, открой лучше ставни… хотя нет, нет! Сначала затуши свечу… Дай, я сама затушу! Уфф!!!
Набрав побольше воздуха, миловидная женщина лет двадцати пяти, пухленькая, с темными кудряшками и большой грудью – этакая и в самом деле милашка – дунула на тускло горевшую свечку, хорошую, восковую, не какую-нибудь там дешевку. Желтоватое пламя дрогнуло, но не погасло, а наоборот, разгорелось еще больше. В просторной комнате сразу стало светлее, можно уже было разглядеть висевшие на стенах тарелки с узорами, большой, обитый начищенными до блеска медными полосами, платяной сундук, под широким бархатным балдахином кровать с резными – львиными лапами – ножками, обеденный стол и узенькие скамеечки, на одной из которых, тесно прижавшись друг к другу, сидели двое – уже упомянутая выше милашка, которую любому мужчине так бы и хотелось ущипнуть за пухленький бочок или за какое другое место, и молодой парень – высокий, плечистый, с круглым приятным лицом, обрамленным соломенными – копной – волосами.
Судя по одежде – короткая зеленая куртка из толстого бархата, узкие, добротного сукна, штаны-чулки, башмаки свиной кожи и такой же пояс – молодой человек принадлежал к тому самому кругу людей, коих называли небогатыми пополанами или «недонобилями», короче говоря – средней руки буржуа, купеческий приказчик, или даже и сам торговец, а может быть даже – несмотря на молодость – и мастер, причем не какой-нибудь там кожемяка, а человек куда более уважаемый, скажем – краснодеревщик или ювелир.
Женщина – красотка с белоснежною кожей – по виду выглядела простой крестьянкой, что было, однако же, далеко не так – опять же, судя по белой коже. А как крестьянка укроет свое лицо и руки свои от палящего солнца? А никак. Вот и ходят – смуглые, а эта… А эта была краса, и та еще хохотушка, несмотря на всю пикантную ситуацию – эти двое явно были любовниками, наконец, оставшимися наедине.
– Ой, хи-хи, какая смешная от тебя тень, Марио! Смотри-смотри – и нос какой длинный. А ведь он у тебя вовсе не такой.
Парень обнял подругу за талию:
– О, любовь моя, Маргарита, дай я тебя поцелую!
– Целуй же! Чего спрашиваешь?
Женщина томно прикрыла глаза и откинулась… но вдруг вздрогнула, снова к чему-то прислушиваясь.
– Кажется, там, в саду, кто-то ходит.
– Да не может там кто-то ходить, милая! Отъезжая, мой друг Альберто вместо сторожа поручил охранять его виллу мне!
– А слуги? Они не могли остаться?
– Не могли. Все слуги уехали с Альберто в Пизу по торговым делам. Они ж все – приказчики, мой друг не держит чисто домашней прислуги, зачем зря платить? Хотя я давно советовал ему купить молодого невольника… или лучше невольницу, какую-нибудь страстную мавританку…
– Что-что? – Маргарита неожиданно улыбнулась, потянувшись, как домашняя кошка. – Так ты считаешь – это только лишь мавританки страстные?! Ну-ну…
Марио упал на колени:
– С тобой, моя милая, не сравнить никого! Дай… А, впрочем, чего я спрашиваю-то?
Руки парня тут же полезли любовнице под юбку, Маргарита томно закатила глаза… и тут же вновь вскрикнула:
– Ой! Кто-то там… за окном!
– Господи… – взяв со стола свечку, молодой человек резко распахнул дверь и, встав на пороге, обернулся:
– Ну, сама посмотри! Где там кто?
– И посмотрю!
Встав, женщина одернула юбку и вслед за своим любовником вышла в сад, густо усаженный оливами, смоковницами и сиренью.
– Ночь-то какая светлая! – Марио обвел сад рукою, словно все эти деревья, все грядки с репой, свеклою, капустою принадлежали именно ему, а не другу. – Сколько тут всего! А вон видишь, под оливами – ложе.
– Вижу! – с неожиданной страстью отозвалась Маргарита. – А давай, милый, мы туда пойдем… там и… Тепло же! И пахнет как дивно.
Ласково улыбнувшись, молодой человек оставил потушенную свечу у порога и, подойдя к любимой женщине, взял ее за руку. Повел, усадил на ложе… Слышно было, как где-то рядом, в кустах, пели цикады.
Поцеловав любовницу, Марио принялся развязывать лиф ее платья, быстро в этом преуспел, обнажив великолепной стати грудь, белую и большую, к которой тут же припал устами, словно бредущий в безводной пустыне путник к благодатному роднику, полному живительной влаги.
– Ах, Марио, – тяжело задышала женщина. – Ах, милый мой… И все ж таки!
– Да что? – Марио, кажется, был уже на взводе. – Чего ты боишься-то?
– Да ведь мой муж! Вдруг он уже вернулся домой – раньше времени, и, не обнаружив меня, послал поискать слуг?
– Да откуда ж он знает-то, где искать? Где мы – и где Тибуртина? Успокойся, милая моя, успокойся… Лучше вот приляг…
– Ой, щекотно! Марио, ты что, сегодня не брился? Ах…
Не теряя времени даром, молодой человек уже обнажил свою пассию до пояса и, быстро скинув с себя одежку, с завидной энергией продолжал начатое дело, стянув с любовницы юбку…
Женщина совсем уж было расслабилась, как вдруг…
– Опять что-то не так, милая?
– Там, на ветках, кто-то сидит.
– Так птицы!
– А вдруг муж узнал, и…
– Да откуда он тут возьмется-то? – привстав, в сердцах воскликнул Марио. – Ну, разве что – с неба!
И тут же, словно бы в ответ ему, захрустев ветками, затмив на миг круглую луну и звезды, с неба свалилась тень! Вот так – прямо с неба, на ложе, прямо на плечи Марио! Бабах!!!
И тень-то оказалась плотской! Мало того – с крыльями!
– Господи, Господи! – вскочив, Маргарита истошно завизжала.
Марио же принялся мелко креститься:
– Изыди, Сатана! Изыди!
– Сам ты сатана! – совсем нелюбезно ответствовал свалившийся с неба тип. – Ты б лучше помог мне, парень… Вот ту веревочку потяни… Да что ты так стонешь-то?
– Кажется, синьор Дьявол, вы мне сломали ногу.
– Не дьявол я, сколько раз тебе говорить? – избавившись, наконец, от крыльев, упавший с неба оглянулся на Маргариту. – Свечка есть?
– Е-е-есть…
– Так возьми, посвети… И это… ты бы хоть оделась, что ли.
У парня оказался простой вывих, с коим Ремезов, в меру своих способностей, разобрался быстро – просто с силой потянул конечность на себя. Марио вскрикнул… но уже смог идти, и, радостно прихрамывая, поковылял к дому, куда пригласили и Павла.
– Так ты что же, уважаемый, лекарь, что ли?
– Лекарь?
Удивленно переспросив, боярин задумался – ишь ты, лекарь. Впрочем, а почему бы и нет?
– Да-да, лекарь… Второй день в Риме.
– А-а-а, так ты чужеземец! – парень уже успел усесться на лавку. – То-то я и смотрю – говор у тебя какой-то чудной. Поди, из Германских земель?
– Из Швеции.
– Ого! А я – Марио, а во дворе – Маргарита!
– Очень красивая женщина!
– Еще бы! – Марио довольно почесал грудь и крикнул в распахнутую дверь: – Эй, милая, ты долго там?
– Сейчас, оденусь.
– Свечку заодно подбери, где-то там она должна быть, кажется.
Снаружи быстро светлело, гасли звезды, и луна становилась все бледнее, бледнее, бледнее…
Ремезов только сейчас пришел в себя от всего случившегося и пытался сообразить – что делать дальше? В этом вопросе никакой определенности покуда не наблюдалось, ясно было одно – надо убираться куда подальше и со всей возможной скоростью. Куда вот только? В дом Франдолини возвращаться нельзя, как и вообще – в Трастевере, именно оттуда и начнут поиски люди коммунального судьи мессира Джанкарло Гоцци.
Вошедшая со свечой Маргарита с подозрением посмотрела на Павла и повернулась к любовнику:
– Мне бы пора уже. Светает – скоро откроются рынки. Проводишь?
– Обязательно, моя дорогая, умм! А это вот – лекарь, германец….
– Доктор… Карлсон… Энгельс Карлсон, – поднявшись, беглец отвесил галантный поклон и улыбнулся. – Как правильно заметил почтеннейший Марио – я врач из Стокгольма.
– Из Стог… чего? – женщина покачала головой и засмеялась. – Мне и не выговорить.
– И не пытайтесь! – расхохотался уже и Ремезов. – Шведский язык… он такой трудный, никто его и не знает почти.
Марио понятливо покивал:
– Да ясно все… Ни разу живого шведа не видел! А ты, Марго?
– Это хорошо, что вы, господин – врач, – с неожиданной задумчивостью протянула вдруг Маргарита. – Есть у меня одна подруга, так вот, у ее мужа – мигрень. Мучается, бедолага, страшно, ему уж чего только ни делали – и кровь пускали, и в холодную простыню заворачивали – ничего не помогает. Может быть, вы…
– С большим удовольствием облегчу страдания вашего больного! – приложив руку к сердцу, уверенно заявил новоявленный врач. – Готов идти к нему хоть вот прямо сейчас.
– Ой, как славно! – женщина радостно захлопала в ладоши. – Бедная моя подруга, бедный ее муж… Вы, правда, сможете?
Ремезов напустил на себя самый серьезный вид, какой обычно присущ молоденьким медикам-практикантам, проводящим плановый осмотр школьников на дизентерию и педикулез:
– Конечно же – смогу. Я же – врач. Мой долг помогать больным, как и велит клятва знаменитого Гиппократа. Только вот…
Здесь Павел с обидой развел руками и продолжал уже с некоторой горечью:
– Увы, мне не повезло – сегодня вечером, когда я возвращался от… от одного больного, как раз страдающего самой жуткой мигренью, на меня напали какие-то люди…
– Разбойники! – снова закивал Марио. – Какая-нибудь баронская шайка, здесь, на Джаниколо, их много.
«Ага… – протянул про себя Ремезов, – значит, вот я где – на холме Джаниколо, не шибко-то далеко и улетел… хотя и не очень-то близко, все ж не в Ватикане сел».
– Правда, мне удалось бежать – я укрылся от лиходеев на каком-то дереве, затаился среди ветвей и вот… упал.
– А-а-а, так это вы, видно, со старой смоковницы шлепнулись! – Маргарита со всей серьезностью ахнула. – Я-то и думала – кто там шуршит? А Марио сказал – птицы. Вот какая птица, оказывается – целый врач!
– Разбойники отобрали у меня всё, – со вздохом признался беглец. – Все деньги, что были, все снадобья. Боюсь, мне даже нечем платить за жилье, а я ведь намеревался не сегодня-завтра снять что-нибудь приличное…
– Так снимете! – молодая женщина снова расхохоталась. – Я даже вам подскажу – где.
Павел не удержался и хмыкнул:
– Подсказали бы лучше – на что!
– Если вы хороший лекарь…
– Очень хороший! Правда вот, больные разные попадаются, так уж на все Божья воля.
– Синьор Симонтакки, тот самый, у которого мигрень, очень богатый человек – у него ювелирная мастерская и лавка.

Не прошло и двадцати минут с момента знакомства Ремезова с чудесной парой любовников, как они все трое уже плыли по Тибру в небольшом челноке, принадлежащем Марио. Сидевший посередине лодке беглец опасливо косился влево, на медленно проплывавший мимо берег, когда впереди показался мост Элиа, и совсем пригнул голову, как только мог низко.
Похоже, зря прятался – в замке Святого Ангела, насколько можно было судить со стороны, пока все было спокойно и тихо. Видать, нового тюремщика еще никто не хватился, еще не забили тревогу, еще…
Мост Элиа и замок остались позади, за излучиной, и Марио, проплыв еще немного, повернул челнок вправо, к низкому, густо заросшему ивняком берегу, за которым белели античные руины и виднелись какие-то здания, в большинстве своем сложенные из старого кирпича цвета поблеклой охры и травертина.
От небольшой – как раз для челнов – пристани. Вверх, в город, вела хорошо утоптанная тропинка, тянувшаяся через заросли магнолии, олеандра и дрока. Тропинка, по которой, привязав челн, и зашагали все трое, быстро расширилась, ручейком вливаясь в неширокую, но весьма многолюдную улочку, приведшую путников к небольшой площади близ какого-то явно старинного здания – большого и буровато-хмурого, – в котором Павел лишь с большим трудом смог опознать знаменитые термы Диоклетиана. Они, они… а вон там, рядом, лет через семьсот будет пьяцца Чинвеченто, за ней – железнодорожный вокзал Термини. Все правильно – здесь же, чуть севернее, и Тибуртинская улица, и сквер Тибуртина.
Маргарита на ходу обернулась:
– Скоро придем. Я, господин лекарь, сразу покажу вам тот дом, где сдают приличные комнаты. Будьте покойны, дом еще не старый и крепкий. Да вот он, слева, гляньте-ка!
Ремезов повернул голову, увидев невдалеке, рядом с маленькой церковью, возвышавшийся над всеми остальными дом в четыре этажа с покатой, крытой коричневой черепицей, крышею.
– Марио, до скорой встречи… А вы, господин лекарь, идемте! – махнув рукой, решительно скомандовала женщина. – Представляю, как моя подруга обрадуется! Ладно, сейчас вот устрою вас… Эй, синьор Чинизелли! Синьор Чинизелли! Это я вам, вам кричу.
На первом этаже дома располагалась лавка зеленщика и довольно просторная, как можно было бы догадаться, таверна с вывеской в виде красного сапога, из дверей которой показался осанистый, довольно важного вида, мужчина. Невысокого роста, с округлым брюшком, в длинном, из дорогого синего бархата кафтане, щедро украшенном серебряными пуговицами…
– Синьор Чинизелли!
– Ах, это вы, почтеннейшая госпожа Маргарита, – солидный толстячок повернулся со всей любезностью, тонкие губы его приветливо скривились, черная, с седоватыми прядями, аккуратно постриженная бородка выпятилась вперед, даже небольшой тюрбан на голове – дань восточной, возникшей благодаря крестовым походам, моде – дрогнула. – Как поживает ваш дражайший супруг, синьора Маргарита? Еще не вернулся?
– Нет еще. Но сегодня должен бы уже быть. А я к вам вот с чем, – женщина кивнула на Павла. – Этот уважаемый господин – врач из далекого Стог… в общем, издалека, но очень хороший, и думаю, что не такой шарлатан, как напыщенный баран и глупец Тенезильо, что едва не залечил до смерти многих достойных господ.
– Ах, врач?! – господин Чинизелли с уважением посмотрел на Ремезова. – Хорошее дело.
– Доктор Энгельс Карлсон из Стокгольма, – со всей, приличествующей высокому врачебному званию, важностью представился молодой человек. – В Рим я не надолго… но с удовольствием попрактикуюсь… на что есть высочайшее дозволение святейшего папы… То есть было – но его украли разбойники, о чем я уже рассказывал любезнейшей госпоже Маргарите.
– Понятно, понятно, – Чинизелли наморщил лоб. – Так, стало быть, уважаемый, вы хотите остановиться у меня? Правильное решение, могу вам предложить самые лучшие апартаменты, каких тут у нас, на Тибуртине, вряд ли кто предложит. Нет, нет, не сомневайтесь – только ко мне! Идемте же, я лично вам все покажу, в цене, думаю, сойдемся.
– Я как раз и хотел насчет денег…
Об оплате договорились, ушлый хозяин доходного дома любезно согласился подождать с оплатой, однако заломил за «апартаменты» – узкую, как пенал, комнатку на третьем этаже – вполне приличную цену, которую человек более скандальный, чем Ремезов, мог бы назвать и бессовестной, и даже людоедской.
Впрочем, беглец сейчас был согласен на всё. Наскоро перекусив в таверне (все так же, в долг) молодой человек привел себя в порядок и сразу после полудня отправился по указанному любезнейшей Маргаритой адресу – к страдающему мигренью ювелиру.

Дом страдальца – целая вилла – располагался неподалеку, на поросшем ивами холме Виминал, где в более древние времена располагались усадьбы богатых и знатных людей. С тех самых пор еще оставалась вполне приличная брусчатка, и даже подновленные и вновь приспособленные для жизни развалины, большей частью, конечно же, уже растащенные на годные в строительстве блоки.
Красивые ворота, едва Ремезов, постучав, назвал свое новое имя, тут же распахнул проворный слуга, юркий такой парнишка, скорее всего – невольник, ибо работорговля и в средние века вовсе не умирала, благополучно дожив и до Нового времени и даже до куда более поздних дней.
– Господин Эннио Каросо? Лекарь? – на свой манер переиначив трудное для произношения имя, переспросила вышедшая во дворе встретить гостя хозяйка – на взгляд Павла, очень даже симпатичненькая – темненькая, смуглявая, с блестящими маслинами-глазками, но… увы – вовсе не дородная, без полагающихся пышных бедер, если бы не приличная – размер, верно, пятый – грудь, так можно сказать – уродина.
– Проходите, господин лекарь, – гостеприимно пригласила хозяйка. – Мы вас ждем – Маргарита, подружка, предупредила. А меня зовут Лусией.
– Очень приятно! – вежливо поклонившись, «господин лекарь» прошел вслед за молодой женщиной в расположенные анфиладой покои.
Синьор Стеццони – такой оказалась фамилия несчастного ювелира – с видом страдальца лежал на широкой кровати под зеленым, украшенным шелковыми фестонами и тесьмой, балдахином и стонал. Круглое, вовсе не выглядевшее таким уж изможденным, лицо его с левой стороны казалось припухшим и покрасневшим, как видно, от подушки.
О, Ремезов вовсе не зря провел сегодняшнее утро, не только договорившись с хозяином доходного дома, но и припомнив все то, что слышал от толмача Марко – а тот ведь серьезно учился медицине в университете славного города Болоньи. Марко частенько цитировал «Инструкции для врача», сочиненные в не менее славном городе Салерно, видать, опытным в медицинских делах человеком.
Первым делом инструкция советовал во всех подробностях расспросить насчет болезни хозяин слуг… что Павел – так уж вышло – решил оставить на потом. Зато дальше не отступал от указанного сочинения ни на шаг.
«Войдя в дом, врач не должен суетиться… приветствовать всех мягко и с достоинством…»
Так «Эннио Карасо» и действовал. Поклонился, приветствовал «мягко и достоинством», так же, не торопясь, уселся на поставленный в изголовье больного стул…
Та-ак… Что теперь? Ах, да – пульс.
Взяв руку ювелира за запястье, молодой человек прикрыл веки и принялся шевелить губами, после чего, кивнув, громко сказал «Хорошо» и, в полном соответствии с инструкцией, попросил принести мочу больного. Кою тут же осмотрел и даже понюхал с самым задумчивым видом. А потом, передав ночную вазу слуге, важно кивнул:
– Так я и знал. Делериум тременс! Белый, белый, совсем горячий…
Последнюю часть фразы Ремезов произнес по-русски, всеми своими действиями вызвав, как сказано в указании – «большое уважение и доверие».
Даже больной – и тот как-то приосанился, посматривая на нового врача с явным благорасположением духа.
– Я вижу, вы не такой шарлатан, как глупец Тинезильо, которому только лечить ослов!
– Задирайте рубашку, уважаемый, – усилил произведенный эффект «лекарь». – Простучим, послушаем… Так…
Не тратя времени даром, Павел тут же припал ухом к объемистому чреву больного, шепотом – но так, чтоб было слышно столпившимся вокруг домочадцам и слугам – припомнив имена всех известных на то время врачей – Гиппократа, Галена, Цельсия…
А потом перешел к другому важному пункту программы – «очень хорошо, если врач умеет рассказывать забавные истории»…
– Та-ак… откройте-ка пошире рот! Угу, угу… Вот, помнится, вышел у меня как-то в Стокгольме случай. Такой презабавный, я вам скажу, случай – пришел я как-то к больному, якобы при смерти, а он возьми да и окажись мертвецки пьян! А слуга-то его мне и шепчет: ты, мол, уважаемый, только не говори никому, что он пьяный, а так дело представь, будто и впрямь до смерти недалеко…
– И что ж вы, уважаемый, сделали? – с интересом переспросил ювелир.
– Да так, как и сказал слуга – велел поставить припарки…
– Ох-ох! Припарки!
– А потом – и пиявки! Противные, скользкие… Так-так, а вот повернитесь-ка ко мне левым ухом… Теперь – правым. Мигрень-то у вас давно, уважаемый?
– Да уж, можно и так сказать.
– Обычно при перемене погоды, верно? Когда, скажем, с ясного дня переходит на дождь или наоборот.
– Точно так! – синьор Стеццони аж подпрыгнул в постели. – Я гляжу, вы все в точности знаете.
– Такая профессия, – скромно улыбнулся Ремезов. – А вот еще был случай, про трех молодых дев… Рассказать?
– Да-да! – больной охотно закивал, заулыбался, – Рассказывайте, рассказывайте, синьор врач. Что там были за девы?
– Не очень-то благонравного поведения девы, прямо скажем – блудницы.
– Постойте-ка, любезнейший мой господин!
Усевшись в постели, ювелир строго посмотрел на домочадцев:
– А вы что это тут столпились, родные? Что, в доме заняться нечем? Ишь, уши развесили – слушают… А ну, пошли прочь! Все, все! И вы, дети, и ты, милая женушка. А я тут лечиться буду, это ведь ко мне господин лекарь пришел, а не к вам вовсе.
Что ж – распоряжение было вполне логичное. Действительно, и зачем им всем тут стоять?
– Так что с этими блудницами-то? – прогнав всех, оживился синьор Стеццони.
Павел спрятал улыбку:
– Сейчас расскажу…
Молодой человек во всех – даже самых пикантных – подробностях, не забывая время от времени щупать пульс, пересказал вновь воспрянувшему к жизни ювелиру все, какие помнил, анекдоты, напечатанные в журнале «Плейбой», который иногда покупал, ничуть не стесняясь чужого мнения. А чего стесняться-то? Любви к красивым женщинам?
Ой, а что стало с больным! К третьему анекдоту он уже хохотал во весь голос, а к десятому забегал вокруг кровати, прихлопывая себя по ляжкам.
– Ох-хо! Ха-ха-ха! Да неужто – так?!!!
Сказать по правде, «Плейбой»-то Ремезов – старший научный сотрудник и солидный человек – покупал время от времени, а почти все всплывшие словно бы сами собой анекдоты были оттуда… из Франции, из Парижа, от студента Марселя с квартирой на площади Данфер Рошро.
– Вы, господин Стеццони, на улице часто бываете?
– Я? Ох-хо… А что мне там, на улице, делать-то? Я что – нищий, на паперти у церкви стоять, или мелкий торговец с рынка?
– Так-так… Значит, гуляете мало… Пропишу-ка я вам молитвы Святой Деве!
– Хорошо, – отсмеявшись, кивнул больной. – Молитвы так молитвы. Все лучше, чем пиявки или глотать какие-то жуткие снадобья.
– Снадобья тоже пропишу, не переживайте – яблочные выжимки со свежим оливковым маслом смешать – принимать каждый день по четыре раза.
– Понял.
– Но это не главное, главное все же – молитвы. Где вы обычно молитесь, синьор Стеццони?
– Обычно здесь, дома, – ювелир растерянно моргнул. – Или вот еще по праздникам в соседнюю церковь хожу.
– Теперь каждый день ходить будете… Храм Святой Марии ин Трастевере знаете?
– Где-где?!!
– На Трастевере, за Тибром.
– Да это ж у дьявола в аду… Ой! Извините, господин лекарь.
– Ничего, ничего. В вашем запущенном случае – обязательно нужно молиться именно там.
Вздохнув, тучный ювелир махнул рукой и неожиданно улыбнулся:
– Ах, синьор Эннио, какой же вы славный врач! Вот вроде бы только что пришли, еще и лечить не начали, а я уже чувствую себя куда лучше, чем раньше.
– Ничего, ничего, – важно покивал Ремезов. – Вот, еще в церковь на Трастевере походите, помолитесь там… Увидите – вам и совсем полегчает.
– Вашими молитвами, дражайший господин врач!
– Нет, все-таки – вашими, уважаемый синьор ювелир. Да! Чуть не забыл – пиявки вам тоже бы неплохо поставить. Обратитесь к цирюльнику – но не увлекайтесь. Пару дней по одному разу – не больше.

Благодарный ювелир осыпал своего нового лекаря серебряным дождем на сумму в полфунта – среди мелких серебряных монеток попадались и крупные – венецианские дукаты, чего оказалось более чем достаточно для того, чтобы заплатить домовладельцу – вперед на пять дней – и еще кое-что приобрести, очень даже необходимое для скорейшей смены имиджа.
Все что мог Ремезов сделал еще до визита к больному – тщательно, до синевы, выбрился и почистил костюм – теперь же настала пора заняться более искусной маскировкой, для чего здесь же, рядом с домом, на рынке, были куплены длинный, напоминающий монашескую сутану, плащ, изящный, отливающий лаком посох и большая заплечная сума, с которой не стыдно было бы ходить по домам каждому уважающему себя врачу. Кроме того, проходя мимо ряда восточных купцов, молодой человек приобрел еще и хну для окраски волос, чем и занялся, вернувшись в свои «апартаменты» и предварительно заглянув к цирюльнику – завить волосы.
Глянув внизу, в таверне, в привинченное к стене медное зеркало, Павел остался вполне доволен имиджем – с полированной металлической пластины на него смотрел вовсе не скромный польский пилигрим, а нечто среднее между манерной звездой японского хэви-метал-рока и артистом советского цирка. Даже отличавшиеся недюжинной наблюдательностью средневековые люди вряд ли могли бы опознать в сем важном, с аристократическими манерами, господине узника, только что сбежавшего из, пожалуй, самой страшной римской тюрьмы.
Аристократические манеры Ремезов добирал не столько внешностью, сколько походкою, благодаря использованию трости, изменившейся весьма сильно – не забывать бы еще про эту самую трость!
– В общем – пижон дешевый! – плюнув, резюмировал Павел и, улегшись на ложе, вытянул ноги, глядя, как летают за окном ласточки.
Лежал, смотрел, думал.
Сбежать удалось – повезло! – но ведь это было еще полдеда, оставалось главное – встретиться с папой и – по возможности – отыскать своих. Одно другому не мешало, если, конечно, парней-дружинников не арестовали сразу вслед за их вожаком. Если же все-таки они схвачены – что ж, такова судьба, самой главной целью посланца смоленского князя был и оставался папа… и Фридрих Штауфен! К последнему, кстати, наметился хоть какой-то подход через… через все того же барона Джованни ди Тиволи! Осталось только этого барона найти…
Лучше, конечно, отыскать своих – вместе-то веселее, да и дела делать куда как легче. Вдруг да не схвачены они еще, прячутся где-то? А где прячутся? Ясно, где – там, где укажет Марко, он один тут все знает, владеет языком, ему и карты в руки; самые умные – Осип Красный Кушак и Кондратий Жердь – наверняка рассуждали бы так же, остальные же – Вол с Убоем – молча подчинились бы большинству.
Итак, нужно было действовать немедля, хоть что-то узнать, ибо до приезда папы оставалось всего несколько дней – именно такие слухи почему-то ходили по всему городу, и Ремезов не видел оснований не принимать их в расчет. К тому же подгоняло и еще одно обстоятельство, так сказать, меркантильного свойства – как человек опытный и умный, Павел не мог не понимать, что нагло вторгся на чужую поляну, и очень скоро следовало ждать враждебных действий местных коллег-лекарей… того же пресловутого «глупца» Тенезильо. Лишний раз осложнять свою жизнь заболотскому боярину что-то не очень хотелось, и без того было нескучно – только жить успевай!

Явиться в дом Франдолини самому, даже с учетом маскировки, означало совершить явную глупость – даже если в доме не устроили засады, то та же Франческа, во время случайной встречи, запросто могла бы Ремезова узнать и невольно выдать. Да еще муженек ее, да слуги… А не начать ли со слуг? Или лучше – с детей! Они ведь всегда ходят гулять к церкви Святой Марии. Сколько лет малышам – четыре, пять? Вполне, можно сказать, сознательный возраст… да и вряд ли судья наводнил шпионами все Заречье-Трастевере – шпионов не хватит.

Сказано – сделано. Уже на следующий день, как и положено, с раннего утра, молодой человек, купив по пути широкополую – от солнца – шляпу, какие обычно носили в городе летом, отправился в Трастевере. Ночью прошел дождь, и сейчас, поутру, в воздухе еще ощущалась приятная свежесть – как ни крути, а настоящая осень приходила в Рим поздно, ближе к ноябрю, сейчас же, по меркам Ремезова, стояло самое настоящее лето – теплое, солнечное и в меру жаркое.
Проплутав по узеньким улочкам часа три и едва не заблудившись, молодой человек все же вышел, наконец, к Капитолийскому холму, откуда уже было близко. Господи, как много всякой кривизны, узости, грязи – построили б поскорее широкую виа Национале! А ведь построят… правда, не скоро еще.
Миновав остров Тиберину, Павел перешел по мостику Честио на другой берег и улыбнулся – ну, наконец-то добрался! Никого из знакомых беглец по пути не встретил, да и откуда им взяться, знакомым? Нет ведь никого… разве что синьора Франческа, ее слуги, да муж.
Интересно – а вдруг дети узнают, расскажут? Хотя в таком-то прикиде – не должны. Еще бы на тросточку не забывать опираться, этак манерно, как страдающий хроническим несварением желудка лощеный английский лорд. Вот так – палочку вперед – стук! – дальше ножками, снова палочку вперед… Ишь ты – простолюдины-то расступаются, некоторые даже кланяются! Ну, точно чувствуют – лорд! Или как тут у них называют – нобиль?
Ремезов прогуливался у церкви Санта-Мария ин Трастевере довольно долго, наверное, часа три, а два-то уж точно. За это время он помолился, полюбовался изысканным церковным убранством, да, выйдя на улицу, бросил мелкую монетку сидящему на паперти нищему – судя по тщательно подобранной убогой, но вместе с тем весьма удобной одежке – явному профессионалу.
Немного пошатавшись по площади, молодой человек, любопытствуя, подошел к на глазах увеличивающейся толпе, собравшейся посмотреть на странствующих певцов и акробатов, или, как их называли в средние века – жонглеров. Честно говоря, жонглеры собрались те еще – тощие, грязные, в каких-то невообразимых – разноцветными лоскутами – лохмотьях, да и представление оставляло желать лучшего – дурацкие прыжки и ужимки что-то не вызывали в толпе особого энтузиазма.
Ремезов разочарованно отошел и тут увидел детей Франдолини. В сопровождении старика Матроса они как раз подошли посмотреть только что начавшееся представление, да так, в передних рядах, и остались.
Павел нетерпеливо закусил губу – ну, старик! Ты что же, совсем не хочешь выпить? Ну, зайди в таверну, ведь недалеко, за углом, прополощи горло – а дети пусть рядом, на улице постоят, на фонтан посмотрят, точнее – обольются с ног до головы водицей.
Так и случилось, старый Матрос выдержал жонглеров недолго – постоял, помялся и, сдвинув на лоб круглую суконную шапку, решительно направился к забегаловке.
– Эй, эй! – недовольно закричали дети. – А жонглеры как же?
Щурясь от солнца, старый слуга махнул рукой:
– Так они уходят уже – не видите? Пошли-ка к фонтану, ребята! Я вам в таверне пышек куплю.
– И медовых палочек!
– И медовых палочек, – послушно кивнул Матрос. – А как же!
Ремезов, кстати, давно уже расположился у фонтана, напился, ополоснул лицо, и, как только избавленные от излишнего контроля детишки подбежали ближе, тут же поинтересовался, а не сдают ли, случайно, родители «таких славных малышей» дом или хотя бы комнаты?
– Не, не сдают, – засмеявшись, ответил мальчик.
А его сестра, застенчиво улыбнувшись, пояснила, что раньше – да, сдавали, и даже совсем недавно там кто-то жил, но вот уже не живут… Так что, может, батюшка и сдаст комнату.
– Только вы, синьор, приходите лучше с утра, когда батюшка еще добрый.
– Ага, ага, – поулыбался в ответ Павел. – Добрый, значит… А ты, миленькая, говоришь – кто-то у вас жил? Так что, съехали?
– Ага. Съехали.
– А вот и не так! – посопев, мальчик громко перебил сестру. – Не съехали, а сбежали! Я слышал, как батюшка жаловался святой Марии. Сбежали, не заплатив.
– Понятно. И что – все сбежали?
– Все-все! Никого не осталось.
Больше ничего существенного у детей выяснить не удалось, маловаты еще были, да и из таверны как раз показался довольный слуга, увидев которого, Ремезов счел за благо поспешно ретироваться. Имидж имиджем, а вдруг да узнает? К чему зря рисковать?
Надвинув на глаза шляпу, молодой человек быстро зашагал к мостику Честио и, миновав Тиберину, уютно устроился за столиком в небольшой закусочной напротив древнего театра Марцелла. Сидел, пил вино, думал.
Итак, похоже, всем его людям все же удалось скрыться… если их вообще пытались арестовать… да нет, наверное, все же хотели. Хотели, да не успели. Молодцы, ребята, свалили вовремя, теперь бы только узнать – куда. Да куда укажет Марко – он же тут, можно сказать, местный. Может быть, укроются среди бродячих студентов или среди торговцев, еще кого-нибудь. Из города не уйдут точно – будут выяснять, что же случилось с боярином. Интересно, дознались уже до побега?

Вернувшись в доходный дом Чинизелли, «господин лекарь» со всей дотошностью расспросил хозяина о странствующих студенческих братствах, коих, должно быть, немало в Риме: хоть это и не университетский центр, зато сколько здесь святынь! Тысячи! А студенты – тоже люди, и тоже нужно грехи замаливать, да и благословения испросить не помешает ничуть.
– Студенты? – домовладелец задумчиво потеребил черную, с серебристой проседью, бородку и почесал круглый живот. – Да где их нет-то? Есть и у нас. На постоялых дворах, в тавернах у Пренестинских ворот, у церкви Святого Креста – там спрашивайте… Да и спрашивать не надо – издалека услышите, студенты – народ шебутной, веселый. Поди, земляков ищете?
– Их.
– Ну, может, и встретите. Удачи.
Поблагодарив хозяина, молодой человек поднялся, намереваясь не тратить времени даром, а сразу же отправиться к Пренестинским воротам – благо не так уж тут было и далеко – Рим, в исторической его части, не слишком-то протяженный город.
– Господин Каросо!
Неожиданно бросившись следом, синьор Чинизелли задержал постояльца в дверях:
– Чуть не забыл, вот ведь башка дырявая! За сегодняшнее утро целых три достопочтенных нобиля прислали ко мне своих слуг. По вашу душу, господин доктор!
– По мою? – сразу не сообразив, что к чему, Ремезов настороженно обернулся.
– Ну а то по чью же? – всплеснул руками толстяк. – Вот, извольте – досточтимый синьор Манетти с улицы Голубков, у него что-то ноги плохо сгибаются, скрипят. Потом – любезнейший синьор Ломбардо Чеккья, пекарь, у того что-то с кожей, какие-то высыпания, так, верно, вы, доктор, пропишете ему какую-нибудь мазь. Ну и, наконец – синьор Ферундо, мой сосед, он-то живет совсем рядом – напротив, можете к нему как раз сегодня зайти, ну, или завтра, как вам будет угодно. У супруги синьора Ферундо что-то с желудком, не к столу будет сказано. Несварение, что ли… или просто объелась чего, уж Лусия – супруга Ферундо – между нами говоря, покушать любит.
– Хорошо, – кивнув, важно заявил «доктор». – Пусть не беспокоятся. Я посмотрю всех, в самое ближайшее время.

Едва заболотский боярин покинул доходный дом, из расположенной внизу таверны тотчас же вынырнул юркий слуга с целым ведром помоев. Кивнув зеленщику, в ожидании покупателей лениво смотревшему на улицу из широкого прилавка-окна с распахнутыми настежь ставнями, слуга завернул за угол, вылил помои в смердящую канаву-клоаку, постоял… нетерпеливо оглянулся вокруг и громко свистнул.
– Да здесь мы уже, здесь.
Из разросшихся за канавой кустов прытко выскочил детинушка лет двадцати – двадцати пяти, коренастый, чернявый, с широким, чем-то похожим на сковородку, лицом и вороватым взглядом профессионального шулера и выжиги. Подойдя ближе, детинушка похлопал слугу по плечу и ухмыльнулся:
– Так что скажешь?
– Вот… Он только что вышел, вот, – то и дело оглядываясь, зачастил слуга. – Пошел – я подслушал – к Пренестинским воротам или вот, к церкви Святого Креста. Куда-то туда, вот.
– Угу, – выслушав, коренастый довольно потер руки. – К Пренестинским воротам, говоришь. Это хорошо, хорошо, там много удобных мест…
– Господи-ин Лупус! – слуга поспешно схватил уже готового удалиться парня за локоть. – А вот… Вот денежку бы…
– А Тенезильо не заплатил, что ли? – обернувшись, хмыкнул детина.
– Не-ет.
– Ну, так потом заплатит. Пока.
Ловко перепрыгнув канаву, Лупус вновь оказался в кустах, где дожидались еще трое чем-то похожих на него парней, похожих не столько внешностью, сколько повадками, ухмылочками, плоскими шутками, взглядами даже.
– Что скажешь? – сплюнув, один из парней подкинул в руке увесистую дубинку.
Лупус мотнул головой:
– Делаем все сегодня. На Пренестине.
– Что, прямо сейчас?
– Прямо сейчас. Идем! Мортус, дубину под плащ спрячь, не выделывайся!
– Спрятал уже. Это хорошо, что сейчас – правда? Лишь бы докторишка не обманул.
– Не обманет. Пусть только попробует!
– А мы его… ну, лекаря этого – того?
– Тенезильо сказал – на первый раз просто отделать. Хотя… как пойдет.
– Вот это правильно!
Гулко захохотав, вся гоп-компания покинула свое убежище, быстро зашагав по узенькой улочке. Нагнав Ремезова у церкви Санта-Мария Маджоре, гопники придержали шаг, стараясь не вызывать у своей будущей жертвы никаких подозрений. Впрочем, Павел и не оглядывался, лишь только пару раз останавливался, спрашивал дорогу.

– Студенты? – торговец пирожками на небольшом рынке почесал голову. – Да вроде у церкви Святого Креста ошиваются на постоялых дворах некие молодые люди. Может, и студенты; вы, господин, там, на паперти, у нищих, спросите – те-то уж точно знают.
– Хорошо, – Ремезов устало кивнул. – Спрошу, спасибо.
Подойдя к храму, он так и сделал, спросил и, получив ответ, зашагал к Пренестинским воротам, разыскивая постоялый двор Франко Гнилозуба, тот, на который и указали нищие.
– Франко Гнилозуб? – прошамкала какая-то отвратительная с виду старуха, торговавшая старьем на углу двух узеньких улиц. – А вон, господин, в тот переулок сверни, а потом мимо старой стены, по тропке.
Переулок оказался нестерпимо вонючим и настолько узким, что в некоторых местах Павел едва смог протиснуться, да и то – только повернувшись боком. Глухие каменные стены зажали его, словно жерновами – вот-вот перемелют в муку. С трудом протиснувшись, Ремезов едва не разорвал плащ и выругался, едва не занозив руку о высокий забор из узких, местами обломанных кольев.
Нехорошее место – в таком зажмут с двух сторон, и…
Молодой человек резко остановился, выдернув из частокола ухватистую длинную палку. Хоть какое-то оружие, жаль, не сообразил купить где-нибудь кинжал или кистень – вещи на узеньких улочках очень даже не лишние.
Впереди посветлело – похоже, проулок наконец-то закачивался – и Павел, повеселев, ускорил шаг… едва не столкнувшись с молодым парнем с широким, похожим на сковородку, лицом.
– Ну? – вежливо кивнув, поинтересовался боярин. – И как же мы тут с вами разойдемся? Может быть, вы пройдете немного назад и…
– Разойдемся, – нехорошо ухмыльнувшись, широкомордый неожиданно выхватил из-за пояса нож…
…который Ремезов тут же выбил палкой – навык все же не потерял, а как же!
И дальше Павел уже не тратил времени на слова, а сразу же перешел в атаку, нанес злодею целую серию ударов… немножко было неудобно бить, но…
Скрипнув зубами и грязно выругавшись, широкомордый ловко подставил под удар обмотанный краем плаща локоть… Опытный, видать, оказался злодей! Эх, если б меч…
За первым злодеем замаячил и второй – правда, толку от него в таком узком месте вообще никакого не было. А вот если додумаются зайти с другой стороны, сзади…
Ремезов быстро оглянулся…
…и увидел позади еще двоих! У одного оказалась дубинка, и Павел тут же отразил удар… и теперь действовал на два фронта, повернувшись боком и хорошо понимая, что долго так продолжаться не может.
Удар… Отбив! Треск! А вот и крик! Так тебе и надо, злыдень… А вот еще – получи-ка!
Ситуацию нужно было как-то менять и срочно, ладно дубины… а вот если кто-то метнет нож… Могут ведь, долболобы – судя по засаде, не семи пядей во лбу, могли б и более удобное местечко выбрать. Хотя, с другой стороны – похоже, они и вовсе не рассчитывали на сопротивление. А вот обломитесь!
Ремезов быстро присел, заметив опасный блеск просвистевшей над головой стали. Ну, конечно, кинули… Дурачье!
Как и следовало ожидать, брошенный первым бандитом нож вонзился в плечо дубинщика. Выпустив от боли дубину, тот сразу завыл, заругался:
– Ну ты че, Лупус, совсем дурак?
– Я ж тебе кричал – пригнись!
Лупус, надо же… Волк – по латыни…
Воспользовавшись возникшей заминкой, боярин бросился на дубинщика, сбив его с ног, перепрыгнул, ударив с ноги второго… А затем еще добавил палкой по голове, не чувствуя никакой жалости и даже намеков на гуманизм. С такими-то сволочами не до гуманизма, выжить бы.
Выживем… Вот теперь – уж точно, лишь бы…
Отобрав у упавшего кинжал, Ремезов со всех ног бросился в обратный путь, чувствуя, что погоня запаздывает… ну, еще бы… Лишь бы на выходе не поджидали, да не должны бы, гопники эти невеликого ума люди… Не должны…
А вот вам!
Впереди, на углу, бегущего поджидали двое. Кряжистый плечистый ухарь с обнаженным мечом и молодой парень… Лиц Ремезов не разглядел – тень, и, выставив кинждал, бросился на того, что с мечом – деваться-то все равно было некуда.
Выпад! Удар! Звон…
И удивленно-обрадованный голос:
– Господи! Боярин-батюшка. Неужто ты?
Павел опустил кинжал, чувствуя, как отпускает душу, как нарастает где-то глубоко в груди нежданная радость. Улыбнулся, прищурился:
– И я не верю глазам! Убой! Марко…

Глава 11
Свои и чужие

Осень 1243 г. Рим 

В начале двадцать первого века, в то время, когда Ремезов вместе с Полиной (той Полиной, следователем) проводил в Риме незабываемые дни, вилла Боргезе представляла собой чудесный парк с широкими тенистыми аллеями, фонтанами, прокатом веломобилей и знаменитой галереей, с коллекцией великолепных картин и статуй – как античных, так и эпохи классицизма.
Нынче же на этом самом месте – уже за воротами, за городскою стеной – располагался самый настоящий лес, густой и по виду недобрый, именно сюда и привели своего боярина толмач Марко и «дубинушка» Убой.
– Что ж вы так далеко забрались-то, други? – идя по узенькой, петлявшей меж высокими соснами и раскидистыми платанами тропке, шутливо сетовал Павел. – Хотя, вообще-то правильно. Даже мне не сыскать, не говоря уж о ком другом! Так, говорите, тут где-то корчма?
– Постоялый двор, точнее – небольшая харчевня, – обернувшись, Марко показал рукою. – Во-он за той рощицей. Скоро придем уже.
– А вы сей двор как нашли?
– Я еще в Болонье учился, так те, кто бывал в Риме, рассказывали.
– Хорошее место, – поддержал юношу обычно не очень-то разговорчивый Убой. – Тихо и чужих глаз нет. А кто появится – так сразу видно.
– Хозяин, старик Веладжо, не очень-то любит римскую стражу, – с усмешкой пояснил толмач. – К тому ж тайком скупает краденое – его все местные разбойники знают. Ну и вот, нас приютил… как старый знакомый.
– Понятно, понятно, – Павел задумчиво покивал.
Марко уже успел рассказать ему почти обо всем: о том, как, не дождавшись боярина, сразу же заподозрили неладное – и тотчас же ушли, не зря толмач приберег на черный лень новый адрес – вот и пригодилась харчевня. Все правильно – подальше от слишком любопытных глаз. Обживаясь на новом месте, о старом не забывали – вдруг да объявится Павел? Марко отправлялся на Трестевере каждый день, у дома Франдолини так уж назойливо, конечно же, не маячил, но все же приглядывал, заодно не забывая и старого своего знакомого – священника из церкви Святой Марии, звали его отцом Бенедиктом. Отец Бенедикт и обещал юноше помочь увидеть папу… издалека, естественно, во время литургии в храме Святого Петра. От священника же толмач узнал и о дерзком побеге – по всему Ватикану ходили о том слухи один другого смешнее. Даже говорили, будто кто-то из узников кастель Сант-Анджело продал душу дьяволу, и нечистый самолично явился в замок – унес святотатца в ад! Правда, многие над этой версией смеялись, предполагая, что хитрый заключенный просто-напросто здорово надул растяп-тюремщиков, незаметно спустившись из крепости по веревке… или просто вышел через главный вход, кого надо, подкупив. К этой вот, последней, версии большинство и склонялось.
– А как на самом-то деле? – вдруг вспомнив, поинтересовался бывший студент. – А, синьор боярин? Подкупил кого, вправду?
Ремезов неожиданно расхохотался:
– Их подкупить – никаких денег не хватит. Так, птицею улетел… захотел очень сильно.
– Птицею?! – Марко и Убой ахнули разом.
– Так это ж…
– …не может быть!
– Может, – уверил Павел. – Помнишь, Марко, ты у меня про Дёмку Умника спрашивал, да про крылья его?
– А-а-а-а!!! – парнишка остановился и хлопнул себя ладонями по коленкам. – Вот оно в чем дело-то! Так ты, господин… прямо там их и…
– Ну, пришлось все же пойти на хитрость, – польщенно улыбнулся боярин. – Потом, если захочешь, я подробненько тебе все обскажу, даже чертеж нарисую.
– Чертеж – это было бы здорово! А знаешь, синьор… – Марко почему-то говорил с Павлом исключительно на латыни. Опасался Убоя, не доверял? Всяко бывает, время такое – сегодня еще все сотоварищи-друзья, а завтра – как монета ляжет.
– Знаешь, синьор, почему тебя взяли-то?
– Ну?
– Хозяин наш, Амедео. В нем все дело. Кьезо, слуга – я его потом видел – говорил, что, мол, хозяин его, Амедео, проговорился, будто бы тебя с собственной женою застукал. Не знаю, может, и врал.
– Врал, – вслед за своими проводниками Ремезов прибавил шагу, спускаясь в глубокий овраг, по дну которого тянулась глинистая тропинка. – Не в жене тут дело – точно! Вернее, не только в жене. Однако каков засранец! Впрочем, сам-то – тоже хорош…
– Что, синьор?
– Да так, о своем я… Ты лучше скажи, Марко, знакомцев наших горных в городе не встречал?
– Кого?
– Ну, парня с девчонкою – Марцелина и… ммм…
– Аньез, – подсказав, юноша почему-то покраснел и поспешно отвернулся.
А Ремезов-то спросил просто так – перевести разговор, но парня-то вон как зацепило! Знать, не терял надежды… не терял.
Павел тоже не терял, думая, что все ж хорошо было бы эту парочку где-нибудь встретить, пусть даже и поодиночке – вдруг да «племяшки» приведут к своему дядюшке… мятежному барону ди Тиволи, рыцарю Золотой Чаши! А уж через него… через него можно – и к Фридриху.
Но! Все это дело в тайности соблюсти надобно! Чтоб ни одна живая душа, особенно – соратнички-соглядатаи-шпионы.
– Да ты внимания не обращай, Марко. Я ведь так просто спросил, думаю, мало ли. Уж, извини, видел, как тебе девчонка понравилась. Хорошая девочка, и в самом деле – хорошая. Красивая очень и далеко не дура.
– Да-да, – поспешно спрятав улыбку, парнишка кивнул. – Красивая… И плечо мне перевязала умело – вообще теперь не болит.
– Не болит, говоришь? Ну, вот и славно. Кстати, Марко – мы ведь теперь с тобою коллеги. Я тоже – медик, знаменитый лекарь доктор Энгельс Карлсон из Швеции. Вот так-то, мой юный друг! Что глазами хлопаешь? Интересно? После расскажу, как придем. Если время будет.

Харчевня старика Веладжо располагалась почти сразу же за оврагом, в тенистом лесочке у самого склона холма, в паре миль от «настоящей римской» дороги, некогда выстроенной по приказу императора Адриана… или какого-нибудь другого императора, старик точно не знал, и в древних правителях путался, что, однако, ничуть не мешало ему выводить свой род от ветерана галльских войн.
– Сам Цезарь пожаловал моему славному предку этот участок земли! – налив новому постояльцу вина, старик Веладжо торжественно выпятил грудь, впалую и узкую, словно бы разделенную надвое узкой, но длинной бороденкой, дрожащей при каждом слове трактирщика.
Все уже сидели на заднем дворе, за длинным столом под тенистым каштаном, созревшие плоды которого уже жарились тут же, на летней кухне, распространяя вокруг удивительно аппетитный запах, почему-то напомнивший Павлу детство… когда папенька выводил его гулять в парк Монсо… Черт! Это же не его, Ремезова, туда водили… Это – Марселя, студента, блин, филолога с Данфер Рошро!
– Неплохой дед, господине, – наклонившись к Павлу, шепнул лопоухий ловелас Кондратий Жердь. – Только поболтать любит – ужас!
Сидевший рядом с Кондратием Осип Красный Кушак, услыхав, про что разговор, степенно поддакнул, Убой и Вол Архипов на дальнем конце стола молча пили, не обращая никакого внимания на трактирщика.
А тот все не унимался:
– Мой род, если хотите, знать, старше всех родов Италии! Увы, только он не дворянский, в этом все дело.
Павел не дослушал беседы, ушел отдыхать в отведенный ему флигель: небольшую – два на три метра – пристроечку, рассчитанную лишь на одного постояльца… максимум – на двух. Для сей эпохи, во многом еще напрочь лишенной самого понятия об индивидуальности личности, достоинство существенное и немаловажное.
Спать заболотский боярин не собирался, просто хотелось поразмышлять без всяких помех, прикинуть – что делать дальше?
Ничего нового, впрочем, он так и не придумал, не успел – в пристройку, осторожно постучав, протиснулся боком Убой с узким и длинным кувшином.
– Вина тебе принес, господине.
Павел поблагодарил энергичным кивком и, растянувшись на узком ложе, устремил взгляд в потолок… вернее – в крышу… однако Убой не уходил, а словно бы застрял в дверях, стоял, переминался с ноги на ногу.
– Что-то хочешь сказать? – быстро спросил Ремезов.
– Угу.
– Так говори, не стесняйся.
Детинушка воровато оглянулся и, понизив голос, заявил:
– Марко, толмач, чтой-то зачастил в город.
– Ну, так ведь и должен бы! – ухмыльнулся боярин. – Не сиднем же вам сидеть.
– Э, нет, господине, – собеседник поднял вверх палец – узловатый, кривой, похожий на мощный корень выросшего на самом обрыве дерева, сосны или вяза. – Так-то оно так… Да не так! Не за делом толмач ходит! Я как-то углядел – за девкой какой-то помчался, опосля об ней на площади той же торговок выспрашивал. Тебе, небось, не сказал?
Павел удивленно приподнял брови, ответив типично по-русски, той самой загадочной фразой, что при буквальном переводе сводит с ума иностранцев:
– Да нет вроде. А что за девка-то?
– Язм, господине, по-местному-то не толкую – дак и не спросить, – смущенно признался Убой. – Одначе ж проследить можно, толмач-то совсем дурен – по сторонам смотрит редко, не оглядывается.
– Что ж, проследи, – подумав, согласился Ремезов. – Кроме тебя кто еще об этой загадочной девке знает?
– Да никто.
– А не та ли это красуля, что мы в горах встречали? Как ее… Аньез!
– Может, и она, – детина согласно кивнул и пригладил бороду, клочковатую, сивую, словно на старом пне мох. – Врать, правда, не буду – разглядеть не успел.
– Ну, пусть так, – Павел озабоченно потер руки. – В другой раз, ежели кого заметишь, уж разглядеть постарайся.
– Сделаю, господине. Все, как надо, слажу.
Низко поклоняясь, детинушка вышел, едва не снеся широкими плечищами хлипкие дверные косяки.
Не прошло и пяти минут после ухода Убоя, как за дверью вновь послышались шаги, на этот раз – быстрые, легкие.
– Господин, можно к тебе?
– Марко? Ну, заходи.
Ремезов пригладил волосы – он почему-то не очень удивился появлению толмача.
– Господин, я завтра отлучусь на обедню в церковь Санта-Мария ин Трастевере. Не только помолюсь, но и спрошу священника о папе. Он обещал помочь устроить встречу.
– Помню, ты говорил, – согласно кивнул боярин. – Может, и мне с тобою пойти?
– О, нет, что ты! – юноша явно заволновался, даже несколько раз дотронулся рукою до подбородка, почесал кончик носа – тоже несколько раз: если верить психологам, так ведут себя те, кто хочет что-то скрыть.
– Думаю, лучше мне пойти одному, чтобы не привлекать внимания. Нас же там ищут… тебя – уж, по крайней мере.
И чего он волнуется? – с неожиданной неприязнью подумал Ремезов. Ну, признался бы – мол, встретил девчонку, похожую на Аньез, хотел догнать, да не смог, вот сейчас расспросить всех хочу… да, может, и еще раз увижу. Что в этом такого-то? Понравилась девушка – бывает. Однако зачем же скрывать всё? Почему Марко молчит, не расскажет? Не считает нужным? Или ведет какую-то свою игру? Какую? Зачем? Кто это ему поручил – старый князь Всеволод Мстиславич? Или – Ирчембе-оглан?
Нет! Здесь явно что-то нечисто, прав оказался Убой. Что ж – пусть проследит, доложит. Жаль, языками детинушка не владеет… хм – детинушка? А сколько, интересно, Убою лет? На вид – сорок, пятьдесят даже. Морда морщинистая, однако – крепок, силен изрядно. Дубиной махать способен, да и кулачищем огреет – мало не покажется, но вот за кем-то следить… Хватит ли умения – незаметно? С другой стороны – за Марко и круглый дурак проследит, толмач – вовсе не Штирлиц, не надо и Мюллера, любой – даже Убой – справится.

Ах, какое чудесное выдалось утро! Вовсе нежаркое, легкое, прозрачно-радостное, с синим высоким небом и ласковым солнышком, такое, что просто хотелось петь! Марко, может, и пел бы, коли б не был так озабочен поисками… Поисками той, которая так походила… Да нет же! Не походила. Это и была Аньез! Она, она – больше кто же? Длинные каштановые локоны выбивались из-под суконной шапки, стройненькая фигурка, ловкие движения, смех… По смеху-то и узнал ее Марко в прошлый раз, вот здесь же, на площади Цветов! Жаль, не успел окликнуть – девушка уже скрылась в толпе, кричи – не кричи, бесполезно. А торговцы – мясники с рынка – увы, ничего определенного сказать не смогли, как юноша ни расспрашивал. Ну, да, подходила какая-то девушка, красивая, да, спрашивала бычьи хвосты, видать, собралась готовить коду алла ваччинаро – вкуснейшее блюдо из жаренного на свином сале хвоста. Кому ей такое блюдо готовить? Тому похитителю, «дядюшке», рыцарю Золотой Чаши? Хм… вот это вряд ли! Благородные господа бычьи хвосты есть не будут… Значит, что же, выходит, Аньез – простолюдинка? По манерам – точно нет! Странно все это… и непонятно. Правда, те же мясники сказали, что эта девушка «с белыми, как камеи, руками» приходит сюда, на рынок почти каждый день, в одно и то же время – не очень рано и не очень поздно, ближе к обедне, вот как сейчас.
Миновав Квиринал, юноша прибавил шагу – а вдруг Аньез (если это и в самом деле Аньез) сегодня пораньше придет? Всякое может случиться. Марко резко прибавил шагу и у Пантеона (церковь Санта Мария ад Мартирос) уже бежал, стараясь не сбить с ног прохожих – паломников, мелких торговцев, мастеровых, идущих на рынок и с рынка служанок.
Бежал… Глянул на небо – вроде бы солнце-то еще не так уж и высоко, вроде бы успевал…
Ка-ак вдруг…
Бах!!!
Споткнувшись о какой-то камень, юноша со всего разбега влетел головой в спину объемистой матроне, в сопровождении слуг и служанок с корзинами степенно шествовавшей прямо посередине улицы, как раз сразу за Пантеоном.
Не удержавшись на ногах, дама завалилась вперед, опершись объемистым животом в мостовую, и громко, с остервенением, заорала:
– Держите его! Держите вора! Эй, слуги!
– Да я вовсе не вор!
Марко пытался оправдываться, правда, его никто не слушал – дюжие парни (слуги так не вовремя упавшей матроны) ухватили юношу за руки.
– Вот он, госпожа, вот! Попался!
– А-а-а! Вот тебе, ворюга!
Поднявшись с помощью слуг на ноги, матрона с неожиданным проворством закатила несчастному толмачу такую смачную оплеуху, что тот едва не свалился с ног. Да, верно, и свалился бы, коли б не слуги.
– Ты куда мой кошель дел, ворюга? А ну, отдавай!
– Да не брал я вашего кошеля, клянусь всеми святыми!
– Ах, не брал?!! Ах ты…
Разъяренная матрона, по всему, собралась ударить Марко еще, да вот только юноша уже успел прийти в себя и теперь был настороже – увернулся, резко опустив голову… И тут вдруг заметил лежавший на булыжниках мостовой довольно объемистый, вышитый бисером мешочек…
– Да вон ваш кошель! Под ногами! – закричал юноша. – Сами теряют, потом к прохожим почем зря пристают.
Кто-то из слуг, отпустив Марко, ринулся подбирать находку, за ним тут же последовал и другой, и третий, да еще и служанки… И сама хозяйка, матрона, обликом напоминающая массивную дорическую колонну, естественно, тоже не осталась стоять в стороне:
– А ну-ка!
А толмач все стоял да ошалело таращился… пока кто-то – совсем рядом – не крикнул:
– Эй, парень, беги!
Что Марко тотчас же и сделал – а вдруг да это не тот кошель, или – и не кошель вовсе? А если и тот – так вдруг там денег не досчитаются, судя по матроне – такое запросто может быть, потом иди, доказывай, сволокут сейчас к судье для разбирательства – вот только этого сейчас и не хватало!
Рассудив так, юноша последовал совету неведомого доброхота и уже совсем скоро оказался на площади Цветов, где, впрочем, торговали вовсе не одними только цветами, но и всякой всячиной, включая опилки с креста, на котором иудеи распяли Иисуса, и колючки с тернового венца.
– Синьор, синьор, купите колючки, не пожалеете! Замечательный амулет от всех бед и напастей!
– Да есть уже у меня амулет…
Схватившись за висевший на шее медальон с волосом Святой Девы, Марко быстро прочел молитву и свернул к «обжорному» ряду.
– Свежайшее мясо – говядина, свинина!
– Утки, лебеди, дрозды! Пожарите с луком – пальцы оближете.
– А вот дичь, только что – сегодня утром – пойманная!
– Неужто – сегодня утром? – засомневался толмач.
– Ну, может быть – вчера.
Покачав головой, юноша подошел к мяснику, обликом своим вовсе не напоминающим раздельщика туш. Совсем даже наоборот, продавец свежего мяса оказался человеком худосочным, небольшого росточка, узенькой впалой грудью и таким унылым лицом, с которым не мясом торговать, а, пожалуй, лишь только уксусом.
– Бычьи хвосты? Да есть еще… вон, молодой синьор, поглядите-ка! Вам сколько? Девушка? При чем тут девушка? Не знаю я никакой девушки. Ты хвосты-то берешь, парень, или просто так пришел?
Он как-то сразу изменился, этот торговец, едва услышав вопрос, будто Марко не про девушку спрашивал, а предложил мяснику прямо тут же вступить с ним в богопротивную содомитскую связь. Даже лицо торговца на миг изменилось, превратившись из унылого и меланхоличного в откровенно злое.
И что такого спросил?
– Так берешь ты?
– Нет!
– Так иди отсюда, другим покупателям товар не загораживай.
Отойдя, Марко хмыкнул: ну, надо же – «не загораживай»! Других-то покупателей у мясного рядка ошивалось человек пять, да и те не больно-то приценивались. С чего тогда обозлился мясник? Впрочем, может, он вообще и по жизни такой злыдень, люди ведь разные бывают.
– Слышал, ты одну девчонку ищешь?
Марко резко обернулся, увидев перед собой нищего мальчишку, босого, одетого, как и одеваются нищие либо слуги в домах скопидомов – рваные, до колен, штаны, козья, мехом наружу, жилетка да такая же козья шапка, неведомо как державшаяся на целой копне черных кудрей, нечесаных и грязных. Мальчишка тоже выглядел грязным – и лицо, и ноги, а уж руки-то черней, чем у трубочиста! Плоский, чуть приплюснутый нос, широкая, немного щербатая – у парня не хватало двух передних зубов, улыбка, вполне дружелюбная, вообще – по всему чувствовалось, что этот паренек человек совсем иного склада, нежели давешний продавец мяса.
– Ну, допустим, ищу, – толмач все же украдкою обернулся, посмотрел на все еще косившегося в его сторону мясника.
– Я знаю, про кого ты спрашиваешь.
– Знаешь?! – Марко резко схватил мальчишку за плечи. – Так говори! Как ее имя? Кто она?
– Как имя – не знаю, – нищий мотнул головой с такой силой, будто хотел сбросить со своей шевелюры всех вшей. – Зато примерно знаю, где она живет.
– Тогда пошли! – тут же загорелся юноша, в его непонятного цвета глазах – то ли светло-синих, то ли зеленовато-серых (Ремезов, кстати, определял их, как пишут в свидетельстве на регистрацию авто – «средний серо-зеленый металлик») зажглись и запрыгали яркие солнечно-желтые искорки азарта… и надежды. – Ну, что ты стоишь? Веди же!
– А деньги?
Нищий мальчишка со всей значительной важностью поковырялся в носу, как бы давая понять, что, кроме поиска какой-то там девчонки, у него и поважнее дела найдутся.
– Ах да, да… – Марко вытащил серебряшку. – Вот.
– Чудная какая.
– Константинопольская – денарий.
Недоверчиво попробовав денарий на зуб, паренек удовлетворенно кивнул и, спрятав монетку в лохмотьях, живо зашагал в сторону старого стадиона Домициана, не обращая никакого внимания на подозрительно тяжелый взгляд плюгавистого торговца мясом, коим тот проводил обоих…
Не доходя до церкви Святой Аньез ин Агоне – типичной романской базилике с толстыми стенами и окошечками-бойницами – юный проводник резко свернул влево, на узенькую – едва разойтись вдвоем – улочку, больше напоминавшую какое-нибудь дикое и заброшенное ущелье, такое впечатление вызывало почти полное отсутствие солнца, лучи которого просто-напросто не доходили до мостовой из-за теснившихся друг против друга зданий, узеньких – два окна и дверь – трехэтажных, с покатыми черепичными крышами. Около одного из таких домов, судя по всему, принадлежавших средней руки ремесленникам или торговцам, и остановился нищий.
– Вот она куда-то сюда зашла – то ли в этот дом, то ли в соседний.
Марко покачал головой:
– Да-а… Так ты, значит, точно не знаешь?
– Так ты, синьор, дома-то уж сам проверь! – насмешливо скривился мальчишка. – Не мне ж туда заходить – кто пустил бы!
– А девушка? – запоздало озаботился толмач. – Та ли это, что я ищу?
Гаврош прищурился:
– Красивая юная дева… волосы цвета каштана, большие серо-голубые глаза, на щеках, когда улыбается – ямочки… Одета, как обычная горожанка, но руки белые, и говорит по-умному, как благородная дама.
– Она! Все-то ты заметил, – с улыбкой присвистнул молодой человек.
Парнишка тоже улыбнулся в ответ:
– Всегда рад помочь, синьор. А как же!
Махнув на прощанье рукой, он повернулся и быстро зашагал к Пантеону.
Сделав пару шагов назад – насколько вообще можно было отойти от фасадов, – Марко задрал голову, силясь рассмотреть верхние окна – а не мелькнет ли где знакомый до боли силуэт?
Слава богу, улочка оказалась пустынной – похоже, это вообще был тупик и чужие здесь не ходили – стой, смотри себе, никому не мешаешь. Как вот и делал сейчас Марко.
И напрасно надеялся, зря таращил глаза, рискуя сломать шею – ничего не возможно было рассмотреть, слишком уж узкие окна, да и почти все – закрытые ставнями. Что ж… Юноша поскреб подбородок и ненадолго задумался – а что тут думать-то, когда надо действовать? Зайти, спросить… Мол, не здесь ли проживает некая молодая особа, забывшая на рынке… бычьи хвосты? А что? Расплатилась и забыла, вот мясник и интересовался, спрашивал, а он, Марко, случайно вспомнив увиденную вчера на этой вот улице девушку, просто решил зайти…
Подойдя к обитой затейливыми бронзовыми вставками двери под небольшим фронтоном, явно спертом с каких-то античных развалин, юноша поднял кулак – постучать… как вдруг краем глаза заметил метнувшуюся к нему тень. Обернулся…
Перед глазами мелькнуло злое острие кинжала! Марко увернулся, подставил руку, но наткнувшись взглядом на холодные и пустые глаза убийцы – ибо кто еще это мог быть? Приметил на рынке, позарился на серебро – запросто. Эх, следовало быть осторожнее… хотя теперь – чего уж!
Злодей улыбнулся уверенно и цинично, поиграл кинжалом, словно оттягивая сладостный для себя момент, и вдруг резко – словно атакующая змея – нанес удар… вне всяких сомнений, поразивший бы молодого человека в сердце или, уж по крайней мере, в печень или живот – в чем тоже приятного мало.
Поразил бы… Настолько быстро все случилось, Марко даже не успел вытащить висевший на поясе нож, едва только опустил руку…
А злодей не успел закончить свой выпад! Упал, пораженный в голову короткой дубинкой, которую метнули откуда-то…
Марко обернулся:
– Убой?! Ты как здесь?
– Так… шел…
– А я как раз собирался зайти в этот дом, кое о чем справиться…
Убой быстро осмотрелся по сторонам, нагнулся, взглянув на убитого – или оглушенного – злодея, подобрал с мостовой дубинку и хмыкнул:
– А пошли-ка отсюда, паря, да побыстрей. Сдается мне, не нужно тут больше никого лишнего.
– Пожалуй, ты прав, друже.
Переглянувшись, Убой и Марко живенько покинули улочку, и, убыстряя шаг, пошли к Пантеону.
– Злыдень этот, верно, с базара за тобой шел, – на ходу пояснил Убой. – Я видел.
Толмач пожал плечами:
– Бывает, и за медяху убьют. Неосторожен я нынче был, потому чуть не попался – вот дьявол. Боярину не скажем?
– К чему? Ничего ведь такого и не случилось.
– Правильно, – Марко одобрительно улыбнулся. – Тогда я сейчас – в церковь, на Трастевере. Ты как?
– И я с тобой, пожалуй, пройдусь – мало ли что? Вдвоем-то, как видишь, сподручнее.
– Это точно!
– Только сперва в какую-нибудь корчму зайдем. Поедим да горло промочим.

Римский папа Иннокентий Четвертый, в миру – граф Лаваньи Синибальдо Фиески – явно не торопился в Вечный город окормлять паству, занятый куда более насущным делом – борьбой с императором Фридрихом. Как сказал толмачу Марко отец Бенедикт, священник церкви Санта Мария ин Трастевере, понтифик задержится еще как минимум на неделю, таким образом, группе Ремезова больше ничего не оставалось делать, как только ждать, при этом не забывая о людях коммунального судьи мессира Джанкарло Гоцци – они ведь все еще должны были искать «побегушника» и его «сообщников». И еще нужно было на что-то жить – привезенные с собой деньги таяли, словно снег в теплый апрельский день.
Впрочем, эта проблема оказалась теперь очень даже решаемой – «лекарь из Стокгольма» господин Энгельс Карлсон (доктор Эннио Каросо) и его молодой ассистент Марко уже в самые ближайшие дни приступили к активной врачебной практике, благо клиентов искать не приходилось, достаточно было просто заглянуть в таверну домовладельца ушлого Чинизелли. Он и подогнал страждущих, не за просто так, конечно – комиссионные, брал, собака, вперед, и не такие уж маленькие.
– Ладно, черт с ним, – выходя на улицу, заболотский боярин с грустью подкинул на ладони изрядно похудевший кошель и, привязав его к поясу, махнул рукой. – Сами бы мы гораздо дольше больных искали, ведь так?
Марко молча кивнул, он вообще в последнее время говорил мало, производя впечатление человека, погруженного в какие-то свои невеселые думы.
Щурясь от бьющего в глаза солнца, Павел поправил шляпу:
– Кто у нас там поближе-то? Арчимбальдо Гроссо… Серебряная улица – тут, недалеко, у Тибуртинских ворот. Забыл спросить… это Арчимбальдо, похоже – серебряных дел мастер. Что-то у него кожное, кажется – зуд.
– Надо бы мазь купить, – вскинул глаза юноша. – Поглядеть что-нибудь на ближайшем рынке.
Ремезов мотнул головой:
– Не, заморачиваться не будем, некогда – вон, сколько клиентов еще! Осмотрим, выпишем рецепт – а уж мазь синьор Гроссо сам себе купит, слуг пошлет.
– Ну, как знаешь, господин, – безразлично пожав плечами, толмач пропустил Павла вперед и молча зашагал следом.
Дома у Арчимбальдо их уже ждали: едва только Ремезов постучал в массивные, ведущие во внутренний дворик ворота, как створки тут же распахнулись, едва на зашибив вовремя увернувшегося Марко, и дюжий привратник – или просто слуга – с поклоном провел «господина врача» и его юного ассистента в покои хозяина.
Мэтр Арчимбольдо Гроссо – довольно живенький для своих лет старичок с венчиком седых волос на лысеющей блестящей макушке – и в самом деле оказался вполне преуспевающим серебряных дел мастером, главой цеха и владельцем нескольких мастерских, одна из которых располагалась здесь же, во дворе, а на первом этаже дома – лавка.
– А! Вы и есть тот самый доктор Эннио Каросо?! – при вид вошедших «медиков» мэтр Арчимбольдо вскочил с постели, длинная ночная рубашка его оказалась сшитой из чистого шелка, что более чем явно указывало на высокие доходы ее обладателя.
– Много слышал о вас, господин Каросо. Вы посмотрите меня сейчас? Пожалуйста, не стесняйтесь, сейчас слуги принесут воды… а может, хотите вина? Так я велю…
– Не откажемся, – важно кивнул «доктор» и, потерев ладони, добавил: – Только сначала поставим диагноз, определим, что там у вас. Ну, раздевайтесь, глянем.
Почти вся кожа старика оказалась усыпанной мелкими красными прыщами, скорее всего – крапивницей, из чего Марко, как бывший медик-студент, тут же заключил, что у мэтра что-то не в порядке с почками, о чем и шепнул незаметно Павлу.
– Вам следует полечить почки, уважаемый синьор, – закончив осмотр, сообщил «доктор Каросо». – Мой ассистент сейчас выпишет вам лекарство, а заодно и мазь для снятия зуда. Найдется у вас чем и на чем писать?
– Вот даже так?! – уважительно изумился больной. – Видно, вы большой ученый, уважаемый синьор Каросо. Что ж, чернила и флорентийскую бумагу слуги сейчас принесут.
Мэтр Арчимбольдо Гроссо хлопнул в ладоши, и в комнату тотчас же проскользнул слуга – юркий, довольно юный и незаметный, как тень.
Пока Марко выписывал рецепты, «господин доктор», в полном соответствии с пресловутой «инструкцией» развлекал клиента пошлыми анекдотами и всякого рода байками «из стокгольмской жизни», время от времени умолкая и с напускной важностью контролируя ассистента:
– Ага, ага, так… Все правильно.
Гостеприимный дом мастера Гроссо «лекарь» и его помощник покинули сопровождаемые лично хозяином до самых ворот:
– Ах, хорошо, что я именно к вам обратился, достопочтенный синьор, – весело приговаривал страждущий. – Мне прямо сейчас уже полегчало. А ведь, честно признаюсь, я уж почти договорился с этим невеждою Тенезильо, который только и умеет, что прописывать кровопускание и пиявки, а от его унылого вида, кажется, можно и умереть.
– Выздоравливайте, уважаемый господин Гроссо, – уходя, вежливо поклонился «врач». – А мы к вам еще заглянем – всенепременнейше!
– Заглядывайте, заглядывайте, очень вас жду!
Отойдя от дома больного на пару десятков шагов, Ремезов с удовольствием потрогал кошель, явно потяжелевший от выплаченного в качестве гонорара серебришка, и обернулся к Марко:
– А неплохо сегодня день начался, верно?! О, смотри, смотри – слуга мэтра Гроссо. Шустрый какой паренек, наверное, на рынок за лекарствами помчался.
– Рынок-то в другой стороне, – хмуро отозвался толмач. – Да и слуга этот – странный. Чего это он по сторонам оглядывается, словно бы боится кого?
– Так это ж город! – резонно заметил Ремезов. – Всяких лиходеев полно, только расслабься.
– Вот это уж да! – Марко охотно кивнул головой и даже чуть-чуть улыбнулся. – Кто там у нас следующий, синьор?
– Некий Фенио Квадрери, лавочник. Тоже недалеко живет, на Виминале.

А вот с этим больным «докторишкам» не очень-то повезло, так ведь и не могло же везти все время. Начать с того, что сам владелец винной лавки синьор Фенио Квадрери оказался вовсе не больным, запущенной подагрой страдала его теща – высохшая и мосластая женщина лет сорока пяти с желтым остроносым лицом, изборожденным морщинами и недоверчиво-желчным взглядом профессиональной скандалистки. Сам-то виноторговец сразу же и испарился – мол, по делам, – а вот лекарям пришлось несладко, ну до чего же въедливой и занудной оказалась старушка!
– А вы кого еще лечили, синьор? Ах, этого… Видала его вчера, у церкви Святой Марии – что-то он не выглядит слишком здоровым… А что, правду, говорят, будто у вас в Швеции по морю, как по дороге, на телегах ездить можно? Хм… так и знала, что врут? А о Тенезильо что скажете? Плут? Не знаете… Что же вы за лекарь тогда! Нет, нет, пиявки мне не прописывайте, Тенезильо уже прописывал – не помогло, только деньги зря заплатила. А вы что-то вообще очень молодо для доктора выглядите, а уж это ваш ассистент – вообще мальчик. В Болонье учился? Ну, надо же. Случаем, не врет? Вид-то у него такой лживый… Ой-ой, что он меня так щекотит?! Ногу согнуть? Да не могу я, сказала же! Нет, нет, эту мазь я тоже пробовала… и редьку прикладывала, вы мне что-нибудь другое присоветуйте. Припарки? Хо-хо, Тенезильно тоже с них начинал, а потом я этого невежду выгнала. Хотела обратно позвать, да услыхала про вас…
Старушка говорила так много, буквально не давая «доктору» и слова сказать. Так что уж Павлу приходилось добирать врачебной солидности жестами и действиями – задумчиво понюхать в ночной вазе мочу, пощупать-посчитать пульс, осмотреть глаза на предмет ярко выраженных симптомов гепатита на и все такое прочее.
Заплатила сия хлопотная синьора, кстати, крайне мало, зато весь мозг на раз вынесла.
Лишь удалившись от дома лавочника на приличное расстояние, Ремезов перевел дух:
– Вот это мы попали, а, Марко?
– Да уж, вредная попалась старушенция. А уж до чего недоверчивая – страх! С такой и сам больным станешь, запросто.
Улыбнувшись, юноша поправил на голове берет:
– Ну, господин, сейчас мы куда? К достопочтенному торговцу людьми синьору Алексио Морнтефорино?
– Не, не, – Павел задумичо посмотрел в небо. – Пожалуй, и перекусить пора – к обеду время. Вон как раз и корчма.
– Таверна, господин мой.
– А-а-а, какая разница!

В таверне близ площади у церкви Санта Мария Маджоре «лекари» просидели долго. Пока выбирали, чем пообедать, пока заказывали, пока…
Марко недоуменно щурился – с чего бы это боярин так явно тянет время? – но спросить из вежливости не решался, надо будет – господин и сам скажет, а раз не говорит, так не считает нужным, зачем тогда и спрашивать?
– Здрав буди, боярин, – тихо сказали сзади.
Толмач живо обернулся и все понял, увидев перед собой хитрую физиономию лопоухого Кондратия Жерди.
– Ты, друже Марко, головой-то так не верти – шею скривишь! – присаживаясь рядом, ухмыльнулся Жердь.
Ремезов же, поставив на стол недопитую кружку с вином, взглянул на Кондратия молча, без всяких слов.
– За вами – четверо, – тихо доложил дружинник. – Идут давно, почти от первого дома.
– Ага, ага, от серебряника, – Павел отрывисто кивнул. – Вот куда слуга-то его бегал – предупредить. Ну-ну, идут, значит. Дальше!
– У двоих под плащами – мечи, остальные – с дубинами, может, и ножи-кинжалы-кистени есть, этого ж не видно.
– Хорошо.
Ремезов попытался было сквозь распахнутую дверь обозреть улицу, да махнул рукой – ни черта там не увидел интересного, да подозвал трактирного служку – расплатиться за обед.
– Нам что делать? – тихо спросил Жердь.
Павел ухмыльнулся, накрепко завязывая кошель:
– Ничего не делать – ждать нас с Марко.
– Где?
– А где тут укромное место?
Парень повел плечом:
– Да нигде, везде людно.
– Э, нет, нет, – быстро возразил толмач. – Есть одно, совсем рядом – на склоне холма ивняк.
– Вот! – Ремезов наставительно поднял вверх указательный палец. – Там и будете ждать. Ну? Что сидишь-то? Пошел.

По склону холма, в зарослях ивы и краснотала, вилась хорошо натоптанная тропинка, видно, многие, идущие к воротам Пия, срезали здесь путь. Естественно, только те, что шли налегке, без всякой поклажи – с тяжестью-то спускаться по крутой тропке вниз было бы затруднительно, этак в любой момент споткнешься да сломаешь себе шею.
Вот и Павел с Марко шли с осторожностью, не торопясь. Где-то далеко внизу, в зарослях, что-то блеснуло. Ремезов улыбнулся, свистнул и, дождавшись ответного свиста, замедлил шаг.
– Сядь вон, на камешек, отдохни, – обернувшись, предложил он Марко.
Парнишка послушно уселся на остатки римской колонны без капители, Павел встал рядом, прислушался, напряженно поглядывая наверх.
– Что-то они не торопятся.
– Кто? Те парни? Но что мы им сде…
– Тсс! Вон они. Похоже – идут.
И тут же, едва всмотревшись, заболотский боярин резко повернулся и без лишних слов огрел своего спутника по шее с такой силой, что бедолага скатился на несколько метров вниз…
А в воздухе, над старой колонной, что-то просвистело.
– У них арбалет! – озабоченно воскликнул Павел. – Вот же черт, а! Бежим, Марко, бежим!
Оба ринулись вниз, стараясь не упасть, не споткнуться, что было бы здесь запросто, и тогда… и тогда самое легкое – отделались бы переломами рук, ног и ребер.
Над головой Ремезова снова прожужжала короткая арбалетная стрела – болт. Нога предательски соскользнула с камня… Эх, не упасть бы! Не упасть! Как там Марко? Бежит, слава богу.
– Быстрей, парень, быстрей! Вон, к тем кусточкам.
Больно хлестнула по лицу ветка бредины. Что-то хрустнуло под ногою. Павел споткнулся и кубарем полетел вниз, в кусты. Хорошо хоть – в те самые!

Такое было уже когда-то. Не так уж и давно, в прошлом году, весной… в Нижней Нормандии, в Порт-ан-Бессан. Марсель тоже бежал тогда вот так, сломя голову, вниз, к морю, по тропинке с крутого холма. На песчаном пляже его дожидалась Полетт… ах, милая Полетт… и, если бы не те гопники, клошары, то они были бы на пляже одни… как будто бы одни в целом мире! Но клошары находились еще далеко позади, и юноша спешил, и споткнулся. Выронив бутылку прихваченного в отеле вина, покатился вниз, ударился лбом о камень – и темнота…. зеленые круги, золотистые искры… И нежный голос Полетт, и томный вкус поцелуя…
– Милый, ты как?

– Ты как, боярин?
– Ничего, – Павел открыл глаза и натянуто улыбнулся. – Жив пока еще. А Марко, толмач?
– Здесь.
Осип Красный Кушак, одетый, как матрос из соседней Остии, кивнул влево, и – как видно, только что прибежавший – юноша устало помахал рукою.
– Хорошо, – Ремезов рывком поднялся на ноги. – Где эти?
– Бегут. Слышь, батюшко? Посейчас здесь будут!
– Тогда приготовились!
Дружинник отозвались по-пионерски:
– Всегда готовы!
Потрогав стремительно наливавшуюся на лбу шишку, Павел взял протянутый кем-то из своих парей меч, короткий и широкий, и, хищно прищурившись, прошептал:
– Ну, где же вы там? Как говорится – бьенвеню! Добро пожаловать!

Вражины не заставили себя долго ждать: растущие по всему склону холма кусты затрещали, раздвинулись, и на небольшую полянку в ивовых зарослях выскочили четверо дюжих хлопцев – двое с мечами и двое с дубинами. Завидев Павла и Марко, парняги гнусно заулыбались… но тут же сникли, углядев сверкающие острия мечей и воинов: Осипа, Кондратия, Убоя с Волом. Дружинник стояли молча и нехорошо ухмылялись.
Один из врагов ударил с разбега, не думая – и Ремезов без труда отразил выпад, махнув своим людям мечом.
– Стойте! – воткнув клинок в землю, неожиданно воскликнул чернявый и коренастый парень с круглым, как сковородка, лицом.
Кажется, его звали Лупус – волк.
Павел скривил губы:
– И что ты нам хочешь сказать? Кто и зачем вас прислал?
– Скажу, а чего же! – пожал плечами Лупус. – Раз уж так все пошло – чего нам за других отдуваться. Верно, парни?
Видно, он был тут за старшего, и остальные гопники молча кивнули, с надеждой посматривая на своего главаря.
– Да! Арбалет сюда перекиньте, – вспомнив, Павел протянул левую руку, правой же по-прежнему сжимал меч.
Лупус кивнул головой, и один из его парней, подойдя, протянул боярину самострел – небольшой, изящный, самого простого вида. Тисовое ложе, лук из рога горного козла или барана, железная скоба для упора ногой при натягивании тетивы – стремя. Хорошая, убойная вещь, жаль только заряжать долго, в бою-то можно и не успеть.
Ладно, пригодится.
– Теперь – стрелы.
Упал в ладонь тяжелый кожаный мешок.
– А вот сейчас – так и быть, поведайте, что вам от нас нужно?
– Некий господин Тенезильо хотел бы переговорить с вами, синьор.
Что ж, Ремезов давно уже этого ожидал. Еще бы, как это – обойтись без происков конкурентов?! Затем и наказал своим парням незаметно сопровождать себя и Марко, и ведь как в воду глядел – вот они, субчики-то, попались! А ведь, ежели не предосторожность, так ведь могло все и по-другому кончиться, гораздо хуже.

Доктор Сальваторе Тенезильо, выпускник того же самого факультета в славном городе Болонья, на котором не так давно учился и Марко, проживал в узком двухэтажном особнячке на тенистой улице Менял, располагавшейся в виду старых терм Диоклетиана, которые ушлые местные жители давно уже потихоньку растаскивали на кирпичи. Высокий, сутулый, с неприветливым, по-лошадиному вытянутым лицом, лекарь сделал над собой немаленькое усилие, для того, чтобы натянуть на лицо улыбку, ведь первое, что сказал ему Ремезов, было:
– Я не намерен оставаться в Риме больше пары недель. Собираюсь вернуться на родину, вот только припаду к длани понтифика, за тем ведь, собственно говоря, и приехал.
– Что ж, – Тенезильо развел руками. – Знал бы я это раньше… Могли бы, коллега, и зайти.
Вина Павел, конечно, выпил – в знак примирения высоких договаривающихся сторон – однако на предложенный ужин не остался – сказал, что спешит. Да коллега и не особо настаивал, поспешно распрощался, с холодной вежливостью проводив до дверей, после чего поднялся к себе и, усевшись в глубокое кресло, задумался, поглядывая в окно на затягивающееся синими дождевыми тучами небо. Думал синьор Тенезильо недолго – ухмыльнулся, придвинул кресло к столику с чернильным прибором, вытащил из-под изящной античной статуэтки чистый листок и аккуратно, высунув от усердия язык, вывел:
– Уважаемому господину Джанкарло Гоцци, судье…

Глава 12
Смоленский барон

Осень 1243 г. Рим 

…лекарь из Швеции. Вот как – лекарь из Швеции! – задумавшись, коммунальный судья мессир Джанкарло Гоцци отложил принесенное еще вчера письмо, точнее сказать – донос, и потянулся холеной рукой к лежавшему на столе колокольчику. Позвонил.
В кабинет – длинный, богато обставленный, но неуютный – тотчас же заглянул дежурный стражник с алебардой в руках:
– Да, господин судья?
– А кликни-ка мне, любезнейший, этих бездельников – Луиджи и Валентино.
– Слушаюсь, господин судья!
Стражник прикрыл за собой дверь, и в коридоре сразу же раздался его громкий голос. А через некоторое время – да почти сразу же – в кабинет вошли двое: невысокого роста крепыш лет сорока – с круглым, ничем не примечательным лицом и обширной лысиной – Валентино, и скуластый молодой парень – Луиджи – со столь же неприметным, как и у его напарника, лицом и вечной хмуростью, исходящей из темных, глубоко посаженных глаз, напоминавших маленьких хитрых паучков, затаившихся в центре паутины в ожидании жертвы.
– Звали, господин судья?
Войдя, напарники вежливо поклонились.
– Звал, звал. Что там у нас по колдуньям? Папский инквизитор, отец Серджио, кстати, уже присылал курьера, спрашивал – нет ли там чего у нас на этих ведьм по нашей линии, а они уже свое-то следствие закончили… Так что, есть ведь? Молчите! Сам знаю, что есть. Не это главное – а ризница в храме Святой Сесилии. Нашли, кто оттуда всю священную посуда украл, и как только руки у святотатца не отсохли? Что молчите? Сказать нечего? Ладно, об этом я с вами, бездельники, после поговорю.
Синьор Гоцци махнул рукой:
– Пока садитесь вон, на скамью, да слушайте повнимательней.
Вновь взяв письмо, он зачитал вслух некоторые отрывки – «отвратительный недоучка-интриган», «сребролюбец», «сколотил банду», «называют себя шведами, но на самом деле – они немцы из Швабии»…
В этом месте судья поднял глаза и внимательно посмотрел на своих людей:
– Понимаете, к чему тут клонят?
– Еще бы, мой господин, – отразив лысиной упавший через оконце игривый солнечный луч, со всей серьезностью кивнул лысый Валентино. – Дескать, а не связан ли некто – на кого написан донос – с кем-нибудь из видных гибеллинов? Может быть даже – с самим антихристом Фридрихом?! – Именно так в письме и утверждается, – мессир Гоцци язвительно прищурился и перевел взгляд на второго агента, Луиджи. – Ну, а ты что скажешь?
– Можно узнать, кто автор доноса? – хмуро поинтересовался парень. Голос его оказался низким, хрипатым, такой более присущ старику, нежели человеку молодому.
Судья скривил губы – не поймешь, то ли в презрительной гримасе, то ли в некой скучающей ухмылке, коей власть имущие люди так любят награждать простолюдинов:
– Автор – добропорядочный горожанин, Сальваторе Тенезильо, врач.
– Ага! – азартно хлопнув в ладоши, не удержался Валентино. – Даю голову на отсеченье, тот, на кого доносят – тоже врач!
– Догадливые вы мои… – синьор Гоцци покачал головой все с той же кривоватой усмешкой на тонких губах. – Понимаю твою мысль, Валентино. Может – и так, может – и счеты сводят. Однако этот шведский – или швабский! – лекарь и его слуги – «банда», как пишет Тенезильо – все всяких сомнений, люди весьма подозрительные. Думаю, их стоит проверить. Как и самого доносчика, разумеется. Все поняли?
– Да, господин судья.
– Тогда – да поможет вам Святая Дева. К вечеру жду информации.
Разом поклонившись, агенты удалились со всей поспешностью, долженствующей отобразить их усердие в порученном деле.

Не прошло и пары часов после того, как Валентино с Луиджи покинули служебные апартаменты судьи, как юный толмач Марко Грач, поправив на голове едва не сдутый внезапным порывом ветра берет, миновал мостик Честио и направился в церкви Санта-Мария ин Трастевере. Молодой человек надеялся успеть к обедне и прибавил шагу, едва не столкнувшись с синьором Амедео Франдолини, владельцем скобяной лавки и не такого уж и старого дома. Мысли юноши были заняты совершенно другим, честно сказать, Марко и по сторонам-то не очень смотрел, все представлялась ему та девушка – Аньез. Была ли она тогда на Кампо дей Фьори? Про нее ли говорили торговцы, тот же мясник… впрочем, нет, тот как раз ничего и не рассказал.
– Простите, синьор, – не глядя, пробормотал юноша и, сняв берет и перекрестясь, вошел в храм, встретивший его приятной прохладою и загадочно-золотистым мерцанием внутреннего убранства.
Месса как раз только что началась, священник, отец Бенедикт, в надетой поверх сутаны длинной белой тунике-альбе, звучным красивым голосом читал молитвы.
Марко набожно перекрестился, устремив глаза к небу, точнее сказать – к расписанному фресками куполу – и вслед за святым отцом шептал слова молитвы, то и дело теребя рукою висевший на тонкой цепочке медальон с волосом Святой Девы, не раз уже спасавший юношу от многих бед.
Все люди в церкви, казалось, молились столь же искренне… хотя некоторые, остановившиеся у самого входа, как-то не особенно почтительно воспринимали снисходившую на них благодать, позволяя себе перешептываться, обсуждать какие-то свои мирские дела и даже потихоньку смеяться, будто бы этим нельзя было заняться в какое-нибудь другое время и в каком-нибудь другом месте. Синьор Франдолини, кстати, тоже стоял почти у самых дверей, правда, молча. Тоже молился… и словно бы искал кого-то глазами – кого? И почему-то был один, без семьи, может быть, вообще не собирался заходить в эту церковь, но вот зачем-то зашел?
После службы Марко подошел к отцу Бенедикту, и тот принял его в притворе со всем радушием, еще бы – ведь священник-то тоже учился в Болонье, в том же университете, что и молодой человек.
– Рад, рад видеть тебя, мой юный друг! Что, все еще надеетесь приложиться к туфле понтифика?
– Вы ж, святой отец, обещали сему поспособствовать, – с мягкой улыбкою напомнил Марко.
Священник тоже улыбнулся в ответ:
– Обещал – поспособствую, только и ты молись, сын мой! Знаешь, сколько там желающих будет?
– Догадываюсь, досточтимый падре.
– Ах, Марко, я ведь, грешным делом вспоминаю иногда Болонью, студенчество, наш теологический факультет… Пойдем, выпьем доброго вина. Ну, ну, не стесняйся.
– Благодарю, отец Бенедикт и… не смею отказаться.
– Ну, кто же откажется от такого вина?
– Хорошо бы – мне повезло с папой…
– В храм Святого Петра я тебя проведу, поставлю на удобное место. Уж всяко, на евхаристии, попробовав «кровь и тело Христово», к длани понтифика ты, друг мой, приложишься. Только вперед, умоляю, не лезь! Знаешь, какие там будут важные люди? Не каждого еще и пропустят в храм, потому что всех желающих ни один храм не вместит, даже такой, как Сан-Пьетро, который, между нами говоря, не такой уж и просторный.
– Я так и предполагал, что будет много народа, святой отец.
– Ха! Он предполагал!
Отец Бенедикт улыбнулся совсем по-мальчишески, широко, задорно и радостно, от чего помолодел лет на десять, а, когда сбросил альбу, так и вообще стал выглядеть немногим постарше Марко, чему юноша весьма удивился – никак раньше не думал, что священник такой молодой.
– Ты что застыл-то, мой юный друг? Идем.
– У меня еще просьба есть, падре.
– Так говори.
– На литургию в Сан-Пьетро я бы хотел прийти не один – с другом, который как раз будет в Риме.
– С другом? Ты про него ничего не говорил. Он что, тоже студент?
– Студент. Только не из Болоньи, из Реджо.
– Из Реджо? Знавал я и оттуда ребят. Что ж, приходите вдвоем, вместе с другом. Уж как-нибудь вас проведу. Успеет твой друг приехать-то, ведь всего два дня осталось?
– Не беспокойтесь, отец Бенедикт, ради такого события друг мой умрет – но будет.

Жирная навозная муха, черная, с блестяще-зеленоватым отливом, маячила под балками крыши, жужжала, как вертолет, выходящий на боевой вылет. Прибить бы ее – да чем? Башмак снимать неохота… как и руки пачкать. Может, кувшин швырнуть? Не, разобьется, да и вряд ли попадешь, муха – тварь верткая, для нее время не так, как у людей, тянется, а гораздо-гораздо медленней.
Нет, вот ведь, зараза, жужжит! Весь сон прогнала, хотя, казалось, после обеда самое для сна и время. Может, в сумке что есть… или в поясе… Потянувшись на длинном приземистом сундуке – из которого, собственно, и было устроено ложе, – Ремезов пошарил рукою под головой, вытащил пояс, потрогал… Пайцзой, что ли, швырнуть? Ага… на всякую дрянь чистое золото тратить! Хорошо хоть парни пайцзу спасли, тогда еще, во время ареста. Еще лучше, что Павел ее тогда дома оставил, а то бы… Вот и сейчас бы пайцзу где-нибудь тут припрятать, а не с собой таскать, опасно – мало ли что?
Еще раз потянувшись, Ремезов уселся на сундуке и положил пояс рядом. Так-то оно так… однако через два дня – литургия, месса в Ватикане, в соборе Святого Петра (не в том, конечно, всем известном соборе, который еще нескоро появится, но все же). Мессу служит сам папа Иннокентий, с которым – кров из носу – нужно поиметь беседу. Один священник пообещал толмачу Марко устроить встречу… но встреча может быть разной: хотя бы на той же литургии – просто причаститься из папских рук. Не это ли и имел в виду тот священник? Да и сам Марко. Эх, надо было парню-то задачу поконкретней поставить. Впрочем, а что толку-то? Ладно, хорошо будет на первый раз и просто на мессу попасть, убедиться, что папа здесь, в Риме, а дальше действовать, пусть даже – нахрапом, главное пробиться, показать пайцзу да княжеское кольцо, предъявить, так сказать, все свои полномочия.
Так вот прямо на мессе пайцзу и показать! На причастии, целуя папскую руку. Интересно только, поймет ли понтифик, что за вещицу ему показывают? Без объяснений может и не понять. И про это тоже подумать надо.
Внизу, в таверне, послышались чьи-то громкие голоса и раскатистый хохот. Для обычных здешних завсегдатаев было еще рановато, чужие сюда и не особо захаживали… значит, явились свои. Что-то быстро.
На всякий случай вытащив меч (тот самый, трофейный, вовсе не рыцарский), Павел прислушался: ага, кто-то поднимался по лестнице вверх… вот остановились перед дверью, постучались…
– Господине…
Тьфу ты, и в самом деле – свои.
– Ну, заходи, заходи, Осип, – Ремезов поспешно засунул клинок в ножны и придал лицу чрезвычайно озабоченное выражение, глубокомысленно уставившись в небольшое оконце с таким видом, с каким директора бюджетных учреждений при появлении подчиненных обычно пялятся в экран компьютера – подчиненным-то не видно, что там пасьянс.
Осип Красный Кушак сегодня был назначен старшим по рейду в группе, в которую, кроме самого Осипа, еще входили Убой и Вол. Лохматого хитрована Кондратия Павел отправил к дому лекаря Тенезильо, так, на всякий случай, понаблюдать, почему-то не было у заболотского боярина сему лекаришке никакой веры. Марко же отправился, как всегда, в церковь Санта-Мария ин Трастевере, к дружку своему – священнику, кое-что уточнить.
– Садись, Осип, на сундук – больше, сам видишь, некуда – да рассказывай. Чего так рано пришли? Случилось что?
– Не, господине, что ты! – молодой человек радостно потеребил бородку. – Наоборот, слава Господу, удалось всё.
Ремезов скептически хмыкнул и покачал головой:
– Интересно, интересно, что это вам удалось?
– А все, что ты приказал, господине. Подходы мы к этому Ватикану нашли. Там клоака есть – яма поганая – как раз ко дворцу папскому. Правда, решетка кованая, так Вол с Убоем ее уже того, подвинули.
– Хм, клоака… – задумчиво шмыгнул носом Павел. – И как же я потом с таким запахом – к святому отцу? Он и разговаривать-то со мной не будет, сразу кликнет стражу… хотя…
– Так она ж заброшенная давно!
– С этого бы и начинал! Ладно, давай-ка излагай все еще раз, да поподробнее – что за клоака, где, какие подходы к ней?

Солнце еще не успело коснуться своим краем высоких пиний, росших на дальнем склоне холма, как в кабинет коммунального судьи Гоцци уже явились напарники, весельчак Валентино и вечно хмурый Луиджи. Явились, естественно, не просто так, а с подробным докладом; обоих агентов судья со всем вниманием выслушал.
Первым – по старшинству – отрапортовал Валентино:
– Сальваторе Тенезильо, господин судья, врач так себе, больше берет, нежели лечит, а иногда промышляет и самым откровенным шарлатанством. Доктор Эннио Каросо – на него и донос – его прямой и успешный соперник, о котором больные отзываются куда лучше, нежели о Тенезильо.
– То есть веры этому лекаришке, как я понимаю, никакой нет? – подняв бесцветные, словно у рыбы, глаза, уточнил мессир Гоцци.
– Почему же нет, мой достопочтенный синьор? – агент Валентино удивленно приподнял брови. – По этому делу верить-то ему, пожалуй, можно. Только проверять – каждое слово, и со всем тщанием.
– Этим вы у меня сейчас и заняты, – пригладив реденькие, растущие вкруг залысины, волосы, хмыкнул судья. – Давай теперь ты, Луиджи.
– Шведского – или швабского – лекаря Эннио Каросо я видал лишь мельком, когда то спускался в таверну, что за крепостной стеной.
– Мельком? – синьор Гоцци недовольно сдвинул брови. – Ну-ну, продолжай.
– Зато узнал – почти всё, – ничуть не смущаясь, продолжил Луиджи. – Правда, пока мало.
Судья озадаченно почесал затылок:
– Что-то я не пойму, так всё или мало? Да, и что за таверна?
– Скорей – постоялый двор. Держит его некий старик Веладжо, в прошлом – разбойник, да и в настоящем – тоже с этим делом связан.
– Ты хочешь сказать – и такие люди нам сведения не поставляют? – грозно нахмурился начальник.
Агент снова ухмыльнулся:
– Ну, почему же не поставляют? Как раз очень даже. Просто этот самый Веладжо и сам про своих новых постояльцев не знает почти ничего. Говорят они промеж собой по-своему, по-шведски, а может, по-швабски, один черт, старик никаких языков, кроме своего родного, не знает.
– Ну-ну, – судья пошевелил пальцами. – Давай уж, говори, что он там знает?
– Всего, не считая самого Эннио Каросо, их там еще пятеро, средь них по нашему говорит только молодой слуга – Марко, который как-то хвастал, что учился медицинскому делу в Болонье.
– В Болонье медицине хорошо учат, – задумчиво пробормотал синьор Гоцци. – Помнится, моя золовка недавно сломала… Впрочем, бог с ней, с золовкой… Ммм… Марко, Марко… Марко из Болоньи… Прямо так и вертится в голове, будто я слышал когда-то уже это имя, и не так уж давно! Ладно, потом вспомню. Что еще вызнал? Приметы хотя бы установил? И чем они там все занимаются, кроме того, что ходят по больным, отбивая клиентов у шарлатана Тенезильо?
– Устанавливаем, – пожал плечами Луиджи. – Старик Веладжо озадачен – теперь только ждать.
– Ждать, ждать, – судья раздраженно махнул рукой. – Вам бы всем лишь бы ждать, а не работать. Всё! Пошли вон и смотрите у меня! Да! Луиджи, что там с приметами?
– Вот список, господин судья.
– Хорошо, оставь. Ну, что встали, бездельники? Идите, работайте. Носом землю ройте!.. Хотя, очень может быть, и стараетесь вы, парни, зря…
Эти слова мессир Джанкарло Гоцци произнес уже без напускного гнева, обычным своим голосом, тихим и столь же бесцветным, как и глаза господина судьи. Выпроводив подчиненных, он встал из-за стола, походил, разминая кости и размышляя – а не пора ли уже и домой? Служба службой, а и родное семейство ведь тоже негоже забывать.
Однако – Марко. Марко… Где-то ведь это имя фигурировало! Ну, точно же. Вот только – где? Сегодня, пожалуй что, и не вспомнить – суматошный какой-то выдался день: допросы, пытки, агенты опять же… парни, конечно, неплохие, но ленивые – ужас! Все время приходится подгонять.
В дверь осторожно постучали.
– Да что еще там еще? – раздраженно обернулся судья.
– К вам посетитель, достопочтенный синьор, – почтительно доложил стражник.
– К черту посетителей! Если так нужно, пусть завтра придет, а на сегодня я никого не вызывал… Впрочем… – судья замялся. – Ты, небось, не догадался спросить, может, он из канцелярии Святейшего престола прислан по каким-то делам?
– Не догадался, – смущенно признался страж.
Синьор Гоцци глуховато рассмеялся и махнул рукой:
– Да куда уж вам, воинским людям, привыкли всегда нахрапом, а голова – для шлема только. Ладно, давай этого посетителя сюда… Может, и в самом деле, от Святого престола пришли… по тем трем колдуньям – кроме всего прочего, воровали они или нет… или по краже в ризнице церкви Святой Сесилии? Лучше бы по колдуньям, с кражей-то в ризнице полный провал…
– Доброго вам здравия, уважаемый господин судья! Я – тот самый Франдолини, Амедео Франдолини, господин судья, помните, я вам слугу своего посылал, а потом ваши люди в мой дом приходили? Вы мне велели еще доложить со всей срочностью, ежели вдруг объявится кто-то из бежавших жильцов, вот я и решил – самолично, так сказать, со всем надлежащим почтением.
– А-а-а… – наконец, вспомнил судья. – Помню, помню, как же – узник у них из замка исчез, а мы виноваты. Ну, так что, любезнейший, твои жильцы? Объявились?
– Нет, господин судья.
– Так чего ж ты, любезный синьор, на ночь глядя приперся?
– Как раз сегодня я случайно увидал одного. У нас, в Трастевере, на литургии в церкви Святой Марии. Он, тот парень, господин судья, самый молодой из всех, зовут Марко…
– Как-как ты сказал? Марко?!!

После встречи с отцом Бенедиктом ноги сами понесли Марко на площадь Кампо дей Фьори, ибо образ Аньез не давал покоя смятенной пылающим чувством душе. Аньез, милая Аньез! Она ли это была? Она! Юноша чувствовал это, более того, знал так же точно, как знает свой дневной путь солнце, а ночной – луна. Ах, если бы удалось отыскать девушку, встретиться, поговорить… Именно об этом мечтал юный толмач, подходя к торговым рядам.
– Девушка? Не ты ли спрашивал о ней совсем недавно? Красавица с каштановыми локонами? О, да тут много таких! В нашем городе – все красавицы.
– Черные ресницы? Ямочки на щеках? Белые нежные руки? О, милый мой – да сколько тут за день проходит таких дев, разве каждую упомнишь! К мясникам захаживала? Так у них, милый мой, и спроси.
Вообще-то, молодой человек именно так и собирался сделать, да вот только по пути почему б не расспросить и других продавцов – цветочников, зеленщиков, булочников? А торговцы мясом – вот они. И люди вокруг толпятся, торгуются:
– Мне бы вырезку, хорошую вырезку… Я сказала – хорошую, а не такую, что ты мне сейчас показал!
– Эй, любезнейший, – выбрав момент, обратился Марко. – Не видел ли ты тут недавно одну девушку…
– Почему одну? – под громкий смех покупателей мясник округлил глаза. – Я тут их много видел! Да и сейчас – вон их сколько – выбирай любую!
Юноша поник головою, да уж, следовало признать, тактику поиска он выбрал плохую – ну, кто ж тут мог сказать что-то толковое? И в самом деле – сколько здесь, на рынке, молодых и красивых дев – и торговок, и служанок, и даже самого что ни на есть господского, вида. Действительно – где уж тут упомнить какую-то одну. Были бы хотя бы приметы, скажем, родинка на щеке или что-нибудь подобное, а то и сказать нечего. Красивая, как солнце – вот уж всем приметам примета.
Хотя тот самый мясник, с которым тогда разговаривал Марко… Кстати, а его что-то и не видать!
– А где у вас тут был один худосочный, бычьими хвостами еще торговал.
– Бычьи хвосты, парень, можешь взять и у меня, не пожалеешь – хорошие. А ежели ты спрашиваешь про Феруджо из Павии – он как раз худосочный, – то тот только через неделю объявится. Уехал к себе, навестить родичей.
– Ах, вот как? Уехал. Благодарю.
Откланявшись, молодой человек побрел себе дальше с самым грустным видом. Спешить было теперь некуда, разве что зайти на ту улочку, меж Пантеоном (храмом Святой Марии ад Мартирес) и бывшим стадионом Домициана. Кстати, там, по пути, можно заглянуть в храм Святой Аньез ин Агоне, поговорить со священником, вдруг да тот что-то знает, вдруг да Аньез заходила в церковь своей святой покровительницы?
Может, и заходила. Только священник ее не помнил – тоже ведь много было дев, и молодых, и красивых. Осталась одна улочка, та самая, где Марко едва не расстался с жизнью… ну, если и не с жизнью, так с кошелем – точно. Хорошо, Убой проходил мимо, помог. Вовремя его принесло, надо ж такому случиться. Убой… Честно сказать, из всех воинов дружины этот кряжистый, чем-то похожий на старый, поросший мхом пень, человек, угрюмый и своенравный, явно таящий какую-то недюжинную опасность, вызывал у Марко наименьшие симпатии, и юноша не смог бы точно сказать – почему. Вроде бы ничего такого плохого ни лично толмачу, ни кому другому Убой не сделал, наоборот даже – Марко из беды выручил и можно сказать – спас. Однако вот… как-то не глянулся детинушка парню, и дело тут не во внешности, конечно же нет, а, скорее – в душе. Вот почему-то чувствовал юный толмач, что с душой Убоя что-то неладно, а почему так – объяснить бы не сумел. Что-то такое, на уровне переглядок, ухмылок, редких, не к месту сказанных слов. Да вот взять и недавний случай, на этой вот самой улочке – и какого черта Убоя сюда занесло? Случайно? Это он так говорит. А вдруг вовсе и нет тут никакой случайности, и тогда выходит… и тогда выходит, что Убой за Марко следил! Зачем? По своей воле? А вот это вряд ли, какой смысл? Уж кому-кому, а Убою Марко нигде дорожку не перешел. Значит, его послал тот, кто может отдавать приказы – боярин Павел! Не доверяет, да. Тогда опять же вопрос – почему? Почему, почему, почему? Что такого сделал Марко, где и когда как-то неправильно себя повел? Непонятно.
Пошатавшись по тенистой – той самой – улочке, юноша даже постучал в оба дома, куда, как он прикинул, могла бы войти Аньез. В одном из домов отворивший двери слуга заверил, что никакой девы тут отродясь не было, в другом же доме дева имелась, и не одна – хозяйские дочки на выданье, Марко даже глянул на них краем глаза – увы… Выходит, ошибся, обознался – приходилось это признать. И через неделю еще раз справиться у того самого нелюбезного мясника, который сегодня отсутствовал. Может… Через неделю. Если будет у Марко эта неделя, ведь встреча с папой уже через два дня, а потом… А потом боярина Павла в Риме ничто не держит… Боярина-то не держит, а его, Марко?

Солнце уже почти совсем скрылось где-то за не видным отсюда Тирренским морем, лишь последние лучи его все еще окрашивали золотом крыши домов, шпили церквей и колоколен, простирались длинными темными тенями городских башен. Собиравшиеся было после обеда тучи рассеялись, дождя так и не случилось, вечер стоял тихий, спокойный, полный запахом магнолий и роз.
На постоялом дворе Веладжо слышался гомон, шутки и смех – располагались на ночлег возвращавшиеся с рынка крестьяне да небольшой купеческий караван – три ослика да два запряженных мулами воза. Должны были уже возвратиться и остальные посланцы Ремезова – Кондратий Жердь и Марко.
Спустившись в таверну, Павел рассеянно кивнул хозяину и вышел во двор, усевшись на скамеечку под развесистым вязом. Вспомнилась вдруг Полина, их прогулки по вечернему Риму… тому, туристскому Риму, который этот вот город пока что напоминал мало, ну, разве что античными развалинами и лавочками на Трастевере.
Аромат магнолий и роз перебивался сильным запахом навоза и сена – погонщики мулов и ослов готовили своих питомцев к ночи: чистили, кормили, что-то приговаривали, скотина, она ж, как человек, ласковое слово любит.
Распахнутые настежь ворота постоялого двора, как давно уже подметил Ремезов, закрывались лишь поздно ночью, либо не закрывались вообще – похоже, старик Веладжо имел в здешнем районе особый авторитет. Наверное, бывший разбойник, вовсе не порвавший связи с бывшими дружками, активный скупщик краденого и наркодилер.
Тьфу ты! Павел неожиданно расхохотался – во, додумался! Какой, к черту, наркодилер в тринадцатом веке? Скорей уж – контрабандист… или для контрабанд тоже еще рановато? Тогда уж скупщик краденого – стопудово, к бабке не ходи! Кстати, такой человек просто не может не быть на крючке у здешних правоохранительных, точнее – правоприменительных – органов, следовало быть осторожнее с этим ушлым трактирщиком. Впрочем, а что он мог о своих постояльцах узнать? Ну, подслушал кое-что… и ни черта не понял, общались-то люди Павла по-русски.
Кто-то вошел в ворота – пролегла через двор длинная нескладная тень. Ремезов присмотрелся и, чуть приподнявшись, тихонько позвал:
– Кондратий!
– Ох, господине.
Оглянувшись, лохматый парень быстро подошел к боярину и хотел было поклониться, да Павел, кивнув на скамейку, махнул рукой:
– Садись.
– За лекарем Тенезильо следили, – наученный уже Ремезовым, Кондратий, не тратя времени даром, сразу же перешел к делу. – Крепенький, невысокий, чернявый, лет этак за тридцать. Да, лысина еще у него и улыбка такая… в общем, бабам – самое то.
– Понятно, – Павел оглянулся по сторонам и, не заметив ничего подозрительного, махнул рукой. – Продолжай. С чего ты взял, что за Тенезильо следили?
– Сейчас обскажу, боярин, – парень приосанился, видать, нравилось ему чувствовать себя всезнающим и умным… хотя бы – чуть-чуть, изредка…
– Этот черт сначала болтался около дома лекаря, заговаривая со всяким, кто выходил из ворот, потом завернул в корчму – я там как раз и сидел – расспрашивал хозяина и прислугу о…
– Стоп! – прикрыл глаза Ремезов. – А ты-то как понял, про кого он расспрашивает? Языка-то ведь не знаешь.
– Да по-латыни, господине, кое-что уже понимаю, а речь здешняя на нее похожа. Да и слова все – «Тенезильо», «лекарь» – это уж понятно, о ком.
Боярин покачал головой:
– Угу, угу… И что же, этот твой соглядатай так вот бесстыдно расспрашивал, никого не стесняясь?
– Именно что так! – с готовностью подтвердил Жердь. – Больше того, похоже, будто хозяин той корчмы его побаивался, и это не говоря уже про слуг. А потом, как чернявый тот ушел, слуги ему вслед смеялись, опасливо так…
– Ага, – быстро сообразил Ремезов. – Думаю, у господина врача неприятности с местной полицией…
– Что, господине?
– Говорю, нам это на руку.
– А-а-а…
Выслушав Кондратия, Павел здесь же, на скамеечке, дождался-таки и Марко, выслушав его доклад о будущей литургии в соборе Святого Петра.
– Так твой отец Бенедикт точно обещал, что нас проведет? – уточнил Ремезов.
Толмач закивал:
– Обещал, обещал. Меня и моего друга – тебя, синьор Паоло.
– Ну, дай-то Боже. Ты, парень, небось, устал за день?
Юноша пожал плечами:
– Да так…
– Ну, пойдем в корчму, что же, – подмигнув толмачу, поднялся со скамьи Павел. – Там сегодня весело – гости. Посидим, вина выпьем… Да, а ты настороже будь! Ежели хозяин, Веладжо-старик или кто из его слуг к тебе подсядет да зачнет вином поить, выпытывать – все примечай дословно!
– Что выпытывать, синьор Паоло? – изумленно переспросил Марко.
Ремезов задумчиво почесал затылок:
– Сам пока не знаю. Но что-то ведь должен… Хотя бы – о нас. Ну, ты знаешь, что говорить, то же, что и раньше: мол, лекари и все такое.

Именно так, как предполагал Ремезов, и случилось – хозяин лично обихаживал толмача. Подливал вина, потом присел самолично рядом и все болтал, болтал, болтал, до тех пор, пока его не сменил ушлый слуга.
Да что там Марко! Павел и сам остро ощутил возросшее внимание и к собственной персоне – старик Веладжо подсел и к нему, хоть заболотский боярин и не афишировал свое владение местной речью, однако же провести хитрого трактирщика не удалось, пришлось поддержать навязанную беседу… так, скупо.
– Ах, синьор Каросо, хороший ты человек! – хозяин постоялого двора аж прищурился от притворного умиления, всю фальшь которого столь остро ощущал сейчас Ремезов. – Такой молодой, и уже такой знаменитый врач. Неужто у вас все врачи такие? Повезло же шведам! Эй, эй, куда ж вы все собрались? Спать? Да вы что! Вы же не знаете… вы же не видели еще самого интересного в моей корчме… нынче у нас будут песни! А-ну-ка…
Повернувшись, старик хлопнул в ладоши, подзывая к себе служанок – дебелую, лет тридцати, женщину с простоватым лицом – Мелению – и юную довольно миленькую девчонку, хохотушку Розу.
– А ну-ка, спойте нашим гостям песни, девушки! – громко возопил трактирщик, чем неожиданно смутил своих служанок, ибо петь сегодня они, судя по всему, вовсе не собирались.
Но вот пришлось, старик Веладжо оказался настойчивым… и, как показалось Павлу, почему-то нарочно затягивал вечер, не давая гостям разойтись. Впрочем, это затягивание почему-то не относились к новым постояльцам – крестьянам и купцам, многие из которых уже давно похрапывали в общей опочивальне или прямо во дворе, под возами.
– Эй, Меления, эй, Роза! Не дайте-ка нам заснуть, милые! Пойте, пляшите! И вы все, любезнейшие синьоры, идите-ка в пляс!
На взгляд Ремезова, пели служанки так себе, могли бы и лучше. Если у Мелении еще имелся хоть какой-то голос, то о Розе и говорить было нечего, девушка явно не умела петь… зато как плясала, задорно подбрасывая юбку!
Так задорно, что Павел едва расслышал быстро приближающийся ко двору стук копыт и лошадиное ржание.
Дверь открылась…
О, как просиял трактирщик! Похоже, именно этого гостя сейчас и ждали. Правда, новый постоялец оказался не особенно представительным – обычный паломник в подпоясанной простой веревкой накидке и простом суконном плаще… Однако это же он только что на коне! Иначе б откуда взялся? Конь… и бедная одежонка – это примерно как дешевый китайский прикид и самый навороченный «Лексус». К тому же масла в огонь подлил и старик Веладжо – а Павел пристально за ним наблюдал.
Хозяин постоялого двора отнесся к посетителю просто как к ничем не примечательному незнакомцу, проявил лишь обычную любезность, не более…. И даже успел согнать радостную улыбку… однако выражение глаз спрятать не сумел! А глаза-то горели азартом.
Ремезов, не показывая виду, насторожился – похоже, на постоялом дворе замышлялось что-то нехорошее, и замышлялось – против него и его людей. Или – ему просто это все показалось: и навязчивая любезность трактирщика, и внимание слуг, и этот запоздалый гость… оказавшийся немцем!
Да нет… не немцем, просто заговорил по-немецки, мол, торговец и частенько бывает… где-то в германских землях бывает и…
Никто из людей Ремезова беседу не поддержал – просто не поняли, хотя многие – и Павел был в этом уверен – немецкую речь понимали, правда, только в том ее варианте, что была принята в Ливонии.
А гость оказался навязчивым собеседником, еще более навязчивым, нежели сам хозяин, все подливавший вина и даже забывший про плату. Все это было подозрительно как-то.
Сделав незаметный знак толмачу Марко, боярин поднялся с лавки и, пошатываясь, вышел на двор – проветриться. Постоял, прислушиваясь к доносившемуся из таверны веселому гаму, зевнул…
– Звал, господин? – подошел Марко.
– Да, звал, – Ремезов обернулся и, не заметив никого из местных слуг, продолжил насколько мог тихо: – Скажи мне, Марко, а где обычно останавливаются в Риме самые бедные паломники? Только не говори, что на постоялых дворах или в харчевнях.
– Зачем в харчевнях? В странноприимном доме, – удивленно ответил юноша.
– В каком-каком доме?
– Ну, в том, где принимают странников. Потому так и называется – странноприимный.
– Ах, вон что… ну-ну…
С минуту оба молчали, и в этом молчании, в стоянии на дворе под черным, усыпанным звездами небом, чего-то очень сильно не хватало, какого-то яркого образа, Ремезов пока еще не смог бы точно объяснить – чего, но точно знал – не хватало!
– Ты ведь не так просто спросил, синьор Паоло? – не выдержав, толмач первым нарушил тишину.
– Не так… – Павел сплюнул и, резко сжав парня за локоть, прошептал: – Предупреди всех – завтра утром уходим. Но пусть оставят свои вещи здесь – плащи, котомки… мол, к обеду вернемся.
– К обеду?
– Сказал же – мы сюда не придем. Лишь бы не было бы поздно…

С обеда прошел дождь, хлынул серебряными тонкими струйками из темно-голубой, нависшей над городом тучи, хлынул, и закончился столь же внезапно, как и начался. Прибил дорожную пыль, принес прохладу и привет от близкой осени, и даже скорее – зимы, ибо сентябрь и первая половина октября в Риме – все еще лето. Так считал Павел и его люди, но совсем по-другому думали сами римляне, в том числе и почтеннейший мессир Джанкарло Гоцци. С тревогой поглядывая в окно, он ходил по кабинету, зябко поеживаясь и даже хотел было велеть слуге растопить камин, да не успел – явились с докладом агенты.
– Ну? – резко повернувшись к дверям, судья с нетерпением вскинул брови. – Надеюсь, вы взяли всех?
Агенты смущенно переглянулись, что вовсе не укрылось от весьма внимательного взгляда начальства и даже вызвало у этого самого начальства неудовольствие и легкие признаки гнева. Просто синьор Гоцци был достаточно опытным в своем деле, вот и сейчас прекрасно понимал – что к чему.
– Неужели кому-то удалось уйти? Кому? Что сделано для организации погони?
– Они ушли все, господин, – с поклоном промолвил Луиджи еще более хриплым, нежели всегда, голосом.
– Все?!
– Да. Все, господин.
Судья даже не рассердился, ему и в голову не могло прийти, что можно вот так бездарно, за здорово живешь, провалить всю столь тщательно спланированную операцию, похожую в мудрости своей на проведенную Цезарем битву, или даже на вторжение Ганнибала в Италию, операцию, коей мессир Гоцци, человек вообще-то не хвастливый, не прочь был бы и похвалиться в компании весьма влиятельных духовных и светских особ, представив ее как символ собственного хитроумия и значимости. Да, представил бы… если б было теперь чем хвалиться.
– Садитесь.
Усевшись за стол, судья без всяких явных признаков гнева махнул своим людям рукою, махнул так, будто припечатал ладонью обоих, словно надоедливых комаров. Агенты, как по команде, дружно вжали головы в плечи.
– Рассказывайте. Сначала – ты, Луиджи.
– Они ушли с утра, – угрюмо доложил агент. – И должны были к обеду вернуться, но… почему-то не вернулись.
– Почему-то? – синьор Гоцци саркастически хмыкнул, обдав незадачливого подчиненного преисполненным самого холодного презрения взглядом, более присущим, верно, лишь античной статуе, нежели человеческому существу. – Он еще спрашивает – почему? Где-то вы не досмотрели, чего-то недоучли, вот вас и заметили еще на подходе.
– Никак не могли.
– Господи! – скорей, с изумлением, нежели с раздражением, судья хлопнул ладонью по столу, случайно задев начищенный до яркого блеска звонок.
Тот глухо звякнул, и тотчас же в распахнувшуюся дверь заглянула глуповатая физиономия стражника:
– Звали, господин судья?
– Скройся! А ты, Луиджи, будь добр, поясни.
Агент хмуро кивнул:
– Мы обыскали оставленные злодеями вещи – плащи, котомки, старые башмаки… Нет ни денег, ни оружия, даже ножей.
– То есть ты полагаешь, злодеи и не собирались возвращаться?
– Именно так, почтеннейший господин судья.
– Значит, виноват ваш этот черт… как его… ну, трактирщик…
– Веладжо, господин судья.
– Да-да, он. Допросили его?
– Клянется, что ничего такого подозрительного не делал.
– Хм, клянется он, – хмыкнув, синьор Гоцци потер свои бесцветные рыбьи глаза, ничуть не свидетельствующие о том, что их обладатель – человек умный, решительный и хваткий в своем непростом деле.
Да, все это было именно так, именно такими качествами обладал господин коммунальный судья Джанкарло Гоцци, иначе б не пробился на свою должность, и не сохранял ее вот уже много лет подряд, упрочая влияние и связи своего клана. Глаза же его, и морщинистое, с безвольным подбородком, лицо, говорили, скорей, об обратном, в который раз подтверждая правило о том, что внешность обманчива. Мессир Гоцци обладал острым умом, и хотя слыл человеком коварным, жестоким и неуживчивым, агенты его не слишком боялись – ибо с умным начальником по-настоящему работать гораздо легче, чем с дурнем. Если только ты и сам – умный.
– Будут наказаны все, – поиграв желваками, резюмировал судья. – Но – позже. Пока же… слушаю вас внимательно. Теперь ты, Валентино!
– Да, господин судья, – погладив лысину, агент отрывисто тряхнул головой. – Думаю, нужно срочно послать гонцов в Анкону, в Остию… злодеи могут иметь намерения скрыться морем.
– Угу, да, – ухмыльнулся судья. – Или сушей – на юг, к антихристу. Туда тоже гонцов пошлем? Ты что скажешь, Луиджи?
– А вдруг они остались в Риме, мой господин? Тогда нужно искать – где.
– И где же? Как ты думаешь?
– Таверны в дальних районах, постоялые дворы, госпитали, странноприимные дома…
Мессир Гоцци покивал и вдруг неожиданно улыбнулся… впрочем, улыбка его все равно больше напоминала гримасу:
– Все правильно, да… Только я вам скажу куда как точнее! Завтра мы отыщем злодеев в Ватикане, в храме Святого Петра, на мессе! Они явятся туда, по крайней мере, двое из них… главные. Ах! – судья с размаху ударил кулаком по столу. – Как мне хочется, наконец, встретиться с этим ловким человеком! Сбежать из замка Святого Ангела, а затем иметь наглость приложиться к папской руке – это надо либо родиться нахалом… ха-ха…
– Хи-хи-хи, – осторожно посмеялись агенты, все ж начальство любило, когда его шутки поддерживались и находили понимание. – Хи-хи-хи… нахал! Вот, верно сказано, господин! Родиться нахалом!
– Вот именно… Либо – иметь важную и явную цель! Такую, за которую не страшно было бы отдать жизнь, – судья резко оборвал смех и, вскинув брови, спросил свистящим шепотом: – Какую?
– Вы хотите сказать, мессир…
– Да! Убить нашего святейшего папу!
– Господи… да не может же быть такого.
– Почему бы и нет? Если они – посланцы антихриста и именно за этим явились?

Мессир Джанкарло Гоцци лично предупредил понтифика о возможных проблемах, что оказалось не так уж и трудно – папа Иннокентий Четвертый происходил из знатного рода Фиески, к младшей ветви которого принадлежал и сам господин судья. Собор Святого Петра наводнили воины городской стражи и личной охраны первосвященника, сам синьор Гоцци лично затаился за одной из колонн, пристально вглядываясь в лица входящих на мессу.
Народу в храме становилось все больше, так, что уже и яблоку негде было упасть, а вот тех, кого так жаждал увидеть господин коммунальный судья, что-то не было. Запаздывали? Или испугались чего-то, решили не приходить? А вдруг уже проникли, и теперь… А что теперь? Не убьют же они понтифика прямо во время мессы? Хотя фанатики антихриста – могут, им и жизни своей для того не жаль.
Незаметно показав кулак агентам – Луиджи и Валентино, – бдительно стоящим у самых врат, синьор Гоцци с началом литургии принялся потихоньку протискиваться вперед, к алтарю, пред которым, в белой, шитой золотом альбе, уже читал торжественную молитву римский первосвященник, наместник святого Петра.
Судья тоже молился, клал поклоны, и даже вместе со всеми совершил коленопреклонение, что, однако, вовсе не способствовало его продвижению в толпе. К слову сказать, расталкивать кого-либо было б вообще чревато – простолюдины здесь не стояли, и, памятуя об этом, Джанкарло проявлял разумную осторожность, стараясь просочиться вперед тихой сапою, незаметно, неслышно, словно бестелесный дух.
Увы, не вышло. Не выходило никак. Оставалось лишь уповать на папских охранников, располагавшихся вблизи алтаря и получивших самые строгие инструкции. Вместе с охранниками, там же стоял лавочник Амедео Франдолини, гордый от оказанной ему чести.
Отражаясь в золоченых ризах «божьих слуг», ярко горели свечи. Таинственно мерцала драгоценная литургическая утварь – чаша и тарелочка-патена.
– Агнус деи-и-и-и… – молитвенно сложив руки, нараспев читал папа.
Собравшаяся в храме паства благоговейно внимала, время от времени крестясь и повторяя слова молитвы.
Как-то совсем незаметно служба подошла к таинству евхаристии – превращения крови и тела Христова в хлеб и вино. Народ подходил причащаться, все шло торжественно, благостно, без всяких эксцессов, которых подспудно ждал синьор Гоцци. Ждал и все же, где-то в глубине души, надеялся, что все обойдется без них. Да, конечно, хорошо было бы поймать врагов святой веры, но только не здесь, не сейчас – не в храме же!
С другой стороны – а тогда где же?
После мессы, поспешно встав вместе с агентами и стражей возле ворот храма Святого Петра, судья напрасно пялил глаза – никого похожего на тех, кого он все-таки ждал, не встречалось. Да и поди, заметь хоть кого-нибудь в этакой-то толпе.
Ага… а вот и синьор Франдолини! С поспешностью подбежал, поклонился:
– Их не было, мой господин.
Судья покачал головой:
– Не было, угу… То есть ты хочешь сказать, за причастием никто из твоих знакомых не подходил?
– Абсолютно точно, почтненнейший синьор! Если б подошли, я бы сразу заметил, подал бы знак.
Мессир Гоцци хотел было рассерженно сплюнуть да выругаться, однако ж сдержался, побоялся осквернить святое место, и, лишь зло прищурившись, молвил:
– Что ж, видать, злодеи оказалось хитрее нас. Пока – хитрее.

Сверху послышались чьи-то шаги, здесь, в подземелье, отдавшиеся гулким эхом. Капнула вода, шмыгнуло под ногами что-то мелкое… крыса? Кто же еще-то. Павел обернулся, силясь рассмотреть в темноте шедших за ним людей – Убоя, Вола Архипова, Марко. Ремезов нынче специально взял с собой самых сильных и толмача, Осип с Кондратием остались у реки, в лодке, ждать и прикрывать тыл.
Заброшенная и местами обсыпавшаяся клоака вела от реки в старый папский дворец, выходя как раз к кухне, куда наконец-то и выбрались Павел и его люди. Завидев впереди блеклые отблески месяца и сверкающих звезд, поспешно затушили свечу, застыли, прислушались… Вол с Убоем – пригодилась силушка! – легко и без лишнего шума выломали решетку.
– Вы – ждите здесь, Марко – за мной, – выбравшись, Ремезов обернул башмаки войлоком и быстро зашагал меж кухонных плит, уставленных сковородками и котлами, и, обнаружив дверь, неслышно проскользнул в коридор, чувствуя за плечами взволнованное дыханье юноши. Постоял, обернулся, спросил гулким шепотом:
– Куда теперь?
– В библиотеку. Она совсем рядом, я ж рисовал.
– Помню…
Коридор оказался невероятно широким и длинным, с большими, украшенными витражами, окнами, он больше походил на приемный зал. Где-то впереди мелькнуло тусклое пламя…
Павел резко остановился, вжимаясь в стену:
– Тсс!
Кто-то громко позвал:
– Артензио!
– Да, ваше святейшество?
Голос прозвучал где-то совсем рядом, казалось – только протяни руку и…
– Сходи, милейший, на кухню, принеси что-нибудь… ммм…. Этакого легонького, под вино… ну, ты знаешь.
– Сделаю, ваше святейшество. Мигом!
Гулкий топот слуги разнесся на весь коридор и затихли под сводчатым потолком. Павел толкнул Марко локтем – пора.
Быстрые шаги… почти бег… Вот и заветная дверь с приоткрытой створкой.
Властелин всего католического мира Его святейшество папа Иннокентий Четвертый сидел за большим столом, склоняясь над какой-то старинной книгой. Рядом, в высоком серебряном шандале, потрескивая, горели свечи. Первосвященник был в обычной сутане, с большим – на тонкой золотой цепочке, крестом, седую голову покрывала круглая шапочка из темно-красного бархата. Всем обликом своим понтифик напоминал Павлу обычного провинциального чиновника средней руки, никуда не лезущего, ничего не хотящего, а просто спокойно дослуживающего до пенсии, а она у госслужащих очень даже ничего.
– Доброй ночи, ваше святейшество!
– А, ты уже пришел, Артензио… Поставь все сюда.
Повернув голову, папа увидел вошедших… и те с поспешностью преклонили колена.
– Позвольте просить благословения, святой отец! – взволнованно зашептал Марко. – Мы опоздали на мессу…
Понтифик неожиданно улыбнулся:
– Опоздали на мессу, и поэтому явились сюда? А как же стража? Проспала?
– Мы просто очень хотели увидеть вас… – негромко промолвил Ремезов. – И кое-что сказать.
– Вы говорите с акцентом, – протягивая руку для поцелуя, заметил первосвященник. – Чужеземец? Откуда-то издалека? Теперь понятно, почему вы так старались попасть ко мне… Постойте, постойте… вы, верно, поляки?
– Нет, я лично – русский.
– Русский?!
– Да… И явился не сам во себе… вот! Это перстень моего князя, а это… это пайцза. Золотая монгольская пайцза, святой отец!

Судья Джанкарло Гоцци вспомнил о старой клоаке довольно поздно, уже ближе к ночи, и все же решился нарушить покой понтифика. На правах младшего родственника – почему бы и нет? Ведь ради дела, ведь – вдруг… Судя по главному лиходею, люди антихриста Фридриха смелы, решительны и упорны, к тому же еще и умны. Что и говорить – соперники вполне достойные. Тем больше чести их изловить!
А для начала хотя бы предупредить папу…
Стражники у входа скрестили алебарды:
– Вы куда, господин судья?
– Его святейшество меня ждет!
– В такой час? Вам назначено?
– Проводите живо! Начальника стражи сюда! Пусть пошлет людей проверить клоаку…
– Прошу, господин судья.
Гулкий коридор. Эхо шагов. Двери библиотеки.
Сняв шляпу, судья осторожно постучал… и даже осмелился заглянуть в широкую щель… тут же встретившись глазами с понтификом.
– А, Джанкарло! – улыбнулся тот. – Ну, что ты там стоишь за дверьми, входи. Я как раз собирался за тобой посылать.
Войдя, судья упал на колени, испрашивая благословения…
– Поднимайся, поднимайся, Джанкарло, – промолвил святой отец. – Вот, знакомься. Это наш друг, мессир Паоло Ремезо из Русии. Смоленский барон, доверенное лицо своего славного герцога и посланец великого хана монголов!

Глава 13
Бычьи хвосты

Осень 1243 г. Рим – Остия 

С папой – всё! О посланцах договорились очень даже легко, по-видимому, понтифик и сам планировал подобное, намереваясь отправить своих людей ко двору великого монгольского хана. По сути, явная половина миссия Ремезова была целиком и полностью выполнена, однако оставалась еще и другая половина – тайная, о которой никто не должен был знать, и в первую очередь – дружинники, среди которых наверняка имелись тайные соглядатаи Ирчембе-оглана.
Оставалось найти Фридриха Штауфена, императора Священной Римской империи, включающей в себя Италию и немецкие княжества, империю, в которой ни на секунду не затихала борьба за власть. Германские враги Штауфенов Вельфы плели интриги и подбивали против сюзерена князей, папа, опираясь на богатые североитальянские города Ломбардской Лиги, несколько раз отлучал Фридриха от церкви, однако императору все было нипочем – его поддерживали аристократы и все Неаполитанское королевство, для которого – наплевав на далекие германские земли – он сделал немало хорошего, ведь кроме всего прочего, Фридрих Штауфен занимал еще и неаполитанский трон.
По всей Италии противостояние защитников папы – гвельфов – и сторонников императора – гибеллинов – принимало характер затяжной гражданской войны. Гвельфов во многом поддерживали богатые пополаны, гибеллинов – аристократы, такие, как влиятельный барон Джованни ди Тиволи, рыцарь Золотой Чаши. Именно через него Ремезов собирался выйти на Фридриха, и теперь осталось лишь добраться до самого барона, сделав это как можно быстрее… ведь все уже закончилось, и можно было спокойно возвращаться домой – и это прекрасно понимали дружинники… и коммунальный судья мессир Джанкарло Гоцци, люди которого вовсе не перестали приглядывать за «смоленским бароном».
Времени практически не оставалось, а никакого четкого плана у заболотского боярина не было, если не считать некоторых расчетов на Марко: парень как-то говорил о том, что встретил в городе Аньез, ту самую девушку, аристократку в крестьянской одежде – племянницу барона ди Тиволи. Не может быть, чтоб она ничего не знала о своем одиозном дяде, с которым и саму девушку и ее брата Марцелина связывали – как помнил Ремезов – довольно-таки странные отношения, далекие от родственной теплоты. Юный толмач, похоже, в Аньез влюбился… и это нужно было использовать! Но для начала объяснить своим кое-что…

– Совсем скоро мы тронемся в обратный путь, – собрав дружинников во дворе, в тени старого вяза, громко объявил Павел.
Парни радостно переглянулись, заулыбались, даже вечно угрюмый Убой расцвел, словно на старом пне вдруг выросли молодые побеги. Понятно: всем давно хотелось домой, и Павлу – никак не меньше, нежели остальным. Однако нужно было еще доделать дело… дело, сулившее в будущем многое. Союз русских князей – пусть пока в лице смоленского – с Фридрихом давал возможность давить на Тевтонский орден – вассала императора, но верного соратника папы, а в дальнейшем, быть может, подобная коалиция могла бы способствовать и устранению монгольской опеки, за что очень даже стоило побороться – перспективы-то открывались широчайшие, а Павел Ремезов давно уже считал своим отечеством Смоленское княжество… и даже гораздо шире – все русские земли.
– Да, да, скоро поедем… Я тоже рад, – боярин прищурился и, чуть погодя, добавил: – Думаю, князь щедро наградит каждого.
– Так мы опять в Дубровник? – Марко Грач вовсе не выглядел веселым, как, впрочем, и слишком грустным… скорее, задумчивым, что ли.
– В Дубровник, – согласно кивнул Ремезов. – Там же ждут наши. Но! – Павел обвел пристальным взглядом собравшихся и продолжал уже куда тише: – Други мои, мне нужно встретиться еще с одним человеком… тем самым, кого папа хочет отправить в посольство. Рассказать ему об опасностях пути, о том, как добраться…
– Понятно, господине, – Осип Красный Кушак отозвался за всех. – А он, этот человек, где? Здесь, в Риме?
– Скорее всего. Или – где-то рядом, – посмотрев в синее, с белыми, медленно плывущими облаками, небо, Павел велел своим людям «потихоньку готовиться в путь» и поднялся в опочивальню, жестом позвав за собой Марко.

Хозяин постоялого двора старик Веладжо, завидев боярина, поклонился, хотя уже здоровался с утра и тоже кланялся… стукач чертов. За крайним столом напротив входа сидели два подозрительных типа: один – лысоватый улыбчивый крепыш лет сорока, второй помладше, угрюмый, с темными, глубоко посаженными глазками, таящимися в глазницах, словно терпеливо поджидающие жертву паучки.
Неприятные личности, соглядатаи, наверное…
– Ну, давай, давай, Марко, пора собираться! – нарочито громко произнес Ремезов на римском наречьи и, не оглядываясь больше, застучал башмаками по узенькой, ведущей наверх, лестнице, ощущая спиной пристальные взгляды тех двоих.

– Так я уже давно собрался, – войдя вслед за Павлом в узкую, похожую на пенал, комнатенку, Марко хлопнул ресницами. – Чего мне собираться-то? Как на Руси говорят – только подпоясаться.
– Ты так и не нашел ту свою знакомую девушку? – с места в карьер спросил Ремезов. – Как ее… ммм… Аньез?
Толмач сглотнул слюну:
– Н-нет…
– И не искал?
– Искал, но… просто не было достаточно времени… а теперь, видно, его не осталось совсем. Что ж, на все воля Всевышнего.
Юноша благоговейно дотронулся до висевшего на груди медальона с волосом Святой Девы и перекрестился, тяжко вздохнув.
– А мне эта Аньез нужна! – понизив голос, неожиданно заявил Павел. – Ну, или ее брат…
Услышав такое, Марко нервно опустился на сундук и, с удивлением открыв рот, вытаращил глаза:
– Аньез? Нужна? Но…
– Видишь ли, как поведал мне многоуважаемый мессир судья во время нашей приватной беседы, тот самый человек – будущий посланец к хану – их дальний родственник… и он очень хотел бы со мной встретиться… впрочем, я это уже говорил.
– Да, синьор, говорил, – шепотом согласился толмач. – Только ты не уточнил, что посланник – родственник Аньез.
Ремезов мягко улыбнулся:
– А зачем говорить об этом всем? Пусть каждый знает только то, что ему нужно. Видишь ли, этот посланник… он гвельф, но в стане гибеллинов… его даже сам папа не может запросто отыскать, понимаешь?
– Так, – Марко опустил глаза… и вдруг резко вскинул голову. – Так мы будем…
– Да! Будем искать твою Аньез и ее родственника. Сегодня же и начнем.
Идейка, конечно, казалась шита белыми нитками, однако никакой другой не имелось, да и придумывать ее просто не было времени, к тому же Ремезов вполне логично полагал, что влюбленный молодой человек вряд ли будет искать подробнейших разъяснений, обрадованный уже самим фактом того, что – очень может быть – скоро увидит предмет своих обожаний и грез.
Да, Марко сейчас оказался полезным союзником, пожалуй, самым полезным из всех.
– Эй, рот закрой – муха залетит. Так где, ты говоришь, ее видел?
– На площади Цветов… и там, рядом, есть один дом, вернее – два…

Они вдвоем и пошли, оставив остальных на постоялом дворе – собираться. Уходя, Павел краем глаза отметил, как подозрительные типы, поспешно допив вино, бросились следом. Правда, нахально в глаза не лезли, тащились далеко позади, хоть и глаз не спускали. Ну, так оно понятно.
Соглядатаи проводили «смоленского барона» и его толмача до самой церкви Санта-Мария Маджоре, где Марко и Павел прилежно отстояли обедню, а потом отправились в обратный путь… якобы в обратный – никаких навязчивых личностей за их спинами наконец-то не было!
Не было, если не считать Убоя – угрюмый, похожий на стоеросовый пень, волхв оказался довольно хитрым и пронырливым малым, так и шагал за своим господином словно приклеенный, умело маскируясь в толпе.
Все ж таки опасаясь преследователей – тех, двух, – Ремезов и Марко нарочно сделали крюк к Колизею, после чего повернули к Капитолийскому холму, пройдя живописными развалинами римских форумов, с зеленой, почти что летней травкою и пасущимися козами. До Кампо дель Фьори оказалось рукой подать, и никто сзади не шел… Все же Павел еще немного покрутился, они даже расстались на некоторое время с толмачом, а потом – на углу, у Пантеона – встретились… правда, вот Убой этой встречи уже не увидел, все ж потерял своих, плюнул, выругался… да потопал на ту самую улочку, где не так давно выручил Марко.
Ремезов же, дождавшись своего юного спутника, свернул к рынку, где Марко вновь – как и тогда – подошел к тому самом торговцу мясом, худосочному, с унылым желтоватым лицом.
– Бычьи хвосты? – увидев юношу, мясник вздрогнул.
– Да-да, моя служанка приготовит мне коду алла ваччинаро! Ах, объедение!
Марко улыбнулся как можно более широко и приятственно, словно бы хотел уверить торговца в самом добром своем расположении и, может даже, набиться в друзья.
– Нет у меня бычьих хвостов, закончились, – как и в прошлый раз, нелюбезно буркнул торговец.
– Что ж, поищу в другом месте, – отойдя, пожал плечами молодой человек.
– Постой, постой, – торговец неожиданно выбежал из-за прилавка и, схватив своего несостоявшегося покупателя за рукав, зашептал, зачем-то оглядываясь: – Не ты ли, любезнейший синьор, не так давно спрашивал у меня об одной девушке?
– О девушке? – Марко все же не смог согнать с лица мигом возникшую заинтересованность, явно заметную со стороны… тому же Ремезову, прохаживавшемуся неподалеку с видом заправского зеваки и сибарита и пристававшему ко всем торговцам подряд:
– Хороший сыр, да… Свежий?
– Свежайший, благочестивый синьор!
– А у вас есть такой же, только с большими квадратными дырками?
– С квадратными, вы сказали, синьор? Осмелюсь заметить, таких сыров не бывает и вовсе.
– Жаль. Будем искать. Эй, эй, любезнейший! Это что у тебя там, в бочонках, вино? Да, пожалуй, попробую… Вкусно! А нет такого же, но чтобы пахло фиалками? Будем искать…
Павел уже спрашивал кольчугу «с перламутровыми пуговицами», когда мимо него проследовали мясоторговец и Марко, причем шли они с таким важным видом, с каким обычно идут в магазин русские мужики, невзначай принявшие изысканное решение – немедленно выпить! Столь же быстрый, уверенный в себе, шаг, такая же решимость в движениях, и глаза – сияют, будто звезды ясной до прозрачности ночью. Поня-а-атно – что-то задумали парни.
Отбившись от навязчивого продавца каких-то дурацких снадобий, «смоленский барон» споро зашагал следом за Марко и его новым спутником, не теряя обоих из виду, однако благоразумно держась поодаль.
На углу у небольшой и тенистой улочки, меж Пантеоном и бывшим стадионом Домициана с церковью Санта Аньез ин Агоне, завидев толмача с мясником, поспешно повернувшись, бросился прочь со всех ног какой-то кряжистый черт – то ли просто так, за кем-то, то ли был мяснику должен, и, судя по всему, немало. Впрочем, ни первая парочка, ни идущий за ней по пятам боярин не обратили на плечистого бродягу никакого внимания – мало ли в Риме бродяг? Ремезов тоже не удостоил беглеца пристальным взглядом – был занят делом поважнее: мясоторговец и толмач как раз подошли к одному небольшому дому, мясник постучал… открылась дверь… и Марко – такое впечатление – просто втащили внутрь! Хорошо, Ремезов, вытащив из-под плаща меч, сноровисто подскочил следом, успев застопорить дверь ногой.
Привратник, оказавшийся не таким уж и дюжим, с ужасом взглянул на покачивающийся у самого его лица клинок, страшный, как змеиное жало…
– Госпо-ди-ин…
– Что там такое? – поспешно обернулся мясник.
А Марко… Марко уже выкручивали руки двое ухватистых слуг, одетых так, как обычно одеваются слуги – коротко, удобно и просто.
– Вы что-то хотите от моего друга, господа? – ловко перерубив мечом балясину ведущей на второй этаж лестницы, вежливо поинтересовался Павел. – Кстати, спешу вам сообщить – дом окружен!
Слуги озадаченно переглянулись, а мясник с огромным удивлением посмотрел на Ремезова:
– Окружен? Кем?
– Моими верными людьми!
– Вашими людьми? Но… вы кажется, иностранец! Поня-атно…
– Вы друга-то моего отпустите! – Павел многозначительно шевельнул клинком.
Торговец тут же обернулся, махнув рукой слугам. Освобожденный толмач тотчас же забрал у одного из парней свой кинжал.
– Теперь мы знаем, кто вам нужен, достопочтенные синьоры, – торговец и трое слуг неожиданно поклонились Ремезову и Марко едва ль не до пола. – Что же вы не сказали сразу? Не назвали имя той, кого ищете, и зачем-то пытались переврать тайные слова?
– Тайные слова? – честно сказать, Павел пока не очень-то разобрался в происходящем, понял только одно – их за кого-то приняли. За кого-то важного… – Что за слова?
– Ну, как же! Бычьи хвосты, – неожиданно расхохотался торговец. – Нужно было указать цифру – три. Три бычьих хвоста и свиное сало – это и есть сигнал. Кстати, не только наш, но об этом вам знать ни к чему. И я б проводил вас… а так – лишь обрел подозрения. Как и в прошлый раз…
– В прошлый раз? – боярин перевел взгляд на юношу, и тот угрюмо потупился.
– Один из ваших людей, видимо, шарит по саду? – бросив взгляд в узенькое оконце, заметил мясник. – Может быть, вы ему скажете… Впрочем, сначала я вас отведу, а потом решайте… Да-да! – с неожиданным напором и резвостью торговец повернулся к слугам. – Мы все делаем верно, друзья, ибо не можем противостоять силе… и не должны привлекать внимание. Синьор барон все же нашел их! Что ж… Прошу следовать за мной, господа!
Оставив внизу слуг, гости – если их можно было бы так назвать – поднялись по шаткой лестнице на второй этаж, потом зачем-то спустились в небольшой садик, прошли мимо виноградных кустов… в следующий – соседний – дом, в дверь которого – дверь черного хода – мясник со всем благоговением постучал.
– Это ты, верный Феруджо? – послышался нежный девичий голос.
Марко вздрогнул – узнал…
– Я, моя госпожа. Боюсь, я принес вам дурную весть.
– Пусть хоть какие-нибудь вести… Входи же.
– Я не один, госпожа.
Распахнулась дверь…
– Ой! Вот это новость! – всплеснув руками, Аньез едва не бросилась на шею Марко, и видно было, каких сил стоило ей себя удержать.
Все же они были едва знакомы, а правила приличия никто не отменял. Ну, не может молодая девушка бросаться юноше на шею, даже такому юноше, о котором…
Сглотнув слюну, Марко галантно опустился на одно колено:
– Ах, моя милая Аньез, одна Святая Дева знает, как я рад видеть тебя! Наконец-то, наконец-то я тебя отыскал!
Ничего не понимая, Феруджо повернулся к Павлу:
– Вы знакомы с моей госпожой?
– Да, – Ремезов важно кивнул, помахав рукой спускавшемуся по лестнице Марцелину. – Нам случалось оказать ей услугу.
– Так вы не люди барона?!!
– Я сам – барон! – подбоченившись, боярин посмотрел вокруг с самым гордым и независимым видом и, перебив нежные излияния влюбленного переводчика, громко спросил: – Кстати, о бароне. Мне бы нужно с ним встретиться, и как можно быстрее, мои господа!

Небольшая траттория с претенциозным названием «Трое пьяных молодцов» располагалась невдалеке от моря, на краю торгового порта Остии, отделенная от причалов и кораблей колючими зарослями акаций и тремя высокими кипарисами, несколько кривоватыми, на взгляд Павла… может, именно эти деревья и дали имя траттории?
Дружинники были отпущены к морю, ибо день выдался по-летнему жарким, а воевать Ремезов ни с кем не собирался, потому и прихватил с собой лишь одного Марко – так, за компанию, да и в качестве переводчика без парня никак нельзя было бы обойтись, тем более что помочь найти барон Тиволи вызвалась сама Аньез. Племянница, сбежавшая от дядюшки по многим причинам, но в первую очередь – из-за навязываемого ей брака. Хорошо хоть Марцелин, брат, во всем помогал сестре, не питая особой приязни к барону.
Здесь, в траттории, располагавшейся в порту Остии, если верить Аньез (а зачем ей было бы лгать?), находился кончик ниточки, той самой путеводной нити, по которой можно было выйти на рыцаря Золотой Чаши. Сестра и брат наперебой уверяли, что очень многие гибеллины бежали из Рима именно через Остию, через «Трех пьяных молодцов», нужно лишь было знать тайное слово… вот только – какое? Увы, об этом ни Марцелин, ни Аньез поведать заболотскому боярину не могли, как и не смогли сказать – к кому именно в траттории обратиться? Так что нынче приходилось полагаться лишь на собственную смекалку да на везение, сиречь – на Господа Бога. Ну да на Бога надейся, а сам не плошай!
Вот Ремезов и пытался не оплошать. Уселся за центральным столиком на террасе с таким гордым и заносчивым, словно он был, по крайней мере, принц или какой-нибудь владетельный герцог, занесенный в сей убогий кабак лишь по странной прихоти злодейки судьбы.
Марко, наоборот, держался скромно, как и положено оруженосцу из числа самых верных вассалов, даже подчеркнуто долго стоял у «хозяина» за спиной и сел лишь после громкого приказа.
– Кабатчик! – брезгливо выпятив нижнюю губу, рявкнул Ремезов. – Эй, эй, где тебя черти носят?
Между прочим, трактирщик, или кто-то из облеченных доверием слуг – осанистый седой старик в синей суконной шапке и фартуке – объявился у стола уже с первым появлением новых гостей и, приветливо улыбаясь, ожидал распоряжений.
– Чего изволите, любезнейший господин?
– Вина мне! – Павел с шиком швырнул на стол последние деньги… впрочем, не совсем последние – еще оставалось, чтобы заплатить за корабль до Дубровника, но на больше уже – увы!
– Какого вина, синьор? – подобострастно изогнулся трактирщик.
– Самого лучшего! Глинтвейна давай! Или рейнского.
– О?! – старик удивленно приподнял брови. – Господин, видимо, иностранец? Из Германии к нам?
– Из Швабии! – раскатисто расхохотался боярин. – Приехал недавно и…
Тут Ремезов оглянулся по сторонам и резко понизил голос:
– И кое-кого ищу!
Зря он оглядывался, на террасе, кроме них, никого больше не было, ни единого человечка, что и понятно, времени-то – часов одиннадцать, ни обед, ни ужин, так, не поймешь что.
Кабатчик понятливо кивнул:
– Вино так вино. Рейнского у нас нет, синьор, но, уверяю вас, найдется ничуть не хуже. Кроме вина что будете? Есть молодой барашек, сейчас зажарим…
– А бычьи хвосты у вас есть? – быстро перебил Павел. – Это, как его… кода… када…
– Кода алло ваччинаро, мой господин, – подсказал Марко и, посмотрев на трактирщика, поспешно добавил: – Так называют это блюдо в Неаполе.
Ремезов удовлетворенно хмыкнул – толмач-то не дурак, сразу смекнул, что к чему. Швабия, Неаполь – все это должно было подвести кабатчика к мысли об императоре. Если, конечно, этот седой старикан еще не совсем выжил из ума.
– Для вас, господа, найдутся и бычьи хвосты, если вы уж так хотите это попробовать…
– Нам бы найти кое-кого, – с нажимом напомнил Ремезов.
Трактирщик пожал плечами:
– Так вы скажите – кого? Может, я смогу помочь вам?
– Может, и сможешь…
Прищурившись, Павел приложил палец к губам и, подозвав старика ближе, шепнул:
– Я ищу некоего барона ди Тиволи!
– Барона ди… ди Тиво… – резко отпрянув, кабатчик испуганно выкатил глаза… впрочем, очень быстро взял себя в руки:
– Барон Джованни ди Тиволи вам нужен, вон оно что! Рыцарь Золотой Чаши.
– Именно! – разом кивнули гости.
Хмыкнув, старик обернулся, махнул рукой выглянувшему из распахнутых дверей заведения слуге и, хитро поглядев на Павла, спросил, словно бы между прочим, не опасаются ли уважаемые господа вот так открыто спрашивать про барона?
– Нет, нет, в моей траттории вы можете чувствовать себя совершенно безопасно, совершенно… Только прошу вас, уважаемый синьор, не говорите так громко – Остия, конечно, не Рим, но соглядатаев и здесь хватает, а доносчику, сами знаете, отходит половина имущества гибеллина.
– А в Риме – треть! – выказал знакомство с местными реалиями Ремезов.
Кабатчик развел руками:
– Как судья решит. Вы, вот что… пока пейте вино, кушайте, а я… я посмотрю, как вас лучше свести с бароном. Вы не беспокойтесь, я быстро.
– Кушайте? – Павел округлил глаза. – Так ведь на столе-то ничего нету!
– Я пришлю слугу… вот прямо сейчас, мигом.
Поклонившись, старик скрылся в траттории, откуда тотчас же показался слуга с кувшином и яствами на большом серебряном блюде, как видно, использовавшемся в «Трех молодцах» для обслуживания самых важных гостей, так сказать – вип-клиентов. Блюдо сияло, как солнце, несший его слуга – молодой, ровесник Марко, парень, кудрявый, темноглазый и, словно цыган, смуглый – даже прищурился от отразившегося в крае блюда луча. Даже едва не споткнулся, оглянулся зачем-то, а, разлив из кувшина вино, тихонько сказал:
– Уходите отсюда, и быстро.
Ремезов чуть было не поперхнулся вином:
– Что-о?!
– Про бычьи хвосты нужно было мне говорить, – невозмутимо пояснил служка. – И про барона спрашивать… вовсе не у хозяина. Этот старый черт наверняка уже побежал за стражей.
Павел с Марко переглянулись, и боярин схватился за меч.
– Не нужно! – слуга тут же повысил голос. – Сейчас сюда явятся рыбаки, затейте ссору и бегите, словно бы испугались…
– Мне?! Бояться каких-то там рыбаков?!
– Иначе хозяин будет искать причину. Вдруг подумает на меня? Гвельфы и без того сильны в Остии.
– Понял! – резко кивнул Ремезов. – Благодарим тебя, но…
– «Святая Инесса», двухмачтовое судно из Генуи. Найдете в порту, скажете шкиперу, что к барону.
– Они нам поверят?
– Возьмут на борт одного… или двоих.
– Так барон не на корабле?
– Нет. Но вы с ним встретитесь, клянусь ключами святого Петра! – слуга вдруг прислушался и насторожился. – Ага! Вот и рыбаки, как раз вовремя подоспели. Ну же, мои господа, не медлите! И да пошлет Господь вам удачу… Господин, я вас прошу – нельзя ли без крови?
– Хорошо, – хмыкнув, боярин убрал обратно в ножны вытащенный было меч и, дождавшись, когда подошедшие на террасу рыбаки – все как на подбор здоровые молодые парни – рассядутся за соседним столом, хитро подмигнул Марко. – Надеюсь, ты быстро бегать умеешь.
– Я?!
– Ну, наш добрый знакомец ведь попросил – без крови.
Толмач задумчиво почесал нос:
– Да… но нужно еще успеть затеять ссору. Чтобы все выглядело правдоподобно.
Гулко расхохотавшись, Павел поднялся на ноги. – Ты полагаешь, для этого нужно время? Смотри и учись, мальчик!
Бросив на скамью плащ, чтоб не стеснял движения, Ремезов подошел к только что усевшимся за стол рыбакам, выбрав для себя двух крайних – остальные-то пока еще из-за стола вылезут. Подошел, стукнул по плечу намеченную жертву – надо сказать, бугая еще того – мускулистого, жилистого, с толстой, словно бы налитой шеей.
– Эй, мужик, закурить не найдется?
– Че-го? Чего?
– Куда-куда ты меня послал?
Бухх!!!
С разворота заехав бугаю в морду, Ремезов тут же ударил ногою другого… оттолкнул бросившегося было наперерез третьего – шибзика в весе курицы – и, не дожидаясь, пока вся компания придет в себя, бросился прочь.
Вслед за Марко Павел поначалу рванул вниз, к морю, да только потом, на бегу, сообразил, что лучше было бы укрыться где-нибудь в самом городе, ибо все побережье оскорбленные потрясающей наглостью рыбаки, конечно же, знали куда лучше беглецов. Правда, там – где-то рядом на темном вулканическом песочке, нежились сейчас остальные дружиннички – Кондратий Жердь, Осип, Вол Архипов с Убоем. Уж показали б они рыбачкам! Правда, тогда без кровушки вряд ли уж обошлось. А кровь-то проливать зря не хотелось бы, не вода все же, да и обещали ведь хорошему человеку… не он бы, так…
В-вух!!! Пролетел над головой Ремезова брошенный кем-то из преследователей камень. Павел недобро прищурился и чертыхнулся – ежели так и дальше дело пойдет, придется все ж таки остановиться, вытащить меч да порубить рыбачков в капусту, не валяться же тут, на песке, с проломленным черепом! Да и свои, дружиннички, что-то никак не объявлялись, и куда они запропали, интересно знать? Ведь тут же, во-он напротив того причала, были… или – у соседнего… а, может, и чуть дальше. Сыщешь их тут, на бегу, как же!
– Синьор Паоло! – бежавший рядом Марко кивнул влево, на уходящий меж густых кустов магнолий и дрока проулок. Дальше, за кустами, маячили какие-то приземистые строения – портовые амбары, скорее всего, а за ними… За ними вполне мог оказаться тупик, а могла – и улица. В город, в порт – туда и надо было бежать, да просто из траттории удобнее всего казалось рвануть к морю. Вот и рванули, не подумавши. Однако, ежели б сразу в город бросились, спокойно могли б на стражников нарваться. Ладно, что теперь рассуждать, чего уж?
– Эй, дыши ровней, парень!
– Я-а… ды-ы… шу…
– Вижу, как ты дышишь. Верней – слышу, – не сбавляя темпа, Павел подбодрил толмача. – А ну-ка, давай на раз-два… раз – вдох, два – выдох… И-и… раз… два… раз… два…
Резко свернув влево, беглецы едва ль не на карачках вскарабкались по круче к кустам, к проулку. Замешкавшиеся было преследователи все ж сообразили, куда делись обидчики, и, посовещавшись, тоже свернули к амбарам, дав Ремезову и Марко лишь небольшую фору, чем те и воспользовались, дружно взобравшись на плоскую крышу одного из складов.
– Уфф! – несколько переведя дух, выдохнул юноша. – И куда ж мы теперь, синьор? Они вот-вот здесь будут и, думаю, быстро догадаются, где мы.
Ремезов и сам понимал, что догадаются. При беглом осмотре, отсюда, с крыши, имелось два пути – обратно в проулок, либо – в круто обрывающуюся в море пропасть, куда и выходили задние стены амбаров.
– Эх, дельтаплан бы, – вспомнив, улыбнулся Павел.
Марко тут же насторожился, благоговейно касаясь висевшей на груди ладанки с волосом Святой Девы:
– Неужто ты, господин Паоло, намереваешься броситься в море?
– Мы оба с тобой бросимся, – хмуро осматривая окрестности, сквозь зубы бросил боярин. – Никакого другого пути нет, похоже. Надо взглянуть, как бы нам половчее спуститься…
– Да как же тут спустишься-то? Разве только на крыльях. Но мы ж не ангелы – люди!
В словах парня, конечно же, имелся резон, однако ж и другого пути не было… или все ж таки был? Не очень-то хотелось взять да сигануть вот просто так, с разбега, в море. А вдруг там камни? Или мель?
– Марко, ты плавать умеешь?
– Вообще-то – да, но… не очень-то…
– Вот и прыжками в воду не занимался.
– А, может, нам стоит здесь затаиться в кустах, спрятаться?
– Или – обороняться! – зло прищурившись, Ремезов вытащил меч. – Посмотрим, насколько у них хватит терпения для правильной осады.
– Да, пожалуй, ты и прав, синьор Паоло, – перекрестившись, толмач положил ладонь на рукоятку кинжала. – Мы будем биться. Но если они полезут сразу с нескольких сторон… Или… там у кого-то точно есть праща, я слышал по пущенному камню. Нам не стоит здесь так просто маячить, господин, – враз озаботился парень. – Не стоит высовываться.
– Да, ты прав.
Молодой человек немедленно улегся на крышу, то же самое сделал и его юный спутник. Оба осторожно выглянули из-за края… Голоса преследователей слышались уже совсем рядом, за желтыми кустами дрока.
– Все ж посмотри-ка еще – что там, внизу.
– Так море…
Приподнявшись, Марко на коленках подполз к противоположному краю крыши… Павел услышал вскрик и резко повернул голову:
– Что такое?
– О, Святая Дева! Едва не поранился об какой-то штырь.
– Штырь? Что за штырь?
С нарастающим любопытством Ремезов подполз к Марко.
– Ну, что тут?
– Вон.
Скорее, это был не штырь, а просто скоба, какой соединяют бревна. Крепкая, намертво вбитая в забранную толстыми дубовыми досками крышу. Ржавая по краям, в центре скоба аж блестела, Павел даже потрогал пальцем:
– Оп-па! А ее тут используют, и весьма часто.
– Интересно только, зачем? – недоверчиво усмехнулся толмач. – Лодку привязывают? Так высоковато до моря-то!
– Ничего… А ну-ка, снимай пояс!
Привязав связанные вместе пояса (свой и Марко) к скобе, Ремезов принялся осторожно спускаться вниз, чувствуя, как ревет под ногами свежий морской ветер! Что он хотел найти? А бог его знает! Но ведь кто-то что-то к скобе привязывал! Ведь не просто же так.
Крепко держась за импровизированную веревку, молодой человек внимательно осмотрел стену… даже простучал и… ага! Как раз под скобой, примерно в полутора метрах от крыши, стена отозвалась таким гулким звуком, словно бы Ремезов барабанил в обычную дверь… А ну-ка!
Изловчившись, Павел ударил ногой… что-то хрустнуло, отлетело внутрь склада, и в серовато-белой, выходящей к обрыву стене его замаячил лаз!
– Ну, что там, синьор? – свесив голову, поинтересовался толмач.
– Лаз! Ты когда-нибудь туристские узлы вязал, парень?
– Я… я не очень понял. Какие?
– Ну, или хотя бы – морские.
– Нет, никогда. Я ж не моряк.
– И я не моряк. Но мне когда-то Полина показывала…
– Кто показывал?
– Одна, гм… женщина…
Павел быстро поднялся обратно на крышу и задумчиво почесал затылок:
– Понимаешь, какая штука – если мы оставим привязанную к скобе веревку, рыбачки обо всем догадаются. Значит, надо как-то ее отвязать… Потом, когда спустимся. Или не отвязывать… – Ремезов внимательно оглядел щуплую фигурку юноши. – Марко, ты вообще весишь-то много?
– Не думаю.
– Вот и я не думаю. А ну-ка, снимай башмаки, плащ… Кидай все в море!
– Куда?
– Я сказал – в море! Что непонятного?
Боярин посмотрел на толмача такими глазами, что тот счел за благо подчиниться, тем более долго Ремезов с ним не разговаривал – взял в зубы ножны с мечом, ухватился за пояса да, спустившись вниз, юркнул в лаз, откуда и выглянул с новым приказаньем:
– Теперь быстро отвяжи веревку… ну, пояса… Кидай мне, я постараюсь поймать… Ага, есть! Теперь давай сам – прыгай!
– Прыгать? – озадаченно переспросил юноша. – Вот прямо так, в море?
– Ну, не с разбега же! – Павел раздраженно сплюнул. – Просто ухватись руками за ту же скобу, а потом – за край крыши. А я уж тут тебя придержу, не сомневайся.
– Х-хорошо…
Марко перекрестился и вновь дотронулся до медальона:
– О, Святая Дева…
Босые ноги подростка замаячили почти напротив лаза…
– Отлично! – приготовился Ремезов. – Ну давай теперь, отпускай руки… Выход товарища Леонова в открытый космос… Оп-ля!
Скользнула вниз быстрая тень…
Все же Павел едва успел ухватить Марко за тунику, точнее – за модную короткую курточку – жазеран – опыта не было. Однако ухватил крепко, правда, вот ткань не выдержала, затрещала, но боярин уже успел втащить своего сотоварища в лаз. Толмач едва успел глазами моргнуть:
– О, Святая Дева…
– Здрасьте-пожалуйста! – обиделся Ремезов. – Я ему тут мягкую посадку обеспечиваю, а он Святую Деву молит! Ла-адно, пошли, осмотримся – где тут мы вообще есть-то?

Свет проникал в амбар лишь через лаз, видно было плохо – длинные полки вдоль стен, тюки… Павел вспорол один мечом, пощупал:
– Шелк! Нет, точно шелк, мать честная!
– А тут вот – сукно. И рядом – венецианский бархат.
– Дно золотое, – негромко присвистнул Ремезов. – Теперь понятно, почему лаз тут пробили. Наверняка по ночам подходили внизу на лодке… хотя – думаю, можно и днем, место тут глухое.
– Да, так вполне могло быть, – Марко согласно кивнул, машинально поглаживая торчащий из распоротого мешка гладкий кусочек шелка – целое состояние, ради которого стоило рискнуть многим.
– Наверняка помногу не воруют, берут по чуть-чуть, – тщательно осматривая помещение, продолжал развивать тему боярин. – Шелковая ленточка – на подол рубахи пришить – это ж сколько стоит?
– Много!
– Вот и я так думаю…
Павел вдруг замолк, подняв глаза к потолку – по крыше явно кто-то бегал. А вот послышались голоса… крики…
– Ага, забрались уже. Ну, ищите, ищите…
– Как-то нелепо все вышло, – подойдя ближе к Ремезову, шепотом промолвил толмач. – Побег этот… А они за нами погнались – ну, надо же!
– Моли Бога, что это рыбаки, а не стражники, – на всякий случай прикрыв лаз выбитою доскою, тихонько засмеялся боярин. – Эти рано или поздно уйдут, я так полагаю.
– Уйдут, – Марко согласно кивнул, глаза его блестели в темноте, словно у объевшегося сметаной кота…
…это просто Ремезов неплотно поставил доску.
Павел тут же поправил, так, что в амбаре наступила полная темнота, и слышны были лишь приглушенные голоса рыбаков снаружи. Вот снова кто-то протопал по крыше. Спрыгнул. Что-то сказал.
– Похоже, ушли, – немного выждав, предположил юноша.
– Похоже.
Боярин осторожно отодвинул доску и прислушался – и в самом деле, все было тихо, лишь под обрывом, над морем, кричали чайки. Жалобно так кричали, будто жаловались – кау, кау…
– А большой амбарец-то! – Павел снова окинул взглядом склад. – И добра тут – немерено. А крадут его, судя по тем вон вскрытым тюкам, что в углу – именно что по чуть-чуть. Понемногу, не торопясь особо.
– Это ты к тому, синьор Паоло, что нам здесь бог весть сколько сидеть, дождаться, покуда хоть кто-нибудь сюда придет да амбар откроет?
Боярин взглянул на своего спутника с одобрением:
– Молодец! Соображаешь.
– Еще бы сообразить, как нам теперь отсюда выбраться. Я вот думаю – а мы сами-то себя в ловушку не загнали?
Признаться, Павел сейчас подумал о том же, правда, вслух ничего такого не сказал, а лишь громко хмыкнул: пусть толмач видит и знает – с таким бывалым и знающим человеком, как заболотский барон, любая передряга – детский лепет.
– Давай-ка, Марко во-он под теми полками пошарь, мне-то не пролезть, а ты худой – сможешь. Курточку-то свою скинь… и рубаху.
– Лезть под полки? – удивился юноша. – Но зачем?
– Поищешь там.
– Но что?
– Не знаю еще. Да лезь уже, не прекословь, время дорого!
Отдав боярину цепочку с медальоном, Марко послушно скинул одежку и ящерицей нырнул под полку… заполз – поместился… чихнул.
– Будь здоров! Ну, что там?
– Да ничего. Пыль одна да паутина.
– А ты лучше пошарь, повнимательней, по самым укромным уголкам.
– Да кому там что прятать-то?
Ремезов неожиданно улыбнулся:
– Думаю – есть кому. А главное – что… Ну? Чего вылез-то?
– Нету там ничего. Все уже обшарил.
– Тогда под соседнюю полку лезть… да тут их много.
– О, Святая заступница Дева!
Молитвенно сложив руки, юноша бросил на Ремезова вовсе не горящий энтузиазмом и добротою взгляд, даже вроде бы собрался что-то сказать… но раздумал, видать, было во всем облике боярина нечто такое, напрочь отбивавшее любое желание спорить. К тому же было очень похоже, что синьор Паоло знал что-то такое, о чем пока не догадывался Марко… Но ведь мог бы тогда и сказать!
– Так мы что ищем-то?
– Сказал же – точно не знаю. Лезь под ту полку!
– Но, если…
Махнув рукою, парнишка снова забрался под полку и опять расчихался, закашлялся… а потом вдруг замычал что-то радостное, выбрался, заулыбался, протягивая Павлу веревочный сверток – крепкую, с надежными крючьями, лестницу, из тех, что используют на кораблях.
Ремезов радостно ухмыльнулся:
– Ну, вот примерно такой такелаж я и ожидал увидеть.
– Похоже, длинная – до самой воды хватит.
– Еще б не хватило, воришки-то тут – запасливые. Мешочек во-он тот прихвати.
– Зачем нам шелк? – хлопнул ресницами Марко. – Самим бы выбраться.
– А по морю-то плыть ты в одежке собираешься? А меч, башмаки?
– Башмаки? – парнишка вдруг хохотнул. – Так я свои выкинул… там еще, с крыши.
– Ну, ты выкинул – твои и проблемы, ходи теперь босиком. А у некоторых еще осталось имущество. Давай, помоги с мешком.
– А шелк куда?
– А шелк – к черту! Возиться с ним когда?
Примерно через пару минут беглецы, один за другим, спустились по лестнице к самому морю.
– Ой, Святая Дева! Вода-то какая холодная!
– Не видал ты, парень, холодной воды.
Для Павла действительно – только приятно было. Пока плыл, вспомнилось даже, как приехали как-то сюда… или примерно сюда – в Остия-Лидо, приехали вместе с Полиной, пообедали в каком-то прибрежном кабачке – «ристоранте» – потом долго искали бесплатный пляж, нашли, тут же и переоделись – без всяких кабинок, да их там и не было. Полина еще совсем не по-прокурорски смеялась – «а пофиг, кто нас тут знает?». Купались… Павел с Полиной, да еще двое румын. Местные на пляже сидели, загорали да пальцами у виска крутили – температура воды двадцать градусов, ну, кто ж в такую холодрыгу купается? Одни русские только, да еще вот – румыны.
Плыть оказалось не так уж и долго – всего-то свернули за мыс, а там уж – и серый песочек, да и дно – вода-то прозрачная – вон оно, под ногами. Павел встал на мели, обернулся – вот и Марко, ишь, зубами колотит, дрыгает.
– Замерз, что ли?
– О! Если б не Святая Дева, тут бы нам от холода и остаться.
– Понятно все с тобой. Давай на берег, живо. Медальон свой не потерял… а, вижу, цел.
– Как можно?
Лестница и взломанный через стену амбар остались позади, за мысом, уже и не видать отсюда. Однако Ремезов хорошо себе представлял, как треплет лестницу ветер… впрочем, не лестницу – трап, если по-морскому. Вот уж не повезет ворюгам, коли хозяева на склад раньше их нагрянут. Заметят ведь, не трап, так дыру, заругаются грубой нецензурной бранью, засаду устроят, если ума хватит. Ремезов бы обязательно устроил, потому как «тебя посодют, а ты не воруй!». Не воруй, собака.
Так оно все и было – металась ветром мокрая от морских брызг лестница, чернел в стене амбара провал, не умолкая, кричали чайки.
– Ты что так дышишь-то? – натянув одежку, повернулся к толмачу Павел. – Устал?
– Устал, – со вздохом признался Марко. – Ладанку выронил, пришлось нырять, доставать. Все ж таки – волос Святой Девы!

Глава 14
Волос Святой Девы

Осень 1243 г. Тирренское море 

Павел и Марко отыскали своих у причала, совсем недалеко от злополучной траттории, к которую беглецы благоразумно обошли стороной. Дружинники выглядели сытыми и довольными – подхарчились, поджарив на углях купленную у рыбаков треску, и теперь терпеливо дожидались боярина.
Ремезов, подходя, улыбнулся – молодцы, вот уж поистине достойные и верные люди. Кто из них соглядатай? Наверное, все, кроме, разве что Архипова Вола да Убоя – те уж больно тупы.
– Собираемся, – присаживаясь к догоравшему костерку, приказал Павел. – Мне надо срочно попасть на одно судно… только подобраться к нему не с причала – нечего дразнить гусей.
Осип и лопоухий Кондратий Жердь переглянулись, видать, им очень хотелось узнать, о каких именно «гусях» идет речь? Хотелось, да – но не спросили, не посмели, все ж таки Павел Петров сын Ремезов – боярин, а они кто?
– Лодка, – подумав, предложил Марко. – Нам нужна лодка.
Ремезов согласно кивнул, глядя на кричащих, вьющихся над бирюзовыми волнами, чаек:
– Все правильно. Мы с тобой в ней и поплывем, остальные… – молодой человек задумчиво прищурил глаза. – Остальные… остальные пойдут сейчас в гавань… Осип, Кондратий! Здесь, в гавани, стоит двухмачтовый неф «Святая Инесса». Сможете договориться со шкипером?
– Обижаешь, боярин! – обиженно переглянулись парни.
– Ну, так что стоите? Вперед! А мы пока наймем лодку.

«Санта Инес» – «Святая Инесса» – оказалось вместительным и вместе с тем весьма изящным судном вполне добротной постройки, по крайней мере, так казалось с виду. Полуголая команда под руководством боцмана – разбитного малого с плешью и черной квадратной бородкою – деловито драила палубу. Кто-то из матросов что-то подкрашивал, вахтенный, свесившись через борт, лениво переругивался с местными рыбаками, их убогий челнок нагло приткнулся рядом с нефом, там же, куда ткнулась носом нанятая Ремезовым лодка.
– Эй, господин! – выскочив на причал, громко закричал Марко. – Как бы нам поговорить со шкипером?
– Хотите с нами на Сицилию, синьоры? – обернувшись, боцман понятливо кивнул и осклабился. – Только предупреждаю, по пути мы еще заходим в Неаполь… да-да, к гибеллинам! Торговля – уж такое дело, сами понимаете – фрахт.
– Нам все равно, все равно, – набожно перекрестясь, Марко, а следом за ним и Павел, подошли к перекинутым с борта мосткам, узеньким и хлипким.
– Так что со шкипером? – ступив на палубу судна, заболотский боярин взял инициативу в свои руки. – Нам как раз до Сицилии и надо. Не сомневайтесь, заплатим сполна.
– Что за шум? – скрипнув полудверью-полулюком, выбрался из кормовой надстройки угрюмый мужчина лет сорока, смуглолицый, худой, одетый с претензией на дворянский шик – в узкие штаны-чулки и короткую рыцарскую куртку – котту.
Боцман тотчас же повернулся к нему и, растянув губы в подобострастной улыбке, произнес какую-то фразу на совершенно дикой тарабарщине, не имеющей с римским диалектом ничего общего, в которой Ремезов тем не менее все же признал искаженную латынь. Наверное, так говорили в Генуе.
– Я – Джанфранко Лимари, шкипер этого судна, – покивав боцману, смуглолицый перешел на более-менее понятный язык. – Хотите добраться до Сицилии, господа?
– О, да, да, очень бы хотелось, – тут же заверил Ремезов.
– Ну, если у вас есть дукаты…
– Разве мы похожи на нищих, благочестивый синьор?
– Вы-то не похожи, но вот эти, с рожами козопасов…
Шкипер показал рукой на причал, где у самых мостков уже толпились ремезовские дружиннички, выглядевшие, надо сказать, весьма подозрительной бандой. Именно что козопасы. Забавно коверкая слова, Осип и Кондратий Жердь наперебой пытались втолковать что-то боцману, а тот в ответ лишь пожимал плечами да ухмылялся, кивая на шкипера.
– Думаю, едва ли у этих бродяг есть деньги, – синьор Лимари задумчиво почесал бородку. – А за отработки я их не возьму – у меня и своим бездельникам делать нечего.
В этот момент, словно бы в ответ на его мысли, Убой высыпал на ладонь горсть серебрях, при виде которых губы шкипера изогнулись в благосклонной улыбке… потому как и Павел с Марко просто так уже не стояли: в потные руки шкипера перекочевала целая дюжина монет.
– Прикажу разбить для вас шатер на корме, – убирая деньги, довольно процедил синьор Джанфранко Лимари. – А этих оборванцев… Эй, Сольдино! Давай их на палубу… да! Деньги пусть несут мне и тотчас же.
– Слушаюсь, господин шкипер, – изогнувшись в поклоне, боцман махнул «козопасам» рукой. – Давай на палубу, парни. Так и быть, поднимайтесь, да смотрите не напачкайте тут, видите – моют.
Кроме Ремезова с Марко и дружинников, палуба «Святой Инессы» очень быстро заполнилась самым разным народом – паломниками, мелкими торгоцами-коробейниками, странствующими студентами и целой артелью каменщиков, надумавших податься на заработки в Неаполь.
Корабль, несмотря на всю свою кажущуюся солидность, вовсе не оказался резиновым, и шкиперу с боцманом едва удалось всех разместить. Наверное, нашлись бы и еще желающие, да вот только судно вскоре снялось с якоря и, распустив паруса, вырвались в лазурный простор моря.
Белели паруса, кричали над мачтами чайки, по левому борту тянулась узкая полоска берега – темный вулканический песок пляжей, густая зелень растительности и – чуть позади – дымчатые фиолетово-синие горы.
Шкипер Джанфранко Лимари важно и неторопливо ворочал румпелем, огибая попадавшиеся по пути островки и скалы, короткая котта его, неподражаемо василькового цвета, сливалась с глубокой лазурью волн. Еще б трубку в зубы – и настоящий морской волк.
Улучив удобный момент, Ремезов подошел к шкиперу и как бы невзначай справился о пище.
– Ужин будет вечером, господин, – ухмыльнулся синьор Лимари. – После молитвы. Вы ведь чужеземец, не так ли?
В прищуренных глазах моряка скользнуло тщательно скрываемое любопытство.
– Да, – Павел согласно кивнул. – Я – бедный рыцарь из Швабии.
– Из Швабии, вот как? Хотите заказать что-то особенное? Предупреждаю, это будет оплачиваться отдельно. Правда, наш боцман не такой уж хороший повар…
– Надеюсь, он умеет готовить бычьи хвосты?
– Что?
На крепких руках шкипера напряглись жилы, а взгляд стал таким… не дай бог встретиться на узкой дорожке с человеком с таким взглядом!
Ремезов невозмутимо повел плечом:
– Один человек, слуга из местной траттории «Три пьяных молодца»… или «Трое пьяных молодчиков»… поведал мне, что на судне «Санта Инес» очень хорошо готовят кода алло ваччинаро.
– Тсс!!! – синьор Джанфранко Лимари прищурился, подозрительно скользнув глазами по переполненной пассажирами палубе и, резко понизив голос, сказал: – Поговорим чуть позже, вечером. Приходите ко мне в каюту, сыграем в кости, выпьем вина. Всегда приятно провести время с достойнейшим человеком.

Вина заболотский боярин и шкипер нефа «Святая Инесса» выпили немало – три кувшина, однако ж не опьянели, не такое уж и хмельное оказалось вино. Павла пьянило иное – открывшаяся, наконец, возможность встретиться с бароном ди Тиволи, а через него – с императором.
– Завтра к полудню я высажу вас и вашего слугу на побережье, близ одного замка, – неспешно бросая кости, инструктировал Ремезова моряк. – Это именно тот замок, который вам нужен, мой любезнейший друг, несмотря на то, что герб на его воротах вовсе не золотая чаша. Подойдете к воротам, назовете мое имя, справитесь – ха-ха – о бычьих хвостах. Впрочем, там вам уже беспокоиться не о чем, проклятые гвельфы вряд ли сунутся к замку.
– А далеко ли сей замок от Неаполя?
– Два дня пути. Но вам не надо в Неаполь. Тот, кто вам нужен – в замке, и пробудет там еще долго, быть может – до самой зимы.
Благодарно кивнув, Павел раскрутил в стаканчике кости – пришла его очередь метать – рассеянно кинул… проиграл вторую монету, но не расстроился, все мысли были заняты совершенно другим. «Тот, кто нужен…» Барон Джованни ди Тиволи, рыцарь Золотой Чаши. Он-то как раз и не очень нужен, куда нужнее – другой. Не барон – император! Ну, дай боже, все сладится, ведь столица Фридриха Штауфена Неаполь не так далеко. Правда, где сейчас Фридрих – не знает никто. Никто, кроме, пожалуй, барона. Единственный след, единственная ниточка. Дай-то Бог!
Ночью Павел послал Марко к дружинникам, велев передать, чтоб сошли на берег сразу же после замка, как только судно еще раз причалит к берегу. Именно так – после замка – дабы не вызывать подозрений ни у кого. Ни у явного гибеллина шкипера, ни у тайных гвельфов, шпионов, вполне возможно, таящихся сейчас среди пассажиров.

Ах, как улыбалась Полина! Какой радостью светились ее жемчужно серые, с поволокой, глаза, как трепетали ресницы – густые, иссиня-черные, такие же, как и волосы, растрепавшиеся от порывов ветра. Они с Павлом сидели в маленьком кафе, на побережье Нормандии, в маленьком городке Сент-Обэн, пили бордо и ели мороженое под названием «Нормандская дыра». «Пломбир с кальвадосом», как вскользь заметил Павел… Именно Павел, не Марсель, и напротив него, за столиком, сидела Полина, а не Полетт, Ремезов ощущал это в точности…
– Как мило! – Полина протянула руку, нежную и теплую, улыбнулась.
Над матерчатой маркизой кафе кружили чайки, дул резкий ветер, приносящий не то чтобы свежесть, а даже и холод.
На песчаном пляже, по кромке прибоя, катались на досках мальчишки. Вот один упал, бухнулся в воду, подняв тучу брызг.
– Забавно, – рассмеялась Полина. – И как им только не холодно?
– Наверное, вода теплая.
– Так давай проверим! – глаза девушки сверкнули азартом. – Искупаемся! Слабо?
– И это следователь говорит? И не простой – а старший?
– Ну, пошли, а? Давай, давай, доедай свою бурду и поднимайся. Ну? Что же вы сидите, уважаемый господин Ремезов?

– Господин!
Павел резко открыл глаза, проснулся от шепота Марко.
– Что такое?
– Наши узнали, что до Неаполя корабль к берегу не подойдет. А оттуда – далеко возвращаться, они так думают.
– И что?
– Они уйдут сейчас. Ведь ты, господин барон, сказал, что замок – завтра к полудню…
– Пусть так, – Ремезов решительно тряхнул головой. – Передай – коль решили, пусть уходят сейчас.
– Понял.
Юноша выскользнул из шатра на палубу, залитую призрачным светом луны. «Санта Инес» стояла на якоре невдалеке от берега, от песчаной косы, до которой оставалось всего-то метров двадцать.
Что-то скрипнуло. Плеснула волна. Послышались чьи-то шаги и шорох – вернулся Марко.
– Передал… Наши уже подпоили вахтенного.
– Молодцы.
– Думаю, шкипер даже и не заметит – они ж заплатили вперед.
Снова плеск… Чей-то говор.
Павел выглянул из шатра, бросив взгляд в сторону темнеющего берега… Чья-то темная тень неслышно скользнула с борта… за ней – еще…
– Уходят, – тихо усмехнулся боярин. – Что ж, а мы, пожалуй, поспим.

Замок, казалось, стоял прямо в воде, куском сверкающе-черного базальта вырастая из бирюзовых волн. Впечатление оказалось обманчивым: простившись со шкипером и помахав вслед уходящей к нефу шлюпке руками, Павел и Марко добирались до замка едва ли не час, огибая пологой дугой глубоко врезавшийся в сушу мелководный залив, на другом берегу которого и располагалась крепость.
Ветер трепал красно-желтый флаг на донжоне, мощные башни закрывали небо, через глубокий ров был перекинут мостик, по которому путники и прошли, явно уже давно замеченные охраной.
Ремезов шагал первым, независимо и гордо, за ним, как и положено оруженосцу, изобразив на лице почтительную гримасу, послушно шел толмач. Конечно, если по уму, то от Марко следовало бы давно избавиться… отправить с остальными, однако… Однако и этот тоже могло бы вызвать подозрение – что за рыцарь без оруженосца-слуги? Один, что ли, сам по себе, странствует? А кто ж ему прислуживает тогда? Сам одевается, сам умывается, сам себе стряпает в случае нужды? И какой тогда это рыцарь?
– Кто вы, господа, и откуда следуете? – склонился из надвратной башни воин в блестящей на солнце кольчуге и округлом, без забрала, шлеме, какие обычно носили простолюдины на службе в ополчении или у какого-нибудь владетельного синьора.
– Я – барон Павел Ремезов, из Русии! – понимая, что уже не надо скрываться, боярин горделиво выпятил грудь. – А это – мой оруженосец, тоже из очень славного рода.
Воин на башне с сожалением покачал головой:
– Боюсь, мы не сможем оказать вам приют, славный рыцарь из Русии. Наш господин совсем не принимает гостей.
– Вот как? Не принимает? – запрокинув голову, Павел прищурил глаза от солнца. – А ты ему все ж таки о нас сообщи. О том, что мы только что сошли с борта славного корабля «Святая Инесса». И еще передай, мы не просто хотим найти здесь приют, но и пищу – кода алло ваччинаро – бычьи хвосты, жаренные на свином сале.
– Хвосты? Я не совсем понимаю, господа…
– А тебе и не нужно понимать, уважаемый. Ты просто передай без ошибок.

Славный смоленский барон и его оруженосец «из очень славного рода» простояли у ворот замка еще с полчаса, прежде чем, наконец, были допущены внутрь.
Встретивший их мажордом – высокий, с широченными плечами, громила в длинной тунике из дорогой узорчатой ткани, какими так славился ныне уже давно захваченный крестоносцами Константинополь – провел гостей узкими переходами и дальше, по лестнице, вверх, к главной башне – донжону.
Темень. Сырость. Узкие бойницы-окна. Пылающие факела и влажный камень стен. Узкая кривая лестница с высокими, едва не споткнуться, ступенями.
Когда поднялись на второй этаж, в небольшую округлую залу, стало заметно уютней и суше – на стенах появились ковры (дань крестоносно-восточной моде), факела заменили свечи, да и солнышко все чаще заглядывало в оконца, пусть такие же узкие, но ставшие заметно выше и украсившиеся великолепными золотисто-сине-зелеными витражами, от авторства которых, верно, не отказался бы и Матисс.
– Ожидайте здесь, господа.
Кивнув на широкий, явно восточного типа, диван, плечистый мажордом, осторожно постучав, скрылся за массивной дверью… и почти сразу вышел, поклоняясь Ремезову:
– Господин ждет вас. Прошу! Только вы один, синьор барон.
Павел на ходу обернулся:
– Марко, посиди здесь, на диванчике. Можешь даже поспать.
Вот и сладилось! Да еще так удачно – без чужих глаз-ушей. Марко, конечно, хороший парень, но явно ведь настучит князю… или кому-нибудь еще. Если услышит не то, что нужно бы.
– Рад видеть вас, господин барон, – войдя, Павел вежливо кивнул, увидев перед собой сидящего в высоком кресле человека, в котором, хоть и с трудом, но признал грозного рыцаря Золотой Чаши.
Смуглое породистое лицо, обрамленное небольшой черной бородкою, тонкий, с аристократической горбинкою нос, взгляд неистово-черных глаз пронзительный, недобрый, колючий… Интересно, барон на всех так смотрит?
– Я – смоленский барон Павел Ремезов, явился сюда вовсе не за тем, чтобы просить у вас приюта, – решив не откладывать важное дело в долгий ящик, с места в карьер начал молодой человек. – И вообще, уважаемый синьор Джованни, вы лично мне не очень даже нужны.
– А кто же вам нужен?! – явно удивился барон. – Зачем же вы тогда сюда явились, да не просто так, а от верных людей и с тайным словом?
– Вы позволите?
Ремезов быстро снял пояс, вытащив оттуда золотую пайцзу, а затем снял с пальца перстень с печатью смоленского князя:
– Вот мои грамоты. Я – посланец великого монгольского хана и герцога смоленского к императору Фридриху Штауфену! Именно он мне и нужен, и с вашей помощью, господин барон, я надеюсь как можно скорее встретиться с ним, дабы от лица моего сюзерена предложить союз.
– Император? – разглядывая перстень и пайцзу, недоверчиво усмехнулся рыцарь Золотой Чаши. – Вам нужен император? Что же вы раньше меня об этом не попросили? Там, на горной дороге, помните?
Вот так память! Правда, у средневековых людей у всех была такая – особенно на лица. А чего им? Никакого телевидения еще нет, отуплять население некому…
– Тогда я еще не знал, кто вы, барон, – честно ответил Ремезов. – К тому же я был в окружении своих людей, которым не во всем доверяю.
– Даже так?
– А вы живете иначе?
Барон неожиданно расхохотался, и от этого смеха его вдруг повеяло таким холодом, такой жутью, что Павлу на некоторое время стало не по себе. Впрочем, боярин быстро справился со своей слабостью и тоже засмеялся в ответ:
– Вы хотите сказать, что не доверяете мне и считаете папским шпионом? Я бы на вашем месте тоже так посчитал.
– Ну вот, видите! И что же мне с вами делать? Для шпиона вы уже знаете слишком уж много, а ваш перстень и… как вы сказали? Пай-цза? Это все легко подделать… ни печать, ни эта золотая дощечка мне ничего не говорят.
– Вам – да, но ваш сюзерен, возможно, посчитает иначе. Сообщите ему обо мне, это единственное, о чем я вас попрошу. Быть может, император захочет-таки со мною встретиться, я же, со своей стороны, готов ждать этого сколько угодно, пусть даже в темнице. Вот мой меч – возьмите.
– Оставьте, барон!
Выйдя из-за стола, Джованни ли Тиволи нервно прошелся по зале, время от времени искоса поглядывая на гостя… или – соглядатая, шпиона, подосланного людьми папы римского, чтобы убить своего давнего и заклятого врага? Кто мешал барону так думать?
Чуть прикрыв веки, чтобы не выдать случайным взглядом своего волнения, Ремезов пристально следил за бароном, соображая, в самом ли деле нужно соглашаться на темницу? Или все же лучше повременить, в случае осложнений ударив собеседника по затылку чем-нибудь тяжелым. Несильно, так, слегка оглушить, и…
Вдруг что-то изменилось. То ли ветер дунул в оконце, то ли где-то распахнули дверь – висевший на дальней стене ковер с вытканным единорогом ощутимо дернулся, словно бы изображенному на нем мифическому зверю вдруг захотелось спуститься со стены вниз, выйти из замка на вольные луга – попастись, пощипать травки… Хотя кто его знает, чем питаются единороги? Может, и не травой вовсе, а юными и красивыми девственницами!
Джованни ди Тиволи, вздрогнув, подошел ближе к ковру – его позвал зверь? Этот самый единорог?
И снова потянуло сквозняком, и под рогом вытканного существа неожиданно распахнулась потайная дверца, сквозь которую в залу вошел высокий и сильный мужчина лет пятидесяти, в длинном, ниспадающем почти до самого пола, зеленом плаще, затканном золотистым орнаментом из тех, что приняты на арабском востоке. Тронутые благородной сединой локоны, аккуратно подстриженная бородка, проницательный и умный взгляд слегка прищуренных глаз. Небрежно привешенный к поясу кинжал с усыпанной драгоценностями рукоятью, унизанные многочисленными перстнями пальцы, золоченые шпоры на башмаках – все это выдавало в незнакомце человека отнюдь не простого, более того – повелителя.
– Господи, – поспешно отвесив поклон, прошептал про себя Ремезов. – Так ведь это же…
– Ты хотел говорить с императором, барон из Русии? – прозвучал низкий и звучный голос. – Так говори!
Барон ди Тиволи поспешно подставил повелителю кресло и, протянув перстень и пайцзу, что-то тихо сказал.
– Да-да, я знаю, – Фридрих Штауфен внимательно осмотрел золотую пластинку – знак власти и милости монгольского хана. – Видел уже такие. А вот это кольцо… Князь смоленский Все-во-лод… Бог мой, какое трудное имя! Так русские князья хотят со мною дружить? Интересно, против кого, неужель – против папы?
– Пока – только против монголов, ваше величество, – снова поклонился посланник. – Кстати, верные союзники папы – рыцари ордена Святой Марии Тевтонской.
– Ну да, да, – крутя в руках пайцзу, рассеянно отозвался император. – Орден – мой вассал… Но и папа считает их своими. Ах, все это так далеко, далеко… Ливония, Польша, Русия – край света, где нет даже светлого дня, а по озерам и рекам ходят как посуху. Вы мне расскажете о своей стране, барон! Сегодня же. Я приглашаю вас на обед, вас и оруженосца… надеюсь, он из благородной семьи?
– Из самой что ни на есть благородной.
– А о предложенном вашим сюзереном союзе я подумаю, – встав, Фридрих неожиданно улыбнулся. – Друзей и верных союзников никогда не бывает много, как бы далеки они ни были. Пока же отдыхайте, мой друг, и ждите обеда. Думаю, там вам будет нескучно.
Император вышел, точно так же, через потайную дверь, и два барона – смоленский и тивольский – проводили его глубокими поклонами.
– Вам повезло, – повернувшись к Павлу, негромко промолвил рыцарь Золотой Чаши. – И ваша миссия, похоже, завершилась весьма успешно… в отличие от нашей с императором. Сейчас вас проводят в покои и… жду вас за обедом, барон!

Все тот же мажордом с широкими плечами – звали его Фернан – провел гостей (теперь уж точно – гостей!) узкими переходами замка в предоставленные по высочайшему указанию покои, располагавшиеся за внутренним двориком, усаженным апельсиновыми деревьями, магнолиями и рододендронами. Изящные, украшенные ажурным плетением беседки, ручейки, небольшой круглый бассейн, выложенный разноцветным камнем, тенистые аркады выходивших во дворик зданий, все это явно свидетельствовало об арабском происхождении сада… Ага! Вот где-то вдалеке прошли какие-то смуглолицые люди в чалмах… точнее сказать в тюрбанах. Не зря, не зря поговаривали о том, что император, вернувшись после крестового похода, благоволил к мусульманам. Впрочем, не ко всем и не всегда, хотя веротерпимостью отличался точно… когда это было ему нужно, ну, а когда не нужно – мог любого еретиком объявить.
– Хозяин этого замка, видно знается с дьяволом, – прошептав, идущий позади Марко перекрестился и потрогал висящий на груди медальон с волосом Святой Девы. – Помоги нам Господь и Святая Мария.

Павел провалился в сон, едва только прилег на ложе. Просто так прилег, не раздеваясь – вовсе не спать, отдохнуть только. И вот на тебе – вроде бы вот сейчас Ремезов о чем-то говорил Марко, а парень что-то спрашивал, а потом вдруг – очень быстро – исчез, словно бы растворился в воздухе вместе со стенами и шелковым, жутко дорогим балдахином. А вместо них возникло…
Вместо них возникло кафе, ресторан даже, или, как их называют в Италии – «ристоранте». Вдвоем с Полиной они сидели за столиком в ожидании заказа… Павел забыл, как называлось заведение, но помнил, что располагалось оно в римском квартале EUR, недалеко от метро «Паласпорт», куда они с Полиной забрели просто так, утомленные толпами туристов в историческом центре.
Официант в черном смокинге принес пиво, вкусное и холодное. Ах, что это был за тип! Лет сорока, коренастый, с хитрым смуглым лицом и жестким взглядом прожженного мафиози. Черные усы его чуть завивались кверху, во рту не хватало пары зубов – видать, потерял в кабацкой драке. Уверенная, вразвалку, походка, широкие – граблями – ладони – в золотых перстнях… быть может, это был сам хозяин ресторанчика? Очень, очень не похожий на истинного официанта, пусть бы жулика и выжигу, но…. Но этот, этот был явно криминальный тип с темным и загадочным прошлым.
Что-то промелькнуло за окном – автомобиль. Маленький зеленый «Фольксваген-Жук». За рулем сидела Полетт, рядом – Марсель, то есть – Павел…
Они мчались по скоростному шоссе из Бретани, из Ренна, Полетт что-то рассказывала, все время хохотала, а незадолго до поворота на Сен-Ло вдруг урезко ударила по тормозам, заставив возмущенно сигналить несшийся позади грузовик.
– Давай заедем в Вилледье, милый? Там продают такие медальоны, как у Мари-Эжени, я тебе рассказывала, помнишь?
Конечно же, Павел… Марсель… помнил, вот только заезжать никуда не хотелось, хотелось скорее домой, в Париж, и этот Вилледье со своим скобяным производством и лавками сейчас вовсе не вызывал у молодого человека никакого энтузиазма. В отличие от Полетт.
– Ой! Вот и лавки! – едва разминувшись на узенькой улочке со встречным «Ситроеном Две Лошади», радостно воскликнула девушка.
Скрипнули тормоза…
– Ой, какие часики! Славненькие ведь, да, Марсель? Ну, что ты молчишь все время? Давай вот эти купим – в виде «Фольксвагена»… и еще – вот эту медную сковородку, такую, как у Мари-Эжен, и – вон ту…
– Милая, ты же медальон хотела!
– Да-да, и медальон! Во-он тот… Нет! Вот этот! Месье, покажите, пожалуйста. А зеркало у вас есть? Ах, вижу – вот оно. Ну, как, Марсель, мне идет?
– Очень идет!
Ага, идет, как же! Обычная аляповатая медяшка, которая совсем скоро позеленеет. Ладно, черт с ней! Уехать бы поскорее из этой дыры.
– Ну, так берем?
– Да-да… Ах, какой красивенький медальон, верно?
Медальон как медальон…
– Гляди, он еще и открывается, туда даже можно что-нибудь положить…
Ну, конечно – таблетки от головной боли. Или – лучше – противозачаточные пилюли.
Выйдя из лавки, молодой человек галантно распахнул дверцу машины…
…колхозного грузовика ГАЗ-57 со светло-бежевой кабиной и недавно выкрашенным в темно-зеленый цвет кузовом.
– Товарищ шофер, а можно одна девушка с вами в кабине поедет? А то ее в кузове укачивает.
Не дождавшись ответа, беседовавший с водителем паренек в пиджачке и светлой сорочке сразу же обернулся, позвал:
– Эй, Полинка, давай сюда.
Шофер – усатый дядька в летах, в кирзовых сапогах и промасленном – совсем не по погоде – ватнике, устало махнул рукой:
– А чего ж? Пущай залезает! Только грязновато тут у меня, да и жарко – окошко открывать не буду, уж извиняйте, вчера на рыбалке простыл.
– Вадик, да не нужна мне никакая машина, я и пешком дойду! Или во-он, с Валей-почтальоншей на велосипеде. А ту уж давай, дождись ребят, и… Ладно?
Полина – красивая темноволосая девушка лет шестнадцати, в синем крепдешиновом платье в белый горошек, и жемчужными, как весеннее грозовое небо, глазами – рассмеявшись, отошла в сторону, крикнула:
– Эй, Валя!
– Да как же ты с ней доедешь-то? – поправив на лацкане пиджачка комсомольский значок, деловито возмутился Вадик. – Вон, у нее сумища-то! Видать, почты сегодня много. Салют, Валя! Какие-нибудь новости в районе есть?
– И вам здравствуйте.
Почтальонша Валентина – высокая, лет двадцати, девушка с несколько угрюмым лицом и затянутыми в тугой узелок волосами, слезла с велосипеда и поправила сумку:
– Новости, говорите? Ой, такая новость есть, такая новость… правда – нехорошая!
– А что случилось-то? Опять проклятые капиталисты какую-нибудь бучу затеяли?
– Да нет, не капиталисты, наши.
– Наши затеяли? Да ты что несешь-то, Валя?
– Да не затеяли, тьфу!
В сердцах сплюнув, почтальонша прищурила глаза и, зачем-то оглянувшись по сторонам, заговорщическим тоном поведала:
– Слыхали, в «Юном ленинце» полсмены макаронами отравилось?!
– Макаронами?! Полсмены?!
Полинка и Вадик воскликнули разом.
«Юный ленинец» – так назывался соседний пионерский лагерь, где когда-то – не так уж и давно, когда были чуть младше – отдыхали и сами ребята, и не один год отдыхали.
Надо же – и тут вдруг такое?!
– Что, правда макаронами, что ли? Не может быть!
– Ой, Вадик, да какая теперь разница – макаронами, не макаронами… Отравились же! Валь, а это точно?
– Точней не бывает. «Скорая» приезжала, врачи.
– А милиция?
– А зачем милиция?
– Как это зачем? А проверить? Вдруг – вредительство? В компот чего-нибудь сыпанули и…
– Тогда уж не в компот, а в макароны.
– Говорят, по району – не первый случай! В «Железнодорожнике» в начале месяца тоже отравление было. А потом – в «Красном рупоре».
– Вот я и говорю – вредительство! Что, скажете – нет?
– Милиция разберется.
– Вот-вот!
Новость об отравлении пионеров сильно взволновала и остальных, только что подошедших с поля ребят, старшеклассников из комсомольского трудового отряда, вот уже вторую неделю помогавших местному колхозу «Путь Ильича» на прополке кукурузы. Сразу посыпались разные версии, от «вредительства» до «преступной халатности», последнее, кстати, было куда вернее, с чем, чуть погодя, согласилось большинство, лишь только Вадик упрямо отстаивал свою версию, хоть и понимал уже, что выглядит глупо. Просто не хотелось вот так просто – тем более при Полинке – отказываться от своих слов. А между прочим – зря! Девушка уже начинала посматривать на него, как на закоренелого идиота – насмешливо, чуть оттопырив нижнюю губу…

И точно так же, выпятив губу, смотрел сейчас Марко! Нет, вовсе не на спящего, вернее – только что проснувшегося – Павла, а куда-то мимо, в стену, или даже сквозь стену! Смотрел и молился:
– Господи Иисусе, Святая Дева, святая Аньез и все святые, помогите, помогите справиться с Антихристом, дайте мне силы и волю одержать победу, поддержите, ибо я нуждаюсь в вашей поддержке… Аминь!
– А ты, я смотрю, спать не захотел, парень?
– О, нет, господин барон!
Вздрогнув, юноша обернулся, взглянув на Ремезова с таким видом, будто Павел застал его не за молитвою, а, скажем, за занятием скотоложеством или за еще каким-нибудь извращением, настолько позорным, что и не описать. В непонятного цвета, с каким-то зеленоватым отливом, глазах паренька застыл ужас.
Интересно, чего он так испугался? Или – кого? Наверное, все дело в Джованни ди Тиволи, рыцаре Золотой Чаши – это ведь в его племянницу был влюблен мальчишка!
Кто-то, вежливо постучав, заглянул в дверь. Павел повернул голову, увидев мажордома Фернана, широкие плечи которого едва помещались в дверной проем:
– Его величество император просит пожаловать вас к обеду, барон! Вашему оруженосцу тоже оказана милость – дозволено прислуживать вам за столом, а затем отобедать вместе с другими вассалами.
– Что ж, – подмигнув толмачу, Ремезов хлопнул в ладоши и поднялся с ложа. – Пошли пообедаем, что ли. Признаться, с утра росинки маковой во рту не было.
Молча поклонившись, Марко последовал за боярином. Опять коридоры, просторный двор… Мажордом важно шествовал впереди, указывая гостям путь. Солнце уже клонилось к вечеру – длинная тень донжона пересекала весь замок, причудливыми изломами пересекая стены, крыши и башни.
– Сюда, господа, – остановившись перед чуть приоткрытой дверью, щедро украшенной изящной – с позолотой – резьбою, мажордом оглянулся и, вежливо попросив чуть обождать, скрылся за створками для доклада.
Надо отдать ему должное, доложил Фернан быстро и, вернувшись, полностью распахнул тяжелые створки:
– Прошу. Император вот-вот будет.
Пиршественный стол, уставленный многочисленными яствами на золотых и серебряных блюдах, был накрыт в тенистом садике, прямо под открытым небом. Мажордом проводил Павла до отведенного ему места – по левую руку от барона ди Тиволи, даже изволившего улыбнуться – пусть холодно и всего лишь вежливо, но все-таки! Ремезов тоже улыбнулся в ответ, искоса поглядывая на уже собравшуюся за столом компанию, не такую ж и большую: по правую руку – рыжий, с небольшой бородкою, мужчина лет тридцати, одетый без всяких излишеств, рядом с ним – круглоголовый крепыш в длинной сиреневой мантии, за ним какие-то совсем непонятные смуглолицие люди в белых бурнусах, явно не европейцы и не христиане.
Неожиданно для Павла рыцарь Золотой Чаши взял на себя функцию метрдотеля, поочередно представив новому гостю соседей, начав с рыжего:
– Достопочтенный синьор Майкл Скотт из Англии, великий ученый, непревзойденный знаток трудов великого Авиценны, автор трудов по астрологии, физиогномике, метеорологии.
Привстав, англичанин слегка поклонился.
– Математик, доктор Леонард из Пизы, – барон улыбнулся круглолицему. – Смею сказать, настоящий гений!
– Ну-ну, не перехваливайте, любезный барон, – замахал рукой математик.
– А вы так не скромничайте, наш великий государь не приглашает к своему столу кого попало.
Приветственно качнувшие бурнусами смуглолицые люди оказались арабами из Египта, специалистами по животным и птицам, приглашенные Фридрихом, так сказать, для работы по профилю – изучению метода высиживания яиц с помощью солнца. Наверное, сия методика была довольно оригинальной и, без сомнения, интересной, но рассказать о ней подробнее барон Джованни ди Тиволи не сумел, его цветистую речь вдруг прервали трубы, под звуки которых к столу торжественно прошествовал сицилийский король и император Священной Римской империи Фридрих Штауфен! Один из образованнейших людей своего времени, ученый, рыцарь и полиглот, одержимый властью и неоднократно проклятый папами.
Фридрих был в белом легком плаще, наброшенном поверх бирюзовой туники, и в мягких, восточного типа, сапожках зеленого сафьяна. Красивое лицо императора украшала самая доброжелательная улыбка, по всему видно было, что сицилийский король – человек поистине благородный, чуждый всяческому коварству и интригам. По крайней мере, Павлу именно так и показалось… в отличие от стоявшего за его плечами Марко! Юноша побледнел и что-то шептал, до крови кусая губы…
– Антихрист… Антихрист…
Услыхав эти слова, Ремезов обернулся и показал оруженосцу кулак – смотри, парень, схватишь! Нечего тут шептать всякую хрень!
– Я только что написал вашему сюзерену письмо, любезный барон, – подняв наполненный вином кубок, Фридрих поощрительно взглянул на Павла. – В котором изложил все свои взгляды на нашу дальнейшую дружбу. Вы получите письмо вечером от моего верного слуги, сейчас же давайте есть, пить и веселиться, ибо нет ничего лучшего, нежели вкушать пищу в обществе знающих и умных гостей, а вино, сдобренное доброй беседой, становится еще крепче!
За это и выпили. То ли за дружбу, то ли за компанию, то ли за вино, оказавшееся весьма приятным… в чем, впрочем, не было ничего странного.
– Ешьте, дорогие гости, не стесняйтесь! – император радушно заботился о своих гостях, говоря то на латыни, то на греческом, а то – на каком-то непонятном языке, скорее всего – на арабском.
– Это утка в шафране с оливковым маслом, – с видом гурмана перечислял король. – А там – зажаренная на вертеле цесарка. На том серебряном блюде – карпы в соусе из белых грибов – ешьте, ешьте, их еще принесут – рядом – паштет из соловьиных язычков, жареные куропатки, дрозды с дикими ягодами… Ого! Я вижу, вы умеете пользоваться вилкой, господин смоленский барон!!! Не думал, что свет цивилизации достиг уже и ваших отдаленных краев. Еще вина? А, пожалуй! Эй, слуги! А налейте-ка… Да сходите на кухню еще… кстати, барон, оруженосца вашего там и покормят, а то ведь трудно ему сейчас, бедолаге – все едят, а он только смотрит. Ничего, любой оруженосец рано или поздно станет рыцарем, если, конечно, его до этого не убьют… Выпьем за храбрость! Верный мой Джованни! – опростав очередной кубок, Фридрих повернулся к рыцарю Золотой Чаши. – Давно хотел спросить, как поживает твоя очаровательная племянница Аньез? Что-то я ее давно не видел, как и Марцелина… Слышал, они от тебя сбежали, да? Что, красавице Аньез не понравился жених? Понимаю ее, очень понимаю – ну кому может понравиться старый мосластый тип, к тому же – глуховатый на оба уха? Но этот тип очень важен для нашей борьбы, надеюсь, ты этого не забыл, мой верный Джованни?
Барон ди Тиволи побледнел, едва удерживаясь от охватившего его гнева.
– Мои племянники вернутся ко мне в самые ближайшие дни, государь, – негромко промолвил рыцарь. – Клянусь Святой Девой! Я уже послал верных людей в Рим, и уже совсем скоро Аньез станет женой достойнейшего и верного нам человека…
– Откровенного мерзавца, меж нами говоря, – недобро хохотнул император. – Но – мерзавца весьма полезного!
– Моя племянница станет его женой… или умрет!
С Марко совсем стало плохо. Он уже не выглядел бледным, а наоборот – покраснел, от столь циничной беседы парня бросало то в жар, то в холод, щеки его стали пунцовыми, глаза блестели.
– Эй, слуги! – Фридрих прищелкнул пальцами. – Да принесите же нам, наконец, вино! То, фалернское, сделанное по древнему рецепту цезарей! О, это просто нектар.
Павел вдруг столкнулся взглядом с императором… и вздрогнул, ощутив в этих темных глазах нечто такое, чего давно уже не ощущал! Вдруг накатило такое ощущение, будто бы Фридрих Штауфен знал про Ремезова абсолютно всё! Что Павел вовсе не смоленский боярин, а ученый, старший научный сотрудник, сотворивший… Машину времени? А как же еще назвать аппарат? Нет, все же не совсем так – тут дело в мозгах, в нейронах, в…
На какое-то время Ремезов словно бы впал в прострацию, не соображая – где он и с кем? То совершенно явственно показалось – у себя в лаборатории, на чердаке, перед мерцающим экраном компьютера… Павел даже машинально стер с экрана пыль. То вдруг опять – в Риме, как в недавнем сне, в «ристоранте» с одиозным черноусым официантом-мафиози… И снова в Вилледье, в скобяной лавке, выбирающий медальон для Полетт… И «Юный ленинец», в котором пионеры макаронами отравились. Или, может, не макаронами? Да какая разница – и смех, и грех!
К чему бы все это вспомнилось? Официант, медальон, отравление…
Очнувшись, Павел отчетливо увидел подходившего к пиршественному столу Марко с большим серебряным кувшином в руках.
– О, наконец-то! А ваш оруженосец проворен, барон! Ну-ка, друзья, поставляйте кубки! Сами увидите – фалерн.
Юноша медленно подходил к столу, бледные губы его были искусаны до крови… То же еще, официант хренов!
Официант… медальон… медальон?
А где он у толмача?! Вроде бы всегда висел на шее…
Висел! А сейчас – нету!
И эти глаза… этот шепот – «Антихрист»! И вид такой, словно на верную смерть идет. На смерть…
О, дьявол!
Официант – медальон – отравление!
А ведь сон-то, выходит, в руку! Сейчас этот гаденыш… И ведь не придумать уже ничего, вон он, уже собрался налить императору!
– Ты как царственным особам вино подаешь, чучело?!
С самым возмущенным видом Ремезов взметнулся из-за стола и, подскочив к Марко, с ходу заехал ему кулаком в ухо!
Бедолага покатился в одну сторону, вылетевший из его рук кувшин – в другую.
– Горячий вы человек, барон! – громко рассмеялся Фридрих. – Вижу, вы вполне добросовестно учите оруженосца учтивости. О, этот молодой человек попал в хорошие руки, думаю, станет славным рыцарем!
– Ваше величество, вы разрешите мне немного переговорить с ним?
– Ну, конечно – это же ваш вассал, а не мой! – император развел руками, полностью предоставляя гостю инициативу в дальнейшем общении с поверженным оруженосцем. Никаких особых чувств произошедшая сцена ни у императора, ни у его гостей не вызвала – такие уж были времена. Рыцари частенько поколачивали своих слуг, а мужья – жен, не говоря уже об отношении учителей со школярами. А какое может быть ученье без страха и розог? Розга ум вострит, память возбуждает и волю злую в благо преломляет!
Легко забросив на плечо тщедушного толмача, Павел отнес его в дальний угол двора, поближе к кусточкам. Аккуратно положил на траву, похлестал по щекам и, дождавшись, когда парень очнется, негромко спросил по-русски:
– В медальоне – яд? Только не ври!
– Яд! – встрепенувшись, Марко сверкнул глазами.
– А ну-ка, не ори, не то еще не так огребешь! – с недобрым прищуром Ремезов погрозил бедолаге кулаком. – Говори спокойно и тихо, понял?
– Угу.
– Фридриха зачем отравить задумал?
– Он – Антихрист!!!
– Тсс!!! Говорю же – тихо!
– Он Антихрист, – обреченно повторил юноша уже куда тише, – А я – добрый католик. Я должен был его убить… хотя бы попытаться.
– Попытался уже…
– Теперь меня казнят… Но я погиб за благое дело!
– Да тише ж ты, не дергайся! – не удержавшись, Павел все ж таки отвесил толмачу подзатыльник. – Сейчас думать будем, как тебя отсюда вытаскивать.
Марко не поверил свои ушам и переспросил громким шепотом:
– Так ты, господин барон…
– Ты сам поможешь себе, парень! Сейчас отправишься в предоставленные нам покои и останешься там, утром же мы уйдем, встретимся с нашими. И простимся! – Павел невесело усмехнулся. – С тобою простимся, думаю – в Смоленск тебе возвращаться незачем. Аньез любишь?
– О да!!! – толмач снова дернулся. – Я думаю – больше жизни.
– Тогда тебе и карты в руки, – добродушно усмехнулся Ремезов. – Вернее, за неимением карт – кости.
– Какие кости, синьор?
– Короче – про Аньез ты, я думаю, слышал? Ну, разговор…
– Слышал, – юноша кратко кивнул и скривился. – Сволочь этот барон ди Тиволи!
– Все у тебя сволочи… либо куда круче – антихристы, – боярин неожиданно для себя самого зевнул широко и смачно, словно б не спал по крайней мере сутки, а то и двое, а потом продолжил со спокойной уверенностью опытного в житейских делах человека, совершенно точно знающего, что кому нужно.
– В общем, так. Денег я тебе нам, подашься в Рим, к Аньез. Успеешь опередить людишек барона, нет – дальше твои дела, меня никак не касающиеся. Все понял?
– О да, господин барон!
Благодарно кивнув, Марко приподнялся, собираясь отвесить поклон, да Ремезов уже отошел в сторону, зашагал к столу, да на полпути обернулся, погрозил пальцем:
– Смотри, чтоб больше без глупостей! И об Аньез своей помни – похоже, никто, кроме тебя, ее из беды не выручит.
– Никто, кроме меня… – послушно повторил Марко одними губами.

Они покинул замок рано утром, едва только взошло солнце, еще невидимое, еще не показавшееся из-за голубых гор. Лишь только лучи золотили редкие облака, растекшиеся по бледно-синему небу тоненькой, быстро тающей дымкой.
Ремезов прищурил глаза: опять будет погожий денек. Хорошая у них тут осень!
– А вот и наши! – шедший впереди толмач обернулся, указав на кромку прибоя, где, у самого берега, у песчаной косы, виднелась небольшая, под серым парусом, лодка.
– Откуда ты знаешь, что наши? – скептически ухмыльнулся Павел.
– А кому тут еще быть? Я покричу, сбегаю?
– Давай, – Ремезов махнул рукою, глядя вслед оруженосцу, бегущему к синему морю.
Маленькая фигурка Марко, казалось, вот-вот растворится в сияющем мареве наступавшего дня, солнечного, осеннего, светлого. Пахло морской капустой и рыбой – порыв ветра растрепал Павлу волосы и принес донесшийся с челнока крик:
– Эге-гей, бояри-и-и-ин!!!
Толмач оказался прав – это кричали свои.

Глава 15
Путь домой

Осень – зима 1243 г. Смоленское княжество 

Уже начинало смеркаться, и Ремезов, приподнявшись в седле, посмотрел вперед, словно бы ожидая увидеть за покрывшейся слабым ледком речушкой… усыпанный рекламными огнями отель? Автозаправочную станцию с кемпингом и магазином? Что-нибудь подобное – да, по этим временам сошла бы и какая-нибудь – в одну усадьбу – деревня. Так она и должна была вскоре появиться, если верить Убою, недавно похваставшему хорошим знанием здешних мест. Кстати, другие – и Осип Красный Кушак, и лопоухий ловелас Кондратий Жердь – утверждали точно так же. Да можно было догадаться – и по разбитой копытами лошадей – а сейчас, слава богу, подмерзшей – дороге, и по торчавшей из-под тонкого слоя снега стерне, и по пустошам – явно полям или пастбищам. Все говорило о близком жилье, хоть Павел и не совсем еще понимал – где они? Кончились уже полоцкие земли, начались ли свои, смоленские? Места тянулись глухие – спросить не у кого. Именно Убой и предложил свернуть со шляха, срезать путь, так, мол, дня на три быстрее будем. Ремезов, подумав, согласился – и правда, чего тянуть-то? От шальных татарских отрядов спасала пайцза, а встречи с разбойными людишками боярин не опасался – крупной банде в этих местах не прокормиться, а с мелкими его отряд справился бы на раз, запросто. Этакие-то вои! Молодец к молодцу – все на сытых конях, окольчужены, с копьями да луками, секирами да мечами, попробуй, за рубль за двадцать возьми!
– Будет, будет деревня, боярин, – подскочив, осадил коня Убой.
Странное впечатление производил сей рубака – смотрелся словно выросший из лошади стоеросовый пень.
Вот ухмыльнулся, скривился, поворотив коня, вытянул руку с плетью, указывая куда-то за реку:
– Эвон, за тем лесочком и будет. Кудыкино называется.
– Забавное имечко. Полоцкая деревня-то?
– Не, уже наша, смоленская.
– Ну, слава те, Господи, кажется, добрались!
Сняв шапку, боярин истово перекрестился на выглянувшую из-за легкого облачка луну, еще не ночную, белесую. Глядя на своего предводителя, все дружинники тоже закрестились, а кое-кто даже затянул молитву.
– Эй, ладно вам. Едем! – резко оборвал Ремезов. – Нам бы до ночи поспеть. Убой, давай вперед, коли дорогу помнишь.
– Так, немножко-то помню.
Кивнув, орясина стегнул плетью коня, сворачивая куда-то влево, к корявой, росшей на речном обрыве, сосне, куда, кстати, вела и дорога, как видно, именно там и находился брод. Захрустел под копытами хрупкий первый ледок, захрипели, входя в холодную воду, кони. Ловкий Кондратий Жердь свесился в седле, едва не упав, зачерпнул ладонью водицы, испил, ухмыльнулся – студеная!
После брода поехали ходко, слава богу, повыморозило уже всю грязь, да и хотелось побыстрее достичь деревни, дать отдых коням и себе.
Хотелось бы… Да ведь дома уже! Земля-то – смоленская! Дома. Еще день-два – и столица. Отчитаться перед князем, вручить грамоты – и папскую, и – что куда важней – императорскую. Дело-то как надо сладили! В таком разе можно и на награду рассчитывать, лучше бы – серебром, деньги лишними не бывают, а в вотчине много чего запланировано. Вотчина… Как-то там все? Как Полинка? Павел соскучился уже по дражайшей своей супруге, по глазам ее жемчужным, по телу гладкому, по улыбке… Ну, да теперь уж недолго осталось, скоро уж теперь.

– Приехали, господине! – едущий впереди Убой резко осадил лошадь и оглянулся. – Вона деревня-то.
Как и предполагал Ремезов, деревня оказалась небольшой – в одну усадьбу, спрятавшейся за частоколом – от зверья да от лихих людей. Впрочем, от лихих-то, пожалуй, хлипкая сия оградка вряд ли убережет, скорее уж – княжье слово.
Почуяв чужих, взвились, залаяли за воротами псы. Вскоре послышались крики, кто-то забегал, на воротной башенке замаячили тени.
– Хто такие?
– Князя смоленского Всеволода Мстиславича люди, – подъехал к воротам Павел. – На вон, лови кольцо, посмотри печатку княжью.
– Не надо кольца, боярин, – хмыкнул Убой, качнув косматой башкою. – Эй, Никодиме, ты меня-то, что ль, не признал?
– Голос вроде знакомый… – неуверенно произнесли над воротами.
– Да Убой я, неужто запамятовал? С отцом Паисием, обители Троицкой игумном прошлолетось к вам наезжали.
– С Троицкого приезжали. Да… Отца Паисия чевой-то не припомню.
– Так и не было его тогда. Трофим был, ключник.
– Трофима-ключника помню… А ты, человеце, ну-ка, на свет-то выйди!
На башне вспыхнули факелы, и Убой поспешно подался вперед – колоритный облик его нельзя было не узнать, даже и при таком освещении. Узнал, наконец, и Никодим:
– Хо! Убое! Что ж ты стоишь-то? Челядинки-то мои тебя бы скорее вспомнили. Ой… посейчас, посейчас… эй, парни! Ворота отворяйте!
Заскрипел тяжелый засов, распахнулись ворота.
– Заезжаем, боярин, – махнул рукою Убой. – Тот вон, востроносенький – Никодиме, староста местный.
– А чья деревенька-то? – дернув поводья коня, поинтересовался Павел. – Чьи люди?
– Да пока ничьи… – Убой почему-то осклабился и, понизив голос, пробормотал про себя еле слышно: – Однако ж вскрости чьи-то будут.
– Что-что?
– Да обители Троицкой оброк платят, да дорога с них, повоз.
– Понятно. Смерды, значит.
– Так оно, господине, и есть – смерды.
Староста и маячившие за ним мужики и парни с рогатинами поспешно поклонились боярину. Кто-то помог спешиться, подхватил поводья коня.
Спрыгнув наземь, Ремезов огляделся – несколько изб, одна – видно даже сейчас, в сумерках – новая, под тесанной из дранки крышей, за ней – амбары, конюшня, банька.
– Посейчас, господине, истопим, – отдавая распоряжения, деятельно засуетился Никодим. – А, пока топится, прошу в избу – хлеб-соль быстро спроворим. Эй, Микитка – Дарью, Авдотью буди! Всех подымай – гостей поить-кормить будем.
Небольшого росточка, с реденькою бородкою, староста, казалось, и секунды не мог постоять спокойно – все суетился, распоряжался, бегал.
– А вот в избу, в избу… Коней мы тут, во дворе, привяжем, овса дадим, слугам… слугам вон в ту избенку – там и поедят, и поночуют. А тебе, боярин-батюшка – сюды, к нам… Убое! И ты не побрезгуй.
– Хы! А где, Никодиме, девки-то твои?
Староста прищурился и захохотал:
– О-хо-хо! Срамник ты, Убое. Все бы тебе девки. Не молодой ведь уже!
– Не молодой, а кровушка-то гуляет.

В добротную избу старосты Ремезов взял с собой лишь особо приближенных – Осипа, Кондратия, ну и Убоя – куда ж сейчас без него-то? Остальным с боярином пищу вкушать было бы не по чести, да и остальным-то (включая хозяев), к слову сказать – тоже, однако не сидеть же одному, без компании как-то невкусно.
– В самом деле – боярин? Взаправдашний? – краем уха услыхал Павел по-тихому заданный вопрос.
– Взаправдашний, – так же тихо отозвался Убой. – Что, не видать, что ли?
– Да видать. Токмо… больно уж он молод.
– Оно и хорошо, что не стар. Баньку спроворишь… да девок… А?
– Сделаем, Убое, сладим.
– Только с девками я сперва переговорю, чтоб знали, как себя держать… Боярин все ж таки! Ты, Никодиме, Ягодку во двор пришли… Жива еще Ягодка-то?
– А что ж с нею сделается-то? Бабы, правда, по весне как-то хотели ее в омуте утопить, да я не дал – человек все ж, хоть и блудница. Да и в поле работает справно.
Все эти слова, а лучше сказать – шепотки – Ремезов слушал лишь краем уха, так, как фоновый шум, не обращая абсолютно никакого внимания. По горнице уже бегали людишки Никодима – молодые девки и парни – проворно накрывали на стол. Яства, конечно, оказались немудреные, боярина-то не ждали. Так, на зубок – ягодные кисели, щи, овсяная каша, блины, с дичью пироги да ушица – форелевая, осетровая да налимья. По тем временам уж так полагалось – каждый вид рыбы отдельно варить. Да! Еще печеная утка, да хлебушек, да питья всякого – бражица, сбитень, хмельные квасы.
Староста Никодим первый и поднял кружицу:
– Ну, за дорогого гостя, боярина Павла Петровича!
Кивнув, Павел выпил до дна, похвалил:
– Добрый у тебя квас, Никодиме.
– В баньку с собой возьмете, а уж опосля… опосля и медовицы!
Банька – это было здорово! Давно уж в пути не мылись, чесались, завшивели все.
– Ты, батюшка боярин, первый иди, а уж люди твои – опосля. Воды наношено, да и пару на всех хватит.

Пару уж точно хватило! Павел едва зашел – так и сел, уши аж в трубочку скрутило! И вправду – добрая оказалась банька! Добрая, да еще и с удобством – топилась, знамо, по-черному, да в оконце – кусок слюды вставлен, а за оконцем – свечечка сальная, чтоб, значит, не в темени-то полной сидеть. Такая же свечечка и в предбаннике… там парни должны уж прийти – Осип с Кондратием. Ага, вон, что-то скрипнуло – видать, пришли уже, кваску принесли. Кваску – это б сейчас в самый раз, после жары этакой, после пара…
Выдохнув, Ремезов вышел в предбанник… да так и застыл в некотором изумлении.
Вместо Осипа с Кондратием, на широкой, устланной мягкой медвежьей шкурою лавке по-хозяйски расположилась какая-то юная нагая дева – стройненькая, крутобедрая, с большой и упругой грудью. Длинные светлые волосы ее слегка кудрявились, ниспадая на плечи волнующе теплыми волнами, синие глаза смотрели на Павла без всякого стыда, можно даже сказать, нагло.
– Здрав будь, боярин, – улыбнулась девчонка. – Садись, кваску испей. Я принесла. Извиняй, не кланяюсь – нага, смешно б было.
– А-а-а… – Павел машинально присел, а потом справился: – А ты, вообще, кто?
– Я-то? Ягодка. Девушка для дорогих гостей… таких вот, как ты, боярин.
– Грешница, значит.
– Грешница – это по Иисусу Христу, а по нашим старым богам – ничуть, – Ягодка негромко засмеялась и подала боярину чашу. – Пей! Вкусен квасок-то, хмелен.
– А ты со мной не выпьешь?
– Отчего ж нет?
Вообще-то, Ремезов был нормальным мужиком, тем более – молодым парнем, и просто так с голой девкою на одной лавке – бедро к бедру – усидеть не смог, да и не старался. А чего уж? Раз угощают… Хороший хозяин Никодим – пир, квас, Ягодка эта…
Поставив кружку, Павел погладил девушку по спине, провел по животику:
– Боишься щекотки?
Ягодка сверкнула глазами:
– Я-то? Нет. А ты, боярин?
И, тут же обняв Павла за шею, приникла к его губам, с жаром целуя, обнимая, прижимаясь к груди… Ах, какой сладкой оказалась девчонка! В самом деле – Ягодка… Дернулось пламя свечи. Упал невзначай сбитый кувшин. Потянув за собой Павла, Ягодка растянулась на медвежьей шкуре… изогнулась, дернулась, застонала, закатывая глаза…
– Сладкая ты… сладкая… – обнимая девчонку за плечи, шептал Ремезов. – Ягодка…
А потом парились! Ух, как парились. Сначала Ягодка – Павла, потом – наоборот, потом – снова. И опять в предбаннике скрипела лавка, и закатывались к небу глаза, и томные стоны неслись далеко-далеко, к Смоленску, а, быть может – и в Рим.

То, что у него пропали грамоты, Ремезов сообразил уже много позже, за столом с забористой медовухою. Как-то в предбаннике-то, одеваясь, и не соображалось… Еще бы – с такой-то девкой! А вот теперь… сунулся было Павел, пощупал пояс… и похолодел! Ничегошеньки там не прощупывалось. Ни денег, ни – самое главное – грамот. Папской, императорской… никакой! Вот ведь злодейка девка! Она, она, кто же еще?!
С другой стороны – а зачем ей все это надо? Подослал кто-то – кто-то из своих, соглядатай, предатель – теперь и выяснится, кто это. Сейчас же собрать всех! Кого не досчитаешься, тот и злодей. Хотя, конечно, ежели злодей не полный дурень, так может и не сбежать, а затаится до поры, до времени… Ага, чтоб его скорее нашли – на Ягодку-то, в случае чего, первую и подумают, зачнут пытать, та и выдаст! Так ведь злодей думать должен, никак не иначе. Значит, сбежит… уже сбежал. Хм… на ночь-то глядя? Хотя вообще-то уже и утро скоро. Однако все равно – темно, окрестные пути-дорожки хорошо знать нужно. И знать, куда идти. А кто из своих здесь все пути-дорожки ведает? Ясно – Убой. Да еще Кондратий с Осипом. Вот и посмотреть… Всех троих, кстати, давно уже не видать было в горнице, наверное, в баню ушли.
Выйдя на залитый лунным светом двор, Ремезов подозвал отрока – младшего дружинника из своих, справился.
– Кондратий, Осип и Убой да еще трое – в бане моются, – браво отрапортовал отрок. – Давненько уже ушли.
– Как вымоются, путь в горницу зайдут живо. Так им передай.
Парнишка поклонился:
– Исполню, господине.
Единственное, что немного смущало Павла – это отсутствие хоть какой-то уединенности, у старосты Никодима изба хоть и просторная, так ведь и народу много, все родичи – сыновья, внуки, золовки… Правда, до боярина дела особого никому нет, но все ж таки следовало соблюдать осторожность. Ах! Раньше надо было соблюдать. Проклятая девка! Вот ее-то сейчас и позвать.
– Ягодку, что ль? – староста поспешно спрятал ухмылку. – Так это мы враз. Далеко бегать не надо. Может, ты, господине, хочешь, чтоб она тебе постельку погрела? А язм, старый дурень – сразу-то не догадался. Посейчас!
Ждать долго не пришлось, Ягодка явилась сразу, ничуть не смущаясь, уставилась синими глазищами на Ремезова, улыбнулась:
– Звал, господине?
Нет, право – без задней мысли! Словно б она тут и ни при чем. Может, и в самом деле не при делах девушка?
– Баня? Да, Никодиме-староста попросил гостя ублажить, так. Неужто плохо сделал? Окромя Никодима, еще Убой со мной говорил, я-то его еще в прошлого лета помню, от грыжи меня куриной кровью лечил – вылечил, он ведь, как волхв, господине. И тут попросил – боярин, мол, в дороге многие невзгоды претерпевши, так ты уж его – со всем тщанием… вот я и старалась. Да и стараться-то не пришлось, ты, господине, сам весь такой сладкий. Любо мне с тобой, любо, зря Убой подарок дарил за тебя.
– Подарок? Что еще за подарок?
– Вот!
Довольно согнув в локте левую руку, Ягодка оттянула рукав, похвасталась:
– Эвон! Добрый браслетик, давно такой хотела. Убой обещал как-то.
Ремезов не поверил глазам. Действительно, хороший оказался браслетик – серебряный, уточки, крестики, шарики… Тот самый, что по лету еще с убитой девушки сняли! Хотели-то Полинку убить, да обознались… Так вот оно что! Убой! Убой! Убой!
– Может, я не то что-то сделала, господине?
– Да нет, Ягодка, все то.
А чего зря девку-то винить? Себя винить надо, похоть свою. Ишь, расслабился, дом близкий почуял. Предатель тоже почуял, так-то! По всему выходит, Убой и есть тот неуловимый убийца и поджигатель, ведь браслетик-то – точно тот самый, Даргомыслом-кузнецом кованный.
– Звал, господине?
«Банщики» в горницу припожаловали, распаренные, довольные. Боярин глазом глянул:
– А Убой где?
Осип с Кондратием переглянулись:
– С нами в бане не было. Может, сейчас мыться пошел?

Убой не нашелся. Ежу ясно было – убег. Он, он, собака! Но почему ж он не убил Павла, а просто лишь обокрал? Да понятно, почему – Ремезов скривился. С убитого – какой спрос? Убили, грамоты забрали – черт его знает, как там все случилось, быть может, очень даже достойно сражался боярин и, погибая, целую кучу врагов с собой на тот свет утащил. А так – похитили у него самое важное, за чем и послан был! А, может, даже и не похитили – а сам он потерял пьяным, или – того хуже – польстился на серебришко, продал! И так, и этак можно князюшке изложить, и пробуй потом скажи что-нибудь в свое оправданье! Бросят в темницу, в поруб – самое малое. Землицу, само собой, отберут – что вражинам и надо. И братцам, и соседу, Телятычу. Что же, это кто-то из них Убоя подослал? Да запросто! И кто-то еще у них есть близ князя, кто-то, кто сунул Убоя во все это дело. Кто? Сам князь? Да нет, тогда нечего было б и огород городить. Интересно так же, почему ж Убой не выкрал грамоты раньше? Впрочем, и тут все логично – не на свей земле был, опереться не на кого, пути-дорожки неведомы – вдруг да попался бы, не ускользнул? А тут все же наверняка действовал, знал, гад, куда податься… Да не знал – знает!
Приказав дружинникам собираться, боярин подробненько расспросил Ягодку и Никодима. Откуда, мол, знают Убоя, давно ль? Нет ли тут, поблизости, у Убоя знакомцев изрядных, таких, у кого при случае схорониться можно, пропасть?
– Да как же нет, господине?! – наперебой воскликнули деваха и староста. – А Трофим-ключник из Троицкого монастыря? Они с Убоем какие-то свои дела тут крутили, ладили… как раз в прошлое лето.
– Да нет, Никодиме, в позапрошлое. Убой все про твои дела выспрашивал – хорошо ли идут. Добра ли в реке-озере рыба, охоты какие, овсы да все такое прочее, – покусав губы, поведала Ягодка. – Почитай, всех наших выспрашивал, словно бы примеривался, хозяином восхотел стать.
А ведь и станет! – ахнул про себя Павел. Ежели порученье свое гнусное исполнит… так исполнил уже! Хотя… как еще поглядеть! Врешь, не уйдешь, хвост собачий!
– До обители Троицкой далеко ль?
– Да, господине, недалече. Тут, за холмом, у серого камня, развилка будет. Раздвояется дорожка-то, одна направо – к Смядыни-реке да дальше напрямую в Смоленск, другая – налево, вдоль Кловки-речки к Днепру, как раз к обители.
– Так-так, – поднявшись на ноги, Ремезов покачал головой. – Думаю, друг наш тем путем и отправился. В монастырь! Говорите – Трофим-ключник? Душа моя, Ягодка, ты, я мыслю, об этом ключнике побольше старосты знаешь, не так?
Девушка махнула рукой, сверкнула тем самым браслетиком:
– Да знаю, чего уж скрывать. Есть у него зазноба в Сенцах, село такое, рядом с обителью. Большое село, целых три дома, часовенка. Там и погост.
– Так-так, – снова озаботился Павел. – А село это по пути будет?
– Ага, по пути, – встрял в разговор староста Никодим. – А как же! К утру, ежели опрометью, будете, а то и раньше. Хотите, так и провожатого вам дам, хоть лишних людей у меня и нету. А, ежели не торопитесь, завтрева мнози наши в обитель пойдут – на день святого евангелиста Матфея. Праздник!
– Нет, уж, мы все ж поторопимся, – Ремезов упрямо набычился. – Говоришь, провожатых дашь?
– Дам.
Тряхнув косой, Ягодка вскинула голову:
– Дозволь, Никодиме, мне с ними ехать. Сам знаешь, места те я лучше кого другого ведаю. Покажу.
– Тебе? – староста, как почему-то показалось Павлу, с видимым облегчением махнул рукой. – Ну, едь, коль уж сама вызвалась. Лошадь, уж так и быть, дам. Доброго пути тебя, боярин, и удачи.
– И тебе не хворать.

Простившись, вскочили на лошадей. Павел, а следом за ним – и вся его дружина – перекрестились.
– Ну, с Богом!
Поехали быстро, благо луна светила так ярко, что хорошо было видно каждое деревце. Да и провожатая верхом на шустрой белой кобылке дело свое знала. Иногда оглядывалась, предупреждала – здесь, мол, ручей сейчас будет, а тут – бурелом, балка.
Пустив лошадь вперед, Ремезов догнал проводницу:
– Все спросить хочу… С чего это ты нам помогаешь? Вроде с Убоем больше нашего зналась…
Девчонка передернула плечами:
– Убой страшный. Властолюбец, волхв. Инда нашу землю для себя восхотел… я сейчас только и поняла, дура. К тому ж браслет этот… Убой жаден, не так просто дал, тебя б то я и без всякого подарка уважила… как и многих других.
Ничего не сказав, Павел поправил на голове шапку.
Тянувшаяся лесом дорога вышла к реке, к повертке, и путники, взяв влево, проскакали еще, по прикидкам Ремезова, километров семь-восемь, когда Ягодка, резко придержав лошадь, указала рукою на блиставший лунным светом холм, по склонам поросший лесом.
– Приехали. Вон он там, село. А вон, – девушка показала вниз, под копыта, – и следы. Убой, больше некому. В село поехал. Думаете там его взять? Напрасно.
– Что так? – удивленно переспросил боярин.
– Село большое, укрыться есть где, да и выходов много. Сиганет в лес – наищетесь.
– Та-а-ак… А к обители тут одна дорога?
– Одна. Как раз вдоль реки, а, как станет лед, так и рекою. Там и к обители, и сейчас – к Смоленску-граду.
– Почему – сейчас?
– Потому что лед еще хлипкий – через реку к Смоленску никак.
– Тогда нам туда, – приподнявшись в седле, Ремезов обернулся к своим. – Скачем неслышно, парни. Засаду устроим!
Махнув рукой, он пропустил мимо себя воинов и перевел взгляд на девчонку:
– Тебе лучше вернуться прямо сейчас. Мало ли, потеряем мерзавца… да заметит он тебя… Возвращайся и… низкий тебе поклон за всё.
Спешившись, Павел подошел к девушке, та нагнулась в седле, целуя боярина в губы…
Потом, мотнув головой, хлестнула лошадь плетью… да, резко поворотив, поскакала обратно.
– Браслет. Возьми, я ж вижу, как ты на него смотришь.
– Тебе-то он нравится? – улыбнулся Ремезов.
– Нравится… да…
– Так оставь. Считай, это и от меня подарок. Хотя нет… постой… вот!
Павел выдернул из-за пояса кинжал с затейливой ручкой, что купил как-то по случаю в Риме на Кампо дей Фьори. Вместе с Марко покупали… Марко… Наверное, этого парня стоило все же убить, как и поступил бы на месте Павла любой из живших в это время людей. Слишком уж велика была исходившая от толмача угроза, пусть даже и потенциальная. Убить – это был бы, пожалуй, выход. А так… думай теперь – вдруг да парень решит явиться к князю?
Ремезов тряхнул головой: что уж теперь после драки махать кулаками! Правильно он поступил, правильно! Он же все-таки цивилизованный человек, а не какое-нибудь там мурло боярское! Или – баронское, хрен редьки не слаще. Если можно обойтись без крови… даже хотя бы призрачная надежда на это есть… значит – и нужно обходиться! Вот как с Марко… А вот с Убоем – шалишь!
– Возьми, – Павел протянул кинжал Ягодке.
В глазах девушки заблестели слез, очень даже заметные в свете луны… да и заря уже загоралась, и следовало поспешить.
– Прощай, Ягодка!
– Прощай, боярин. А кинжал твой я буду хранить… и о тебе – помнить.
Сунув подарок за пояс, девчонка шмыгнула носом и, махнув рукой, поворотила лошадку к лесу.

Укрывшись в ближайшем ельнике, дружинники прождали в засаде почти до рассвета. Убой так и не появился, а ведь должен был, ибо в его случае промедление означало смерть. Нервно покусывая губу, Ремезов посмотрел в небо, уже окрашенное на востоке алыми зарницами, предвестниками быстро приближающегося дня. Посмотрел, подумал… и, крикнув: «Ждите!» – поворотил коня к реке, погнал к низкому, заросшему желтыми, чуть припорошенными снегом, камышами берегу.
Чуть не доехав, остановился, спешился, подошел к самой воде, прошелся вдоль реки, покрытой тонким слоем еще темноватого ненадежного льда. Не-ет, права Ягодка – не перейти через реку, не перебраться. Хотя…
Присмотревшись к видневшемуся впереди мыску, Павел заметил черную цепочку следов, тянувшуюся из лесу. Волнуясь, молодой человек тут же подбежал ближе, нагнулся – следы казались свежими, оставленными, быть может, час-два назад.
Убой! А еще кто же? Кому еще нужно пробираться здесь ночью, ползти через реку по хрупкому льду, рискуя в любой момент утонуть? Как видно, предатель оказался хитрей, чем казался. Наверняка пробирался из села осторожно, засаду засек…
Досадливо сплюнув, Ремезов посмотрел на другой берег, до которого оказалось не так уж и далеко, всего-то метров двадцать. Что-то чернело там, как раз напротив мыска… доски, что ли? Или широкие охотничьи лыжи… Нет, не похоже, для лыж все же слишком уж широки. Снегоступы! Плетенные из ивняка снегоступы! Так вот как Убой ушел! Ушел напрямик, сильно сократив путь. И где теперь искать его? В Троицкой обители, где же еще-то? Верный человечек у него там – ключник Трофим.
Троицкий монастырь большой, многолюдный, да и укреплен неплохо – монахи сторожу зорко блюдут, дружину издалека заметят. Пока то, да се, Убоя уже и след простынет. Нет, тут надо иначе действовать, похитрее как-то. Что там староста Никодим про сегодняшний день говорил? Вроде бы церковный праздник нынче какой-то. Ну да, евангелиста Матфея. Паломники в монастыре будут, изо всех окрестных сел да деревень явятся. Паломники…
Как там у Бродского? Бредут, бредут пилигримы…

Послушник Пафнутий, вьюнош младой да разумный, что справлял в эту ночь четвертую (предутреннюю) сторожу, изо всех сил боролся со сном. А ведь так и клонило, еще бы, вчера всенощную с братией отстоял, игумну, отцу Паисию, внимая, потом с утра ворота чинили, да под приглядом Трофима-ключника крышу новую на амбар ставили, а ночью – сторожа, как раз подошла очередь. Ну, да Пафнутий не обижался – сторожа так сторожа – оно обители надо, людишек всяких лихих нынче развелось много, окромя безбожных татар и своих оглоедов хватало. Вот, во прошлую седмицу Михайло, дружок, сторожил… Ой! Не спать, не спать, упаси, Господи!
Перекрестившись, послушник распахнул тулупчик, вдохнул полной грудью. Морозец хоть и небольшой стоял, а все ж прогнал сон… правда, ненадолго. Слаб человек, уснул-таки Пафнутий, сам не заметил и как. Притулился к стене в надвратной башенке, да и… И привиделся ему Михаил Архангел! Будто бы спустился святой с небес на землю, как раз пред монастырскими воротами, стоит, клюкой в ворота барабанит да взывает громовым голосом:
– Отворяй! Отворяй! Спите там, что ли?
Господи! Уже сам архангел про сон прознал! А что батюшка игумен скажет? Епитимью наложит, как пить дать, да как бы и совсем не прогнал из обители. Строг Паисий-инок, на расправу крут.
– Да отворяйте же!
– Господи, святы! Сам Михаил Архангел!
Распахнув глаза, послушник опрометью спустился с башни, схватил горевший – чадящий уже – укрепленный на стене у ворот факел, поднатужившись, отодвинул засовец:
– Сейчас, батюшка святый, сейчас. Не изволь гневаться!
Скрипнула, отошла тяжелая створка… Поднял Пафнутий факел, архангела осветил… Нет! Не архангел то был, мужик страхолюдный какой-то! Звероватый, кряжистый, словно старый пень. И нос – торчит клювом! А глазищи-то так и сверкают, так и сверкают…
– Ты хто будешь? Сейчас всю братию кликну!
– Всю не надо, – улыбнулся, ощерился мужик, никакой злобы не выказывая. – Ты, паря, Трофима, ключника, позови.
– Разбудить, что ли?
– Разбуди, разбуди, он опосля тебе за меня великую благодарность выкажет.
– Ну… – Пафнутий задумался. – Ну, разбужу. Только ты это, за воротами пока обожди.
– Обожду, обожду, – беспрекословно согласился мужик. – Ты ему только скажи – Убой в обитель явился. Трофим сразу и встанет.
Странный какой-то мужик. Вроде и говорит вежливо, а глазищами зыркает – ой, не по себе послушнику от такого взгляда! Ладно, пущай ключник с ним и решает, раз уж прошено разбудить.
Услыхав про Убоя, Трофим-ключник вскочил с ложа тотчас же. Одначе ж Пафнутия придержал:
– Лезь обратно на башню, ворота я сам открою.
Открыл… пошептался о чем-то с гостем неведомым. Потом глянул на башню, позвал:
– Эй, Пафнутий-отрок!
– Язм, батюшко.
– Ежели каких оружных людей заметишь – рано ли, поздно ли – самолично мне дай знать!
– Тако, отче, и слажу.
– Ну, давай, сторожи далее, и помоги те Господи.
Ушел ключник. Вместе с гостем неведомым в келью и ушли. А Пафнутию что ж? Ключник – не последняя в обители должность, над ним лишь сам игумен… и Господь Бог!
Больше уж не спал послушник, нес службу зорко. К тому ж и дозорить-то всего ничего осталось – зарницы уже играли над дальним лесом, над смоленским детинцем-кремлем.
И как раз вот под утро…
Явились пеши, в одежке рваненькой… кто и босой даже!
– Эй, господине! Мы на праздник Матфея святого из деревень дальних пришли.
Пафнутий подивился – ишь ты, господином назвали! Вот уж точно – из деревень.
– Поди, из самой чащи?
– Из Курохватова, Черноушева. Кудыкина…
– Кудыкино знаю. Дак на праздник-то рано еще. Погодьте, утром ворота нараспашку откроют.
– Да нам бы, господине, погреться…
Погреться им. Ну да – босы ведь. Нагими б еще пришли!
– Чтой там такое, Пафнутий?
Услыхав раздавшиеся снизу слова, послушник обрадовался – старшой. Никита, проснулся – теперь с него и спрос.
– Да мужи деревенские на праздник святой пришли.
– Так впусти, чего их морозить?
Скрипнув, отворились ворота…
Так Пафнутий про наказ ключника и не вспомнил, да и нечего было вспоминать – оружных-то гостей не было, все оборваны, босы… Одно слово – деревня.

Минут пять Ремезов смирно сидел в гостевой избе вместе с остальными «паломниками», а, как вдарил к заутрене колокол, выскочил наружу, подхватив под руку проходившего мимо монаха:
– Отца ключника где мне сыскать?
– Так посейчас на заутрене будет.
– А келья-то его где?
– А вона, откуда братия выходит… там и спрошай.
Монахи покидали свои кельи довольно быстро, выходили во двор и шли к высокому Троицкому собору, где уже вовсю звонили колокола. Кое-кто так спешил, что даже выронил целую охапку свечей, хороших, восковых. Павел тут же бросился помочь подбирать, пару свечек под одежкой спрятал, да после, как к кельям вышел, вытащил… поклонился припозднившемуся монашку. Тот взглянул строго:
– Ты куда, человече? Тут чернецам токмо можно.
– Отец ключник наказал свечечки в келью к нему занести.
– Отец ключник? Ну, так неси скорей. Вон его келья!
Рванув на себя дверь, Ремезов ворвался в низенькое, но весьма просторное помещение с широким ложем, лавками и объемистыми сундуками, ровным порядком расставленными вдоль стен. С одного из сундуков метнулась было к двери приземистая грузная тень…
Ремезов выхватил короткий, спрятанный под одеждою, меч:
– Ну, здрав будь, Убое. Украденное сам отдашь или как?
В-вухх!!!
Вместе ответа, предатель метнул в боярина широкий мадьярский кинжал, ловко отбитый Павлом одним поворотом меча. Видя такое дело, Убой схватил скамью и, грозно вращая глазами, заорал:
– Зашибу-у-у!!!
В-вухх!!! В-вух-хх!!!
Павел едва успел присесть, увернуться – настолько ловко орудовал скамейкой Убой. Хваткий тип, что тут скажешь? Так и зашибет, недолго… А меч-то у боярина хиленький, явно не рыцарский…
В-вух-хх!!!
Ремезов сплюнул – надоело уже кланяться – кивнул на висевшие в углу иконы:
– Не стыдно божниц-то?
– Мои боги – не эти доски!
Понятно. Язычник. Волхв.
Едва не пропустив удар, Павел отпрыгнул в сторону, понимая, что предатель загоняет его в угол, а уж там начнет гвоздить не раздумывая. Там простора для маневра нет, не отбежишь, не отпрыгнешь…
Бах!!!
Тяжелая скамья с размаху ударилась в стену, треснула… Ремезов тотчас же нанес удар. Целил в грудь, в сердце, однако язычник оказался не лыком шит, вовремя поставил под удар обломок, затем швырнул его прямо Павлу в лицо и, прыгнув к сундуку, распахнул крышку… В мощной руке волхва заиграла окованная железом палица! Палица против хиленького короткого меча… Не-ет, так не пойдет! А, может, в сундуке еще какое-нибудь оружие сыщется?
Сделав ложный выпад и вызвав на себя удар, боярин быстро переместился к сундуку, скосил глаза… Ага, как же! Оружие. «Калашников» или пулемет… Что он там ожидал найти-то? Лишь сверкнул в луче проникшего в слюдяное оконце солнышка золоченый шлем. Его-то и подхватил Павел, швырнул в морду врагу! Волхв машинально махнул дубиной… и вот в этот момент Павел его достал! Дерзкий и длинный – с выпадом на левое колено – бросок… укол…
Хрустнули ребра… Убой пошатнулся. Осел. Выпав из ослабевшей руки, с глухим стуком упала на пол палица. Закатились сверкающие глаза… глаза язычника и убийцы.
– Это тебе за всех наших, – без всякого сожаления добив волхва коротким ударом в сердце, глухо промолвил Ремезов, и, вытащив из-за пазухи убитого грамоты, пайцзу и перстень, перекрестился на иконы:
– Господи и все святые, простите. Понимаю – грех мой велик есть. Замолю! Часовню… Церковь новую на усадьбе построю! Красивую, с электричеством! Нигде такой церкви… Ладно. Пора и честь знать.
С трудом засунув труп в сундук и подтерев кровь какой-то тряпицей, молодой человек выбрался из кельи и, выйдя к своим, махнул рукой:
– Уходим.

От Троицкого монастыря до Смоленска километра три с гаком. Павел и его люди преодолели это расстояние за полчаса, а еще минут через двадцать молодой заболотский боярин – «смоленский барон» – уже входил в княжеские покои. На устах его играла улыбка – «гейм овер», игра окончена – доверенная ему миссия выполнена четко и в срок.

В середине декабря выпала оттепель, да такая ядреная, будто весна! По крышам боярских хоромин стучал-барабанил дождь, в жарко натопленной горнице пахло какой-то кислятиной – то ли брагой, то ли подкисшим тестом. Поднявшись, с лавки, Павел поцеловал в щеку жену и подошел к оконцу:
– Давай откроем, проветрим.
Боярышня как-то загадочно улыбнулась:
– Открывай, любый. Только я в опочивальню пойду, сквозняков боюся.
– С каких это пор? – удивился Ремезов. – Ты ж у меня никогда ничего не боялась, а тут…
– Да с пор недавних… с некоторых… Ребеночек будет у нас, милый.
– Господи… – Павел рассеянно перекрестился на висевшую в углу икону Николая Угодника, и, вдруг подхватив жену на руки, закружил боярышню, радостно закричал:
– Ну, наконец-то! А я-то всю думаю – чего же нам не хватает? Сына иль дочки… детей. Крестным кого позовем? Может, Михайлу, молодого князя? Он не откажет.
– Да подожди ты с крестным, – смеясь, замахала руками Полинка. – Выносить сначала надо, родить. Не такое уж простое дело… впрочем, для нас, баб – и не трудное. Да поставь ты меня обратно, хватит кружить уже. С утра Демьянко Умник заглядывал, насчет оброчников спрашивал, в какие списки записать? Я сказала – в какие. Да! И Окулко-кат просился севечер зайти – песню, говорит, сочинил новую. Про березы.
– То березка, то ряби-и-ина… Понятно. – Ремезов осторожно усадил супругу обратно на лавку. – А чего ж? Пусть приходит. И не один он – Михайло-тиун, Демьянко, Митоха, Нежил с Микифором… Посидим, песен попоем, выпьем. Повод есть, а? Ты как считаешь?
– Пусть приходят. Все веселей вечерять.
– А-а-а!!! Ты хочешь сказать, что тебе со мной скучно?
Обняв жену, Павел принялся с жаром целовать ее в губы, обхватил ладонями талию, осторожно погладил живот, да принялся расстегивать платье, ощущая теплую шелковистость плеч… заголил бы супруг совсем, повалил бы на лавку, да…
– Господине, тут снова опятовские смерды пришли. К тебе просятся.
– Тьфу ты! Просятся они… Ну, зови, зови, что тут будешь делать?

В Генуе шел дождь, да такой сильный, что с бортов застывших в гавани судов едва просматривался город. Дул мерзкий, пронизывающий насквозь ветер, бросал на мол черные волны, завывал над причалами, швырял в лица редким прохожим холодные, почти ледяные, брызги.
Несмотря на непогоду, с палубы только что пришвартовавшегося корабля – пузатой трехмачтовой скафы под сказочным именем «Золотой Грифон» – сошли двое. Юноша и девушка, оба – под одним плащом-пелериной. Надо сказать, от дождя плащ спасал мало, впрочем, было не похоже, чтоб погода так уж волновала молодых людей. Оба весело чему-то смеялись, а вот остановились… задумались…
– Марко, брат ждет нас в гостинице «Два единорога». Он же так написал в письме!
– В письме он написал, что нас обязательно встретит, – юноша скривил губы, поправив висевший на груди медальон – небольшой, серебряный. – Может, Марцелин испугался непогоды?
– Ничего он не испугался, просто мы с тобой явились на целую неделю раньше!
– И что теперь делать?
– Да ничего! Будем искать. А дорогу сейчас спросим, вон хоть в этой таверне. Зайдем, заодно выпьем горячего вина с перцем – я что-то замерзла. Ну, что ты смотришь? Зайдем, а?
– Конечно, зайдем, милая Аньез. Хоть, конечно, кормщик «Грифона» – выжига тот еще, но денег на вино у нас хватит. И даже на ночлег, если что. Ну, а дальше – заработаем, я же все-таки лекарь, а в такой ливень в Генуе, должно быть, немало больных!
– Ты говоришь, прямо как древний философ-киник.
– Привыкай, милая. Мы, врачи, все такие.
Скрипнула массивная дверь таверны, обдав вошедших запахом дешевого вина и жаренной на вертеле рыбы. Распахнулась и тотчас же захлопнулась, поглотив за собой влюбленную пару – Марко и Аньез, сведенных вместе доброй волею Павла Ремезова, ученого, кандидата наук, боярина из далекой русской земли и – смоленского барона.

Западный улус

Глава 1
Сны

Март 1244 г. Смоленское княжество 

Где-то неподалеку, за буро-зелеными, усыпанными сверкающим на солнце снегом елками, затрубил рог. Послышался быстро приближающийся собачий лай, затрещали кусты – вот уже, совсем рядом! Сдвинув на затылок отороченную куньим мехом шапку, Павел поудобней перехватил рогатину – короткое охотничье копье с массивным наконечником и толстым – под медведем не переломится – древком. Собачий лай и дыханье загнанного зверя становились все ближе… Кто бы это мог быть? Вепрь? Косуля? Или даже, может быть, зубр? В таком случае выходить на разъяренного, весящего с полтонны быка один на один было бы сущим безумием… впрочем, Павел оставался в засаде не один, уж конечно – с верными своими людьми, дружинниками – Микифором и оруженосцем Нежданом. Оба – особенно Неждан – парни не хилые, ишь, как ухватились за копья, как нетерпеливо переминаются с ноги на ногу. Охота, кровь звериная, да чувство опасности кого хошь запьянят!
Вот Неждан, воткнув рогатину в землю, сдернул с плеча лук:
– Может, стрелой, господине?
Павел покривился:
– Нет! На копья возьмем. Сразу, как только выскочит.
Все трое напряглись, сжав добела губы… Вот-вот… вот…
Вот снова рог! И лай собак… И шум погони.
– Вот он!
– Красавец!
Раздвинув широкой грудью кусты, на полянку, у которой притаились охотники, выскочил круторогий олень, действительно – красавец: сильный, изящный, стремительный, косящий налитым кровью глазом.
– Боярин? – не выдержав, шепнул Неждан.
Павел быстро кивнул:
– Пошли, парни!
Они выскочили из-за кустов прямо на зверя, выставили вперед копья. Олень захрипел, и, вместо того чтоб свернуть, лишь прибавил ходу, устремившись на внезапно выскочивших людей яростной всесокрушимой стрелою, выпущенной из метательной машины – стреломета.
Крепко ухватив рогатины, охотники молча ждали. Все трое – молодые, даже юные, парни, лишь Павел, боярин, с отпущенной недавно черной солидной бородкой, выглядел чуть старше других… и все же, все же – всем лет по двадцать с гаком…
Эх, бежит олень, бежит! Знатная будет добыча. Сейчас вот пригнет голову, ударит рогами… Тут-то и отскочить быстренько, и в шею его, в шею!
Оп-па!
Вместо того, чтобы пригнуть голову, олень резко остановился, и, взвившись на дыбы, ударил копытами, едва не пробив боярину голову… Хорошо, Павел, как человек опытный, успел пригнуться – кунья шапка его так и полетела в снег! Что ж, шапка, не голова…
– Ух-ха!!! – отпрыгнув влево, оруженосец Неждан, с силой ударил оленя в шею.
Зверь захрипел, белый, выпавший ночью снег окрасился багряной дымящейся кровью… Олень дернулся было из последних сил – раненый, он много чего еще натворить смог бы, кабы Павел не добил резким ударом. Мог бы и Микифор добить, да специально промедлил, уступая своему боярину, умен был, практичен, за то и поставил его Павел начальствовать над сей молодшей дружиною, старшей же боярин самолично командовал, да еще – наемник Митоха, кондотьер рязанский, прибившийся на усадьбу года три назад, человек в воинских делах опытный.
Вон он, Митоха-то, за тридцатник уже мужик, в самом соку, плечистый, ухватистый, волос сивый из-под шапки беличьей вьется, подбородок квадратной столь же сивой бороденкой порос.
Осадил наемник коня, спешился, на собак прикрикнул:
– Ай да добыча! Славно. Теперь, считай, всю распутицу – с мясом.
– С мясом, с мясом!
Спрыгнул с седла в снег и другой всадник – здоровенный мужичага самого разбойного вида: бородища кудлатая, плечищи, глаза, как у татарина, узкие. Зыркнет – такому б кистень, да в темный проулок!
– Эй, робята! – полюбовавшись на поверженного оленя, рязанец махнул рукой подбежавшим парням, совсем еще отрокам. – А ну, давайте, свежуйте, чего без дела стоите, зенки таращите?
– Боярского слова ждем, – скромно потупив глаза, заметил худощавый подросток, без шапки, в куцем, подпоясанном простой веревкой, армячке.
Тряхнув головой, покосился на зверовидного мужика карим лукавым глазом:
– Правда ведь, господине, Окулко? Нешто без боярского слова можно?
– Вот ведь не по годам Проворе-отроче мудр, аки змий! – ухмыльнувшись, Окулко, шутя, отвесил отроку подзатыльник и повернулся к Павлу: – Так что скажешь, господине? Свежевать? Али так, тушею, на волокуше потащим?
– Свежевать, – подумав, приказал молодой человек. – Март месяц на дворе, весновей-протальник. Солнце-то – эвон! Пригреет, пройдем ли нагруженной-то волокушей?
– Пройде-о-ом, – глянув на небо, протянул Митоха. – Второй день тако солнышко, не успеет еще снег-то потаять…
Окулко, впрочем, держался иного мнения:
– Я все ж бы тушу разделал. Господине боярин прав. И лошадям легче, и нам лишней требухи не брать.
Не слушая больше никого, отроки во главе с Провором, сбросив полушубки в снег, вытащили ножи, споро приступив к кровавому делу.
– Эх, шкура-то – хороша! Крепкая.
Павел усмехнулся, отходя в сторону, к подведенному оруженосцем коню. Вскочив в седло, обернулся:
– Как разделаете – все побыстрей на заимку. Перекусим свежатинкой – да к дому.
Довольные отроки – кому же домой-то не хочется, да с хорошей добычей? – еще быстрей заработали ножами.
Боярин тронул поводья коня, поворачивая к лесной дорожке – до заимки было версты три, однако снег на зимниках кое-где подтаивал, не везде лошади шли ходко. Неделя-другая – и вообще нельзя будет проехать: распутица, топь, грязь. Что ж, последняя в зимнем сезоне охота вышла удачной. Куниц запромыслили, лисиц, белок да зайцев бессчетно, да еще вот – оленя.
Прищурив глаза, Павел посмотрел на солнце – утро еще, однако торопиться следует. Покуда оленя разделают, пока то, да се – сборы – уже и полдень, а там и до вечера недалече.
– А вечером, господине, еще и лучше, – догнав, словно мысли подслушал Окулко. – Подмерзнет все, волокуши куда как ловчей скользить будут. Дорожа знаемая – не заплутаем.
– А волки?
– Вот только что – волки. Так стая-то, говорят, за реку, к старому лесу, ушла – боярин Телятыч тож охоты устраивал, да там же и пировал – много чего осталось. Думаю – сытые теперь волки, и дня два сытыми будут.
– Сытые, говоришь? Ну-ну.
Молодой боярин Павел Петрович Ремезов, замолчав, рассеянно поглядывал вокруг, погружаясь во вдруг нахлынувшие на него мысли – как всегда и бывало после какого-нибудь трудного и захватывающего дела. О многом думалось – о вотчине своей в здешних заболотских землях – усадьбе Заболотице, о других приращенных землицах – Заглодове, Опятах, выселках… Все присмотра требовало, глазу хозяйского, особенно с таким выжигой соседом, как боярин Телятников, ни дна ему ни покрышки, змею! Знал боярин, уже дошли слухи – вернувшись недавно из татар, куда ездил с княжеской свитою, не раз и не два навещал уже Телятников старого смоленского князя. Интриговал, видать, злыдень, а как же! Спит и видит, как бы земли соседские к ручищам своим поганым прибрать, да еще – как бы отомстить за позор давешний: люди Павла как-то подстерегли Телятыча у одной вдовицы да высекли – с той поры и кличка к Телятникову приклеилась – Битый Зад! Да так ему, гаду, и надо – сколько уж он Павлу крови попортил, несмотря на то что – хоть и дальний, да родственник – красавица Полинка-боярышня, законная ремезовская супруга, Телятычу троюродной племянницей приходилась. Ох, уж она-то дядьку своего дальнего не жаловала! И было за что. Впрочем, то дела давние… А вот сейчас – интересно, все ж таки зачем сосед-поганец на княжий двор ездил? Раньше-то не особо его там и привечали… а сейчас, может, появился кто? Какой-нибудь доброхот-покровитель, не без этого. То нехорошо, нехорошо, Телятников – интриган опытный, а уж Павлу с Полинкою любую гадость сотворит с превеликой охотою.
Но даже такой паразит, как Телятыч – мальчик неопытный по сравнению с родными братцами – Питиримом да Анкудином. Вот уж вороги-то! Все думают, как бы половчей земли заболотские в пользу свою отсудить. Типа, батюшка, мол, покойный все те землицы им завещал, а вовсе не младшему брату. Вот уже «повезло» с родичами – склочники те еще. Хорошо хоть зубы у них пока пообломаны, точнее – Павел у старого смоленского князя Всеволода Мстиславича в авторитете большом. Ну, а как же? Кто с монголами да с молодшим князьком Михайлой в смоленской рати на Запад – в Польшу да Венгрию – хаживал? Павел. А кто поручение тайное исполнял – княжеское и хана монгольского? Опять же – Павел. В Рим ездил, в Италию, с папой договорился, и с недругом его – императором Фридрихом. С Фридрихом, между прочим – тайно, о том никто и не проведал, никто не знал, кроме старого князя. И еще вот – Павла. А нужен ли князю живой свидетель? Да, нужен, Всеволод Мстиславич тоже интриган тот еще… И все же, и все же…
Неспокойно что-то стало на сердце у Ремезова, и непонятно было: это беспокойство – с чего? На охоту ехал с радостью, еще бы, сейчас-то, зимой (а март – месяц по сути – зимний), какие развлечения-то? Полинка тоже просилась – да боярин не взял. Куда ей, беременной-то? Четвертый месяц уже почти, в сентябре, все по-хорошему, дите появится, сынок или дочка.
Полинка… Ах, краса! Стройненькая, проворная, волосы да брови собольи – черные, жемчужно-серые, с поволокою, очи… Соскучился уже боярин, хоть и прошло-то всего ничего.
И все же – зачем Телятников в Смоленск ездил? К кому? Неужто и вправду к князю, жаловаться: с такого козла все, что хочешь, станется… правда, в последнее время, из татар возвратясь, как-то притих соседушка, пакостей давно не делал… вот то-то и беспокоило! Не иначе, как каверзу какую замыслил. И братья еще, Анкудин с Питиримом. Ну, те хоть далече…

– Господине, велишь костер разжигать? – догнав, прервал боярские думы Окулко.
Окулко-кат, если точнее. Палач, а заодно и гусляр, и боян местный – песни, стихи складывал, пел, любил это дело, да и вообще, несмотря на вид свой, на угрюмость да звероватость внешнюю, на, так сказать, профессию – нравом Окулко обладал незлобивым, веселым даже, к тому ж к ученью стремился – читать выучился, писать, и с юным грамотеем местным – Демьянкой Умником – друзьями сделались закадычными, и это, несмотря на то что, бывало, когда-то и плеточкой Окулко Демьянку потчевал, обязанности свои исполняя. Ну, так это когда было-то! Нынче-то Демьянко большой человек – в тиунах!
– Разжигайте.
Махнув рукой, Ремезов придержал коня, пропуская вперед мужиков: Митоху, Микифора да прочих. Отроки остались у поверженного оленя – свежевали и, слышно было – болтали о чем-то, смеялись… а что, без взрослого-то пригляда. Наверное, девок обсуждали – кого ж еще-то? Тем более Провор – с Заглодова, а двое парнишек с Опят, а заглодовские с опятовскими испокон веку не дружили, соперничали, все выясняли, кто лучше, да чьи девки красивше. Вот и сейчас, верно – о том же…
Что-то вспомнив, Павел окликнул оруженосца:
– Неждан!
– Да, господине?
Ох, и парняга – здоров, черт, кряжист, как старый дуб, этакий дубинушка-детинушка силищи немереной, косая сажень в плечах! К тому ж, как ни странно, умен и, что самое главное – верен. А без верности при боярине – нельзя.
– Смерды заглодовские где лес на избы рубят, не помнишь? Вроде бы рядом где-то.
– Дак, рядом – у старой пожни.
Ага… Ремезов снова задумался… у старой пожни – верстах в пяти, если мальчишку попроворней послать, то… то к обеду и управится, глянет от глазу хозяйского – что там да как?
– Вот что. Неждан, к отрокам возвращайся, выбери там кого побыстрее…
– Провор подойдет, господине.
– Вот-вот, его. Пусть мотанется на старую пожню, поглядит… Они давно рубят-то?
– Да дня три.
Лес на избы да на частокол никогда не пилили – рубили только, и обязательно – в марте, когда дерево уже не мертвое, зимнее, а просыпаться начинает, однако в соки еще не вошло – вот и закупорить ствол топором, тогда и дольше простоит, гнить не будет. А если пилить… тьфу! Совсем негодные бревна. Так что… Нет, не то чтобы Ремезов так уж не доверял заглодовским смердам – не украли б лишнюю сосенку – нет. Просто на душе что-то было неспокойно, вот и захотелось проверить – все ли там подобру? Тем более быстроногого мальца послать – время было.
– Сделаю, господине. Провора пошлю враз.
– Ну, вот и славно.

А солнышко уже поднималось ввысь, пригревало, проникая меж тяжелыми ветками елей узенькими сверкающими лучами. Зимник, впрочем, был весь покрыт слежавшимся снегом, а кое-где – и льдом, да и на открытых местах хрустел под копытами наст, лишь на полянах, исходя дрожащим маревом-паром, кое-где уже чернели проталины. Где-то на вершине сосны деловито стучал дятел, а из дупла старой рябины – Павел даже голову повернул – высунулся любопытный скворец.
Ремезов улыбнулся – надо же, прилетели уже! Что ни говори – а весна. И это несмотря на то, что ветки березок еще беззащитные, голые, даже, кажется, и почки-то на них еще не набухли… да нет – набухли же… хотя – это не береза – ольха, бредина, верба… Все ж просыпается природа после зимы, радуясь весеннему солнцу, еще неделя-другая, ну – три – и стает снег, лишь в самой чащобе, по оврагам, урочищам останутся доживать свой век черные, плотно слежавшиеся за долгую зиму сугробы, да и те вскорости изойдут водою. Весна.
Уже заметно прибавился день, а в полях, на проталинах, пахло навозом. Как раз и вывозить скоро, удобрять поля, а потом, Бог даст, и сеять. Прошла, прошла зима-зимушка, хоть еще и кусалась ночными морозами да и днем, бывало, завьюживало так, что куда там февралю! И все же – весна. Скоро, скоро наступит апрель-снегогон, вскроются реки, растают зимники, и тогда уж никуда – жди конца ледохода. Так что, если кому куда ехать, так надобно сейчас – еще можно успеть.
У старой заимки охотники уже разложили костер – исходя прозрачным белесым дымком, весело потрескивало желтое пламя. Столпились вокруг костра все – ждали углей – жарить мясо – смеялись. Ходила по кругу плетеная баклажка с медком да хмельным – из корок ржаных да сушеных ягод – квасом. Окулко-кат уселся рядом на бревнышке, достал гусли, затянул:

Здоров Богу хозяину-у-у-у!
Твоя жена по воду пошла,
Коромысел маленький,
А ведерочки дощатыя-а-а!

Павел спешился, бросил поводья коня подбежавшему закупу Федоту, хлебнул из тут же поданной фляжки, похвалил:
– Хорош медок, забористый!
– Так самолично боярышня твоя делала.
– Ладно, – Ремезов улыбнулся, почувствовав вдруг неодолимое стремление улечься, отдохнуть, вытянуть ноги…
Почему б и нет? Так, чуть-чуть… недолго.
– Пойду, полежу в заимке… Вы пойте. Как мясо сготовят – будите. Впрочем, нет – когда Провор с докладом явится.
Подстелив плащ, Павел улегся на узкую лавку, оставив дверь приоткрытой, так, чтоб теплые солнечные лучи согревали ноги. Вытянулся, улыбнулся – хорошо! Видно, как бегают, суетятся у костра мужики, слышна песня… за костром, за сугробом – зеленые кусты можжевельника, забавно этак растут – бугром. Что же этот бугор напоминает? Ремезов прищурился, закусил губу, чтоб не рассмеяться: ну, конечно же…

…автомобиль «Фольксваген-Жук»! Склонившиеся до самой земли ветки – капот, старый сук – бампер, а подтаявшие сугробы – колеса.
«Фольксваген-Жук», да… такой был у Полетт там, в начале семидесятых…
Молодой человек смежил глаза, проваливаясь в полусон-полудрему, да так натурально провалился, что все вокруг – и дружинники, и костер, и песня, исчезли, словно растаяли… Впрочем, нет – песня осталась: на маленькой эстраде в дальнем углу уютного бара черноглазый шансонье пел Брассанса.
– Эй, эй, Марсель! Ты слушаешь меня или нет?
Темноволосая девушка в модной джинсовой куртке а ля Джонни Холидей сверкнула жемчужно-серыми глазами… Красавица Полетт… Полина? Нет, все-таки – Полетт.
– А? Да-да-да, – Марсель тряхнул головой и натянуто улыбнулся. – Понимаешь, привиделось что-то. Будто бы кругом снег, костер, какие-то клошары горланят песни.
– Какие еще клошары?
– Ну, как под мостом Альма.
– Тьфу ты, – девушка допила остававшееся в бокале вино, красное сухое бордо шестьдесят седьмого года. Она любила такое.
– Между прочим, я тебе только что рассказывала о своих новых друзьях-волонтерах!
– Новые «левые»? – Марсель рассеянно хихикнул. – Мало вам шестьдесят восьмого? Старого генерала в отставку слили, теперь кто на очереди? Помпиду?
– Да ну тебя!
Девушка, похоже, обиделась, полезла в сумочку за кошельком, и достала бы, да Марсель перехватил руку:
– Я заплачу, да.
– Вот только не надо делать мне одолжение!
– Ну, милая, не сердись, ладно? – молодой человек ласково провел Полетт по щеке. – А одного из твоих новых дружков я недавно видел. Прыщавый такой юнец, волосы длинные сальные. Хоть помыл бы. И кепка такая дурацкая – как блин… Тоже еще – пижон. На красном мопеде ездит.
– На красном мопеде? – ничуть не смутилась девушка. – Это Рене, старший нашей пятерки.
– Ишь ты, «пятерки» у них… революционеры, блин.
Возмущенно сверкнув глазами, Полетт откинулась на спинку стула:
– Не революционеры, а социалисты! Понимать надо. Между прочим, если хочешь знать, буржуазия – самый отвратительный, абсолютно безнравственный и вредный для общества класс, озабоченный лишь своей прибылью.
– Вредный, говоришь? – Марсель не сдержал усмешки. – А я вреднее знаю. Землевладельцы-помещики… Почитай Мориака!
– Прочту! Вот будет время, и прочту, а пока не заедайся, ага! Кстати, насчет землевладельцев я с тобой согласна – те еще снобы. Ну, все, мне пора – надо газеты распространять. В Сорбонне уже успела, теперь Монмартр остался.
– Газеты? – молодой человек подозвал официанта. – Хорошо, не листовки. И кого вы там печатаете? Маркса, Троцкого, Мао?
– Да ну тебя. А Рене, чтоб ты знал – очень хороший парень из какого-то рабочего предместья.
– Ага, ага, ну как же.
Марсель покивал, едва сдерживаясь, чтоб не ляпнуть сейчас какую-нибудь до ужаса обидную гадость, но все же ляпнул-таки:
– Этот «хороший парень», похоже, твой поклонник.
– Глупостей не говори!
– А почему ж тогда он за тобой следит? Вчера выглянул с балкона – тебя проводить – так ты едва тронулась, и вдруг – красный мопед с этим… волосатым. Ты к Монпарнасу свернула – и он за тобой, как приклеенный.
Вскочив на ноги, Полетт нервно задвинула стул:
– Все, я уехала. Извини, не подброшу – доберешься домой сам. А с твоего шестого этажа, кстати, мало что разглядишь. Да и вообще, мало ли красных мопедов?
– Не мало, но… А я вот тебе докажу, хочешь? Обязательно докажу.
Прокричав, уязвленный Марсель быстро расплатился с официантом и выскочил из бистро, небольшой забегаловки на людной улице Сент-Оноре. Хотел что-то крикнуть вдогонку своей рассерженной подружке, да не успел – светло-зеленый «Жук» Полетт уже выруливал в направлении церкви Мадлен… Ну, не успел – так не успел. Ладно, и потом можно будет сказать… да купить вина – вот такого же бордо – помириться… хотя – вроде и не ссорились. Да черт их, этих женщин, знает, из-за сущей ерунды могут неделями дуться, и ведь не скажут – почему, мол, сам догадайся, а разве всякую мелочь упомнишь? Вот и с Рене этим…
Черт!!!
Марсель не поверил своим глазам, едва не упал даже, поскользнувшись на мокром от недавнего дождя тротуаре. Красный мопед! И откуда он взялся? С Вандомской площади? Да, верно, в той стороне и поджидал на повороте. Он, он – тот самый патлатый черт в дурацкой – блином – кепке. Прыщавый, брюки-клеш, грязно-коричневого, с густой бахромой, вельвета.
Оп-па! За Полетт и поехал! За ее «Фольксвагеном», Че Гевара хренов! За ней, за ней… «Жук» к Мадлен свернул, и красный мопед – туда же.
Зло прищурясь и сплюнув под ноги, молодой человек вдруг заметил рядом, на стоянке такси серебристый «Мерседес» с желтым фонариком «Такси-Паризьен». Увидел – и больше не думал. Плюхнулся на заднее сиденье:
– К церкви Мадлен… для начала.
– Как это – для начала? – отъезжая, поинтересовался смуглый таксист – марроканец или алжирец. В общем, откуда-то из Магриба, из бывших колоний.
– Сверните к Мадлен и… ага… Теперь во-он за тем красным мопедом!
– Соперник? – обгоняя почтовый фургончик, понятливо кивнул таксист. – К твоей девушке клеится? Ладно, ладно, не мое дело. Не переживай, не упустим.
Красный мопед с привязанной к багажнику пачкой газет и видневшийся сразу за ним светло-зеленый «Фольксваген-Жук» – оставив позади слева вычурное здание Оперы Гарнье… а вот дальше как-то все вышло странно: миновав небольшую площадь перед церковью Троицы, Полетт проехала дальше – к полному сверкающей даже днем рекламой многочисленных секс-шопов бульвару Клиши, к Монмартру… красный мопед же ловко свернул к паперти, где и остановился у низенькой темно-зеленой ограды.
– Ну, что? – таксист повернул голову. – Ждем?
– Да нет, спасибо, – рассеянно отозвался молодой человек. – Сколько я должен?
Расплатившись, молодой человек вылез из авто и, стараясь не попадаться на глаза патлатому, быстро прошел в расположенный тут же скверик, где и уселся на лавочке среди прочих зевак, читавших газеты и наблюдавших, как гоняют мяч мальчишки.
Нынче в начале мая погода выдалась неустойчивая – то шли дожди, то выглядывало солнце – то жарко, то холодно, не угадаешь, как и одеться. Да еще и ветер! Такие порывы – как бы и самого не унесло! Посмотрев на спрятавшееся в облака солнышко, Марсель осторожно повернул голову. Ага – прислонив к ограде мопед, патлатый «социалист», держа в руках пачку газет, болтал с каким-то негром, длинным и тощим, словно жердь. Ничего интересного… пожалуй, можно идти к ближайшему метро…
Молодой человек поднялся уже… и тут вдруг дунул ветер, да с такой силой, что укатил у мальчишек мяч к самой церкви, сорвал – ха-ха, так тебе и надо! – с патлатого кепку… и рассыпал, разнес вокруг многочисленные газеты. Марсель из интереса поднял одну: Че Гевара, Леон Троцкий… ну, что там еще-то могло быть?

Полетт пришла к нему поздно вечером, поднялась на шестой этаж в доме на площади Данфер Рошро, позвонила. Марсель уже догадался, кто пришел – услышал шаги, все же прислушивался целый вечер, даже музыку не слушал, ни «Дорз», ни «Битлз», ни «Джетро Талл» – и вот, по шагам, догадался…
Резво подбежал к дверям, распахнул:
– Рад тебя видеть, милая… Ой! Ты что плачешь-то?
– Выпить есть что? – шмыгнув носом, девушка прошла в комнату.
– Да, есть. Твое любимое бордо… На вот, пей. Сыр? Шоколад?
– Ничего не надо.
Сидевшая на диване Полетт походила сейчас на мокрого нахохлившегося воробышка, причем воробушка чем-то сильно обиженного и злого. Марсель ничего не расспрашивал, знал – девчонка сама все расскажет.
– Этот Рене… – опростав три бокала, Полет закурила крепкий «Житан». – Вот ведь козел, а!
– Так ведь – социалист! Революционер даже.
– Ты хоть не подкалывай, ладно? – раздраженно стряхнув пепел мимо пепельницы, девушка продолжала дальше, все больше наливаясь возмущением и гневом: – Представляешь, обвинил меняв том, что я газеты выбросила! А, знаешь, отпечатать тираж стоит денег, и вообще… Мол, на паперти возле церкви Троицы… Да-да! Наши потом там эти газеты видели. Разбросанные!
– Где-где?!! У церкви Троицы, говоришь?
Откинувшись на спинку кресла, Марсель громко расхохотался:
– А он сам-то их не мог там потерять? Ветер же был сильный.
– Сам? – задумчиво запрокинув голову, Полетт выпустила дым в потолок.
Хотела, видно, кольцами, да не получилось – куда ей!
– Не, сам вряд ли… Что ему там делать-то? Его округа – двенадцатый, тринадцатый. Хотя… На бульваре Клиши у него тетка в секс-шопе работает.
– Вот видишь – на бульваре Клиши. Рядом!
Девушка рассерженно воткнула в пепельницу окурок:
– Так ты что думаешь – Рене сам газеты растерял, а на меня свалил? Так, что ли?
Усевшись на диван рядом с Полетт, Марсель крепко поцеловал ее в губы и рассмеялся:
– Я не думаю, милая. Я знаю!

– Я знаю, знаю, о чем говорю, товарищи!
Поправив роговые, смешно сидящие на толстом носу очки, комсорг Миша Фунтиков, забавный с виду юноша – стриженный в полубокс толстячок лет шестнадцати – покосившись на висевший за трибуной портрет Владимира Ильича Ленина, нервно погрозил пальцем сидящим в актовом зале комсомольцам:
– Да, да, знаю! И среди нашей молодежи, увы, есть некоторые товарищи, увлекшиеся, так сказать, чуждыми нашему строю идеями. И это в то время, когда товарищ Никита Сергеевич Хрущев на пленуме ЦК сказал…
При этих словах комсорг замялся – то ли забыл, что говорил товарищ Хрущев на пленуме ЦК, то ли просто отвлекся, в очередной раз посмотрев на сидевшую сбоку – секретарем собрания – Полинку Цветкову, девушку о-очень симпатичную, темненькую, с большими жемчужно-серыми глазками. В черной юбке и белой, с большим комсомольским значком, блузочке Полинка нынче смотрелась очень эффектно. Настолько эффектно, что даже и Миша Фунтиков, несмотря на то, что комсорг и вообще – идейный, вдруг да и подумал: а что будет, если у Полинки – ну, так, случайно – вдруг оторвутся на блузке верхние пуговицы… скажем, две… или, лучше, три… или даже все!!! Умм… Тут Фунтиков покраснел даже, воочию себе все представив… а потом, про себя хмыкнув, подумал, что и не было б в этом ничего такого – она ведь, Полинка-то, всяко лифчик носит… Или – не носит?!! А вдруг?
Сии крамольные мысли пронеслись в стриженой голове Фунтикова столь быстрым ураганом, что, верно, никто б их и отметить не смог, да как это – на итоговом собрании, перед всей комсомольской организацией целый комсорг школы о чем ни попадя думает? Быть такого не может никогда! А что покраснел – так это от волнения, с кем не бывает, тем более тема-то затронута острая. И все ж не удержался Миша, повернулся к Полине:
– Цветкова, успеваешь протокол вести?
Девчоночка дернула головой:
– Да, конечно.
– Тогда продолжим.
Комсорг Фунтиков оглядел собравшихся долгим, пристальным взглядом, который долго и тщательно репетировал, когда перед зеркалом, а когда и – страшно сказать! – перед портретом товарища Сталина, не так давно развенчанном на двадцатом партийном съезде.
– Я вот к чему…
Миша посмотрел на третий ряд, слева, где, в самом крайнем кресле, нагло развалясь (или Фунтикову так казалось, что развалясь) сидел Вадька Ремезов – смазливый такой, с копной темно-русых густых волос, с глазами синими… девкам, зараза, нравился, с Полинкой… с Полинкой даже, собака, гулял! А некоторые безответственные личности даже утверждали, что видели, как эти двое – Цветкова и Ремезов – целовались! И это – комсомольцы?!! Ужас! Что уж там говорить про несоюзную молодежь.
– Тише, тише, товарищи, – видя, что его перестают слушать, комсорг повысил голос, вновь глянув на собравшихся тем самым, долго и тщательно репетируемым взглядом. – Не далее как позавчера… ну да, товарищи, в субботу – заглянул я на колхозный рынок, кое-что купить. И, к ужасу своему, увидел там некоторых наших комсомольцев, покупающих… Покупающих! У крайне подозрительных личностей самодельные граммофонные пластинки… те самые – «на костях»!
– Ну и что в этом такого? – выкрикнул кто-то из зала.
И тут уж Фунтиков выпятил грудь, губу оттопырил, едва ль над трибуной не воспарил – ни дать ни взять, как в знаменитой песне «Взвейтесь, соколы, орлами»!
– Ка-ак – что такого? А политический момент? Политический момент надо понимать, товарищи! В то время, как Никита Сергеевич… Да это же…
Миша уже захлебывался слюной, выкрикивая… нет – вбрасывая, швыряя в толпу – тысячу раз зазубренные и тысячу раз повторенные слова… вообще-то, наверное, правильные… если из политического момента исходить.
Дальше Фунтиков минуты три говорил лозунгами: «наша ленинская партия», «гнусные империалисты», «догнать и перегнать» и даже – «лить воду на мельницу наших классовых врагов»!
– Да-да, товарищи – именно так! Верно, Даздраперма Михайловна?
– Очень даже верно! – присутствовавшая на собрании завуч (по совместительству парторг) Даздраперма (ДА ЗДРАвствует ПЕРвое Мая – после революции пошла мода давать детям подобные имена) Михайловна – угрюмая, с тощим, похожим на вяленую воблу лицом старой девы, женщина, одобрительно закивала, с явным неодобрением посмотрев на понемногу развеселившийся зал.
– Так что купили-то?
– Явно не «Синий платочек»!
– Поди – какой-нибудь джаз!
– Хуже! Рокенролл! Хотят это… стилем танцевать.
– Ага! Тройным гамбурсгким.
– И кто эти стиляги, интересно?
– А ну, молчать всем!!!
Даздраперма Михайловна, поджав губы, неспешно поднялась со стула и глянула на расшалившихся школьников та-ак… куда там Фунтикову!
– Встать!
Затихнув, весь зал поднялся, словно по мановению волшебной палочки в руках злобного колдуна: мстительный и сволочной характер главы школьной партийной организации хорошо знали все – даже первоклассники.
– Успокоились? Сели. Кто будет кричать – получит проблемы. Не верите? То-то… Продолжайте, товарищ Фунтиков. Только прошу вас перейти сразу к конкретике – кто конкретно покупал эту мерзость?
В ответ на этот вопрос комсорг Фунтиков провернул довольно хитрый ход, сделавший бы честь любому партийно-комсомольскому бюрократу, особенно – начинающему.
– Я думаю, Даздраперма Ивановна, он и сам сейчас признается, встанет… Или слабо?
– Да не слабо, почему же?
Вадим давно уже раскусил Фунтикова – сволочь, кстати, еще ту. Не о ком ином шла речь, как о Вадике, это ведь именно его видел комсорг в субботу на рынке. Только вот как смог заметить, что и у кого покупал? Специально следил? Зачем? А-а-а! Возможно, тут дело в их – Вадика и Полинки – отношениях, Фунтиков ведь тоже к Полине клеился, гад! Да еще как клеился – цинично и подло, Полина как-то заикнулась, и Вадик собрался уже морду комсоргу бить. Да и надо было набить! Впрочем, с этим еще успеется.
– Ну, я пластинку купил. Что в этом такого?
Ой, что тут началось! В чем только ни обвинили несчастного бедолагу Вадика – и в низкопоклонстве перед Западом, и в поддержке классового врага, и в том, что идет на поводу у чуждых советскому строю элементов, и чуть ли не в измене Родине! А Вадим, между прочим, вообще музыкой не интересовался – медведь на ухо наступил. Кстати, Даздраперма Мизайловна это хорошо знала… И это было очень плохо – что хорошо! Не своей волею Вадик пластиночки покупал…
– Тихо всем! Вадим Ремезов ведь неплохой комсомолец…
Ай, змея! ай, как ласково словеса тянет, словно узоры ткет!
– И много чего хорошего сделал, помните? И стенгазету выпускал, и в смотре строя и песни участвовал, и от поручений никогда не отказывается… А что купил… Вадик, так тебя, может, попросил кто? Так ты скажи, не бойся.
Вадим низко опустил голову и покраснел.
– Вижу, вижу – кто-то подбил. А вы, ребята, так не считаете? Ну, Вадим, что ты молчишь? Зря-а-а-а…
– Это он не себе покупал… Это я его вопросила… Вот!
Тяжелое, повисшее в актовом зале молчание перебил звонкий, срывающийся голос Полинки. Бледное лицо ее покрылось красными пятнами, плечи задрожали…
– Так-та-а-ак… – многозначительно произнесла Даздраперма Михайловна.
– Я… я просто танго хотела… для танцевального кружка…
Мотнув головой, девушка сорвалась с места и, плача, выбежала вон, не обращая никакого внимания на грозные окрики парторга.
– Да-а-а, – Даздраперма Михайловна с неудовольствием глянула на Фунтикова. – Ну и комсомольцы у нас. Истерички! Не-ет, узкоколейку с такими не построишь.
Словно почуявшая добычу змея, она повернула голову к Вадиму:
– Так было дело? Это Цветкова тебе велела купить?
– Нет! Я для себя покупал. Этот… как его… рокенролл!
– Вон оно что! Да ты у нас стиляга!!! Впрочем, думается мне, ты все ж таки Цветкову выгораживаешь…
– Себе покупал! Сказал же.

Полина плакала, лежа в своей комнате на тахте лицом вниз, и даже не слышала, как несколько раз подряд стукались об оконное стекло мелкие камешки. Даже криков не слышала:
– Полинка, эй! Ты дома?
Не дождавшись ответа, Вадик застучал в дверь – подружка его, как и многие, жила в дощатом бараке, семья дожидалась подхода очереди на квартиру в новом, недавно построенном, доме, который обещали сдать к первому мая, да так что-то и не сдали.
Двери оказались незапертыми. Сняв у порога ботинки, юноша осторожно вошел в комнату, присел на тахту:
– Слышь, ты это… не плачь. Ха! А мне выговор вкатили! С занесением в учетную карточку.
– Выговор… – девушка заплакала еще пуще. – Вадик, милый, это ж из-за меня все!
– Да ладно тебе реветь. Ведь не исключили же!
– Зря я тебя попросила… надо было самой.
– Не в этом дело, – Вадик задумчиво посмотрел в потолок, старый, потрескавшийся от времени и явно требующий ремонта. Не ремонтировали – зачем? Все равно переезжать скоро.
– Я вот думаю – откуда Фунтиков про это узнал? Следил за мной, что ли? С него станется.
Юноша хотел было сплюнуть, да вовремя спохватился – не на улице все же – и лишь презрительно скривился:
– Ишь как выпендривался при Даздраперме. Деловой, однако.
– Деловой…
– Слушай! – неожиданно улыбнулся парнишка. – А ту пластинку слушала? Ну, «на костях»?
– Не еще, не успела.
– А давай?
Вадик кивнул на стоявшую в углу радиолу «Ригонда» с массивным корпусом из светлого полированного дерева и зеленым «глазом».
– Давай! – приподнявшись на тахте, улыбнулась Полинка. – И правда – хоть узнаем, из-за чего весь сыр-бор.
Юноша проворно вставил штепсель в розетку, дождался, когда «глаз» запылает ровным изумрудно-зеленым светом, обернулся:
– Ну?
Полинка уже стояла наготове с самодельной пластинкой – звуковые дорожки были нарезаны неизвестным умельцем на рентгеновской пленке с изображением костей чьего-то таза.
– У тебя вместо иглы-то что – спичка вставлена?
– Угу. Сломалась иголка-то. Да он и со спичкой играет.
Усмехнувшись, Вадик осторожно поставил тонарм. Послышалось шипение, треск и тут же, сразу:
– One, two, three o’clock, ten o’clock – rock!!!
И потом – бум-бум-бум…
– Ой, что это? Никакое не танго!
– Обманул выжига рыночный, гад! И ведь червонец взял, паразит!
– Ой, Вадик! А нам ведь такое не надо. Нам танго надо – не под это же танцевать.
– Поменяем! В эту же субботу и поменяем, я выжигу этого, продавца, запомнил – усатый такой. Вот в субботу пойду…
– И я с тобой! – решительно заявила Полинка. – Вместе и обменяем.
– Да ты что! А вдруг опять Фунтиков встретится?!
– А мы ему – по очкам! Чтоб не выслеживал!

Субботний день выдался солнечным, теплым. На колхозном рынке уже с утра толпилось множество народу: и в продуктовых рядах, и в промтоварных, где продавали рыбацкие принадлежности, сапоги, калоши, хомуты и прочую, необходимую в хозяйстве, мелочь.
Выжигу Вадик обнаружил сразу же – на том же месте, где и в прошлый раз – за скобяным рядом, у кусточков. Усы, кепка-восьмиклинка, брюки – стиляга! – дудочкой, холщовая сумка через плечо.
– И как только его в милицию-то не заберут, харю спекулянтскую? Бригадмильцы, интересно, куда смотрят? У них ведь рейды… Ладно, черт с ним – пошли.
Не оглядываясь, Полинка направилась к выжиге, да так быстро, что Вадик едва за ней поспевал – он-то ведь, в отличие от своей подружки, оглядывался – все высматривал ненавистную фунтиковскую рожу. Не, пока вроде не было.
Стиляга-спекулянт, вопреки опасениям Вадика, выкобениваться не стал:
– Хэйли не понравился?
– Да, не понравился. Нам бы вообще танго надо.
– Надо так надо, – пожав плечами, барыга протянул руку. – Давайте, обменяют.
Вадик с опаской перехватил Полинкину руку:
– А у тебя точно танго есть?
Спекулянт как-то обидно прищурился и хмыкнул:
– У меня все есть. Все, что вам надо. Хотите – Армстронг, а хотите – Вертинский или там Петр Лещенко. Только немного подождать надо и это… денег прибавить.
– Че-го?
– Пластинка-то не самодельная, фирменная – румынская.
Молодые люди озадаченно переглянулись: лишних денег у них точно не было.
– Слушай, пойдем отсюда, – Полинка дернула своего спутника за рукав. – В «Мелодии» танго купим, подумаешь – часок-другой в очереди постоим и возьмем, у меня там продавщица знакомая, Людка из нашего дома, да ты ее должен помнить.
– Да помню, рыженькая такая, с веснушками.
Пожав плечами, Вадим вдруг осекся, внимательно всматриваясь в столпившихся около шорного ряда людей.
– Оп-па!
– Чего? – хлопнула глазами девчонка.
– А ты присмотрись… Вон он, рожа очкастая!
– Кто? Ах ты ж… – глянув в указанную сторону, Полинка хотела было выругаться, но сдержалась – не к лицу комсомолке ругаться.
И все же очень сильно хотелось, еще бы – на краю рынка, все у тех же шорных рядом, ошивался очкастый комсорг Миша Фунтиков. Ошивался явно не зря и с крайне деловым видом.
– Что он там, хомуты покупает? – тихонько ахнув, девушка крепко сжала Вадику руку.
Юноша от такого внимания улыбнулся, но тут же озабоченно скривился:
– Ага, хомуты… За нами следит, гад!
– Следит? Что-то не похоже, – Полинка напряженно подалась вперед, словно разведчица-партизанка, подобравшаяся к немецкому складу. – Ишь, оглядывается… Слушай, Вадик! А давай мы сами за ним последим, а?
Не дожидаясь ответа, девчонка потянула Вадима в кусты, к овощному ряду. Действительно, оттуда было довольно-таки удобно наблюдать, самим оставаясь незамеченными.
Вадик, правда, пробурчал:
– И чего нам за ним следить-то?
Но просьбу своей подружки выполнил, посмел бы ослушаться! Да и прятаться с Полинкой – вдвоем! – за кустами сирени оказалось так волнующе здорово.
– Мы с тобой как партизаны, – шепнул молодой человек.
– Тихо ты! Тсс! Ой, смотри, смотри!
Немного походив около хомутов, Фунтиков бросил по сторонам быстрый взгляд и вдруг подошел к барыге! Тому самому, усатому, в кепке-восьмиклинке.
– Ой, а я у него деньги-то не забрала! – запоздало ахнула девушка.
Теперь уж Вадим на нее шикнул:
– Тсс! Потом заберем. Смотри, что гад делает-то!
«Гад» – это был комсорг, явно не хотевший, чтобы его увидели и потому отошедший вместе с барыгой как раз к кустам, в которых прятались юные «партизаны».
– По семь рублей, оптом, возьму, – послышался приглушенный голос Фунтикова.
Спекулянт дернул шеей:
– Побойся Бога, Мишаня!
– Бога нет, об этом любой детсадовец знает.
– Ишь ты… Давай хоть по восемь, а?
– Семь с полтиной – последнее слово! Сам подумай, я у тебя сразу два десятка возьму.
– А помаду?
– Помаду – в первую очередь. Брат писал – у него уже в деревне очередь.
Вот так комсорг!
Молодые люди переглянулись, провожая глазами уходящего Фунтикова.
– Вадь, он что… сам спекулянт, что ли? – наивно моргнула Полина.
Юноша тряхнул головой:
– А ты что, – сама не видела, не слышала?
– Да слышала я все, и видела, просто… противно как-то – комсорг и вдруг…
– Сволочь он, а не комсорг!
– Это точно.

Вздрогнув, Ремезов открыл глаза, взглянул на мерцающий экран компьютера и довольно расхохотался. Пять двадцать пять! Ровно пять часов двадцать пять минут его сознание, используя метод психо-индукционного резонанса, подменяло собою сознание некогда живших людей. Впрочем, лучше сказать, не подменяло, а просто существовало вместе с чужим сознанием, с чужим мозгом, вовсе этой чужеродности не ощущая – как, к примеру, раньше, во время первых опытов. Французский студент Марсель из Парижа семидесятых, комсомолец Вадик – этот жил в провинции, в конце пятидесятых – начале шестидесятых годов, Павел еще не смог определить точнее. Почему его биорезонансное поле совпало с ними? Этот вопрос тоже требовал ответа. Быть может, те носители – Марсель и Вадим – еще живы, правда, Вадим уже старик, а Марсель – так и Марсель старик, быть может, давно уже уважаемый всеми филолог… если не погиб тогда, бросившись в балкона вниз, на камни бестолково выстроенной парижской площади Данфер Рошро. Вроде не погиб, получается… и с Полетт у него, похоже, все наладилось… Или – это другие воспоминания, еще до прыжка? Все требовало изучения…
Старший научный сотрудник, кандидат физико-технических наук, Павел Петрович Ремезов – немолодой уже, увы, мужчина сорока с лишним лет – сняв с головы электромагнитный шлем, отсоединил провода от приборов и устало откинулся в кресле. Здесь, в мансарде – точнее говоря, на чердаке своей, полученной в наследство от недавно скончавшейся тетушки, дачи в глухом краю Смоленской области, Павел Петрович и оборудовал лабораторию, кое-что сделал сам, кое в чем прибегнул к помощи друзей.
Пять часов двадцать пять минут – это много!
Ученый посмотрел на часы, рядом с которыми, на столе, стояла черно-белая фотография в бесхитростной темной рамке. Снимок молодой и очень привлекательной женщины. Черные волосы, сверкающие жемчужные глаза, лукавый взгляд… И черная ленточка наискось рамки.
Полина. Старший следователь Н-ской прокуратуры… или как у них теперь – Следственный комитет? Котлеты отдельно, мухи – отдельно. Старший следователь, да-а…
Свою случайную встречу с этой женщиной, перешедшую потом в стойкие отношения, Ремезов считал подарком судьбы… Увы, радость оказалась недолгой – глупая авария и… и все! Нет больше Полины, уже два года как нет. И только потеряв ее, Павел понял, что их отношения можно было назвать и другим словом – любовь. Любовь обоюдная… впрочем, Полины нет, и что уж теперь об том.
Полина…
Поднявшись с кресла, Павел Петрович, взяв тряпочку, стер с фотографии пыль и неожиданно для себя улыбнулся. Подумалось вдруг – а ведь и там, у Вадика была порука – Полина, и у Марселя – Полетт. По внешности – один к одному с той, погибшей, Полиною, даже родинки на левой груди – один к одному. Только вот возраст – Полетт и та, комсомолочка, лет на десять моложе… Как и Вадик, и Марсель – тоже копии Павла, только не сорокалетние, а молодые, едва вступившие в жизнь. Может, в этом все и дело? Именно потому и произошел такой стойкий резонанс. Стойкий… Самый-то стойкий и долговременный эксперимент вышел с полным тезкой ученого – Павлом Петра Ремезова сыном, Заболотским. Заболотским боярином – сей весьма одиозный молодой человек жил в середине тринадцатого века, точнее, в начале сороковых годов, имея родовые и пожалованные князем землицы в самом углу средневекового Смоленского княжества. Жил себе жил юный боярин, ад вдруг – соседушка постарался – умер, точнее сказать, был убит. И вот в этот-то самый момент и угораздило подключиться Павлу! Да еще что-то случилось в лаборатории – короткое замыкание, скорее всего, в результате всю систему вырубило и Павел – старший научный сотрудник Павел Петрович Ремезов – оказался там навсегда. Там – в тринадцатом веке, в теле молодого заболотского боярина Павла, со всеми его проблемами и прочим! И с невестой, которая терпеть его не могла, девчонкой с соседней усадьбы, Полиной… стройной черноволосой красавицей с родинкой на левой груди и ясными жемчужно-серыми очами.
И вот эта Полина, вновь обретенная Павлом, стала его женой!

Ремезов – молодой, но уже уважаемый всеми боярин – поворочался, зашуршал соломою и, не слыша довольных голосов охотников, продолжал себе спать…
Один их его друзей, занимавшийся исторической психологией, как-то по просьбе Павда составил психо-биологические портреты почти всех известных в прошлом людей, поискав среди них тех, кто мог бы составить резонанс с Ремезовым. Таковых оказалось не так уж и много, но и не мало, в их числе – Юлий Цезарь, Аттила и Субэдей, один из самых толковых и удачливых полководцев Чингисхана. С Субэдем Павел как раз и встретился, только вот резонанса никакого не вышло – Ремезов сам его не хотел, поскольку много за кого теперь отвечал: за верных людей, за родную вотчину, за Полину. Да к тому же еще подумал – даже если б и возможно – куда возвращаться-то? Тело-то его недвижное в мансарде давно уже нашли, захоронили… не будет же годами лежать.
Честно-то сказать, пока о прошлом-то и не думалось, все не до того было – войны, интриги, поездки… Лишь иногда кое-что вспоминалось либо что-то приходило во сне, причем не просто так, а о чем-то предупреждая.
Как вот сейчас…

Глава 2
Беда

Март 1244 г. Смоленское княжество 

Проснувшись, Павел сел на соломе, потянулся, смачно зевнув, да, потерев руки, вышел к своим людям:
– Ну, что, готова ли дичь?
– Только под угли зарыли, батюшка, – радостно доложил кто-то из отроков.
Видать он, сей востроглазый парнишка, и готовил, учился, и от того радовался, хоть немного и боязно было – шутка ли, самому боярину-батюшке дичь!
Подросток наклонился к углям, поворошил палочкой:
– Сейчас вот упреет, и…
– Провор не вернулся еще? – Ремезов посмотрел на Окулку-ката, тут же, у костра настраивавшего свои походные гусли, «ратные», как он их называл.
Детинушко поднял глаза:
– Не, не приходил еще. Хотя должен был, тут идти то…
– Може, не хотно ему по снегу бежать? – хмыкнул оруженосец Неждан. – Али случилось что. Могу, если прикажешь, боярин, поглядеть – тут недолго ведь.
– Ну, погляди, – Павел махнул рукой. – А тревожно что-то.
Он и в самом деле ощущал какую-то необъяснимую пока тревогу, что-то было не на месте в душе… может, из-за снов?
– Я, мой боярин, быстро!
Отвязав от старой березины лошадь, Неждан ловко забрался в седло, но отъехать никуда не успел – с опушки уже кричали парни:
– Иде-еот! Идет-то Проворе-то!
Боярин перекрестился:
– Ну, слава Богу, дождались.

Запыхавшийся, с раскрасневшимся потным лицом, без шапки, парнишка, не останавливаясь, подбежал к Павлу:
– Дозволишь сказать?
– Говори. За тем и послан.
– Беда, господине, – тяжело дыша, промолвил Провор. – Всех смердов заглодовских там… Положили всех! Насмерть.
Ремезов дернул шеей:
– Как положили? Кто?
– Стрелами, а кого – и мечами. А кто – неведомо.
– Та-ак…
Недобро поведя глазами, молодой боярин махнул рукой:
– А ну, оставить пир! По коням все, парни. Поехали, глянем.
Оруженосец уже подводил коня, Павел птицей взметнулся в седло – давно уже имелся такой опыт – оглянулся на отроков:
– Вы двое останьтесь. За дичью присмотрите.
Очень верно сказал, все, пусть цинично, но правильно – беда бедой, а еда – едой. Мертвые, убитые – это да… Но кто о живых-то, о людях своих заботиться будет, как не боярин-батюшка?
Дернулись всадники, взвили коней на дыбы, поскакали, сбивая с веток плотный весенний снежок, понеслись узенькой лесною дорожкою-зимником. Еще стояли зимники, да, еще не растаяли, но скоро, скоро уже – недели три-пять – и потает все, потекут ручьи, вскроются болота да реки, до самого лета не будет ни путей, ни дорожек, да и летом-то не особо – болота кругом, чащобы, урочища.
Заглодовских, как верно выразился Провор, «положили» всех. Аккуратненько так лежали, один к одному, где работали – кто бревна волок, кто рубил – там с него и упали. Стрелами взяли всех, по кустам подобрались – место удобное, а заглодовские-то нападения не ждали, о татарах в княжестве этой зимой не слыхали, старый смоленский князь с ними дружил, да и не сунулись бы степняки по весне – дороги растают, как назад-то, домой, уж тем более – с добычей, выберешься?
– Тати? Лиходеи лесные? – вслух предположил Провор.
Опытный кондотьер-наемник рязанец Митоха задумчиво почесал квадратный свой подбородок, увенчанный небольшой сивой бородкой:
– Навряд ли тати – что с этих-то взять?
– Давно лежат? – спешился Ремезов.
Окулко-кат тут же склонился, перебежал от трупа к трупу, осмотрел всех:
– Не больше суток.
И, зачем-то понизив голос, добавил:
– А стрелы-то, боярин, не ордынские… Наши. Эвон метки-то… Неждан, ты как свои стрелы метишь?
Парень сдвинул за затылок шапку, хорошую шапку, беличью, все знали – у заболотского молодого боярина люди в нищете не ходили:
– Ну, как всегда и метил – две зарубки у наконечника.
Кат хмыкнул:
– А ты, Митоша?
– Два красных кольца… тож у наконечника.
– У тебя, Проворка, я и так знаю – синяя меточка… У Микифора – зелень, елочкой.
– Да, дядько Окулко, так.
– Ну, а раз так – держите!
Невесело усмехнувшись, Окулко-кат протянул охотникам целый пучок стрел, только что выдернутых из тел убитых:
– Вот вам и елочки зеленью, и синь, и колечки красные. А вон, смотри, Неждан, и зарубочки. Ваши стрелы?
– Ну, по заметкам – так…
– А вот и не так! – взъярился Окулко. – Не ваши, а чужих… что под нас хотят убиенных всех подвести. Дескать, мы их всех и…
– То так, – Ремезов жестко кивнул. – Кто да зачем – будем искать, и найти надо быстрее. И, главное – кто-то ведь знал, как все мы стрелы метим. Кто?
– Да кто угодно мог, – пожал плечами Митоха. – В Заболотице, почитай, любой.
– В Заболотице – любой, а в Заглодове?
– Вот уж про тех не ведаю.
– А надо бы ведать, – Ремезов в задумчивости забрался в седло и махнул рукою. – Поехали, парни, в Заглодово. Тамошних пошлем с волокушами – пусть убиенных своих забирают. Эх, Господи…
Не договорив, боярин перекрестился и молча свернул на заглодовскую дорогу. А что тут теперь скажешь-то? На его земле, его людей убили – ему и убийц искать да наказывать. Не-ет, прав Митоха – это не татары. Тогда кто? Сосед? Телятыч, конечно, напакостить может – но тут и для него слишком.
Черт! А сон-то, сон в руку, оказывается! Сны… и тот, что с Полетт и Марселем, и про комсорга с барыгою… А смысл таков – кто-то подставляет других в том, в чем сам не хочет быть уличен.
Да, так и есть все. Осталось теперь выяснить, кто и зачем его, боярина заболотского Павла, Петра Ремеза сына, подставляет? Его и его верных людей.
Бежавший чуть поодаль – до владенья конем не дорос еще – Провор, не стесняясь, плакал:
– Наши мужики, заглодовские… ой, Господи-и-и-и! За что-о-о-о?!

А лес все тянулся темною, нескончаемой полосой – хмурыми елями, соснами, буреломами. И голыми стояли рябины, и усталые от зимы осины царапали ветками небо.
– Раз оставили стрелы, с якобы нашим метками, значит, это все – всех мертвых – кто-то должен был увидеть… – рассуждал на ходу Ремезов. – Если уже не увидел! Эх! Как же мы сразу-то не подумали. Эй, парни – следы-то там осмотрели?
– Да к реке, господине, ведут, – перестал плакать Провор. – А там во все стороны дорога и в Смоленск, и в Полоцк, и в Чернигов, и в Суздаль.
– Да, – хмуро покивал Микифор. – Река по зиме – дорога торная. За сутки-то могли далеко уйти – на лошадях были, токмо…
Воин на секунду замялся, словно бы решал для себя – говорить что-то боярину или сперва обождать да проверить.
Сразу это почувствовав, Ремезов поспешил ободрить парня:
– Ну, ну, Микифор – говори, что заметил, путь даже вроде и ничего особенного.
– Следы, боярин, – кратко отозвался молодой человек. – Странные. И вчерашние есть, и позже – сегодняшние, ночью кто-то или утром раненько ходил.
– Тоже конные?
– Да. И как бы сказать… Эти-то, сегодняшние, ступали уверенно, никого не боясь. Словно знали…
– А вчерашние?
– А вчерашние – по кустам крались. Их-то следы уже и запорошило слегка.
– Та-ак, – озадаченно протянул Ремезов. – Та-ак… Ладно, о следах после подумаем, сейчас же давайте-ка поскорее – к обеду б в Заглодово поспеть, а уж там… уж там поглядим.
– Может, по реке кого послать, господине? – осмелев, поднял глаза Провор.
Павел усмехнулся:
– Послать-то можно, только куда? В Смоленск, в Чернигов или, может, к соседу Телятычу? Следов там много, много нынче и ездят – купцы, да на ярмарку, да по делам кто. Торопятся – скоро и дорог-то не будет.
– Да уж, потает все, – согласно кивнул Окулко-кат. – Как бы и посейчас не на дождь, не на оттепель – небо-то низковато, эвон.

Дождя, слава Господу, не случилось, так, малость снежком припорошило, а ближе к Заглодову снег и вовсе сошел на нет, развеялись, расползлись по небу сизые облака-тучи, меж голубыми разрывами коих весело вспыхнуло солнышко.
Заглодово – небольшая, в один двор, деревня, полученная боярином за службу от старого смоленского князя – встретила охотников непривычною тишиной и каким-то нехорошим видом… не то чтобы совершенно не жилым, а таким, что вроде бы совсем недавно и был здесь кто-то, да вот как-то враз – пропал! И пропал по-худому.
Распахнутые настежь ворота, сорванная с петель дверь, мычавший в сарае скот.
– А коровенки-то не доены, – с ходу определил Микифор.
Павел спешился и оглянулся:
– Эй, Проворе! Метнись по хлевам – посмотри.
Отправив отрока, дружинники хмуро приготовили рогатины и ножи – от деревни явственно веяло запустеньем и смертью.
– Пойдем в дом, боярин? – поигрывая длинным кинжалом, тихо осведомился Митоха.
– Пойдем, – Ремезов согласно кивнул и тут же послал двух парней обойти избу слева, и двух – справа. Так, на всякий случай – мало ли что?
Дурные предчувствия дружинников не обманули. В топившейся по-черному избе – главном обиталище жителей деревни – стоял тот самый, хорошо знакомый всем кавардак, что обычно остается после удачного набега: опрокинутый стол и скамейки, сломанные пряслица, какие-то грязные тряпки, солома, пух… а вот и кровь, кажется.
Окулка-кат наклонился, потрогал пальцами бурую лужу, понюхал:
– Та и есть, господине – кровь. Старая, вчерашняя еще.
– Значит, вечера приходили… – хмуро протянул Павел. – И нет вокруг никого. В полон увели? Увезли на продажу? В банях, в овине, смотрели? Может, схоронился кто?
– Нашли!!! – внезапно закричал кто-то со двора. – Провор детушек малых нашел! В коровнике прятались.
Все вышли во двор, глядя, как отрок ведет за собой с десяток плачущих детишек лет трех-пяти.
– Совсем уж малых не взяли – по дороге помрут, – задумчиво молвил боярин. – Значит, и в самом деле – набег. И, скорее всего, это не татары – зачем им нашими метками стрелы метить?
Вздохнув, стоявший рядом Митоха подошел ближе к детишкам, присел на корточки:
– А ну-ка, малые, не ревите. Скажите-ка лучше, кто да когда тут был? Мамки ваши куда делись?
– Ы-ы-ы-ы! – еще громче заныли дети. – Увели мамок. Чужие люди-и-и-и увели… ы-ы-ы-ы…
– Да как они выглядели-то, эти чужие? – продолжал допытываться рязанец. – Вы, может, кого признали?
– Не-е-е… чужие были, чужие.
– А когда пришли-то?
– Вчера-а-ась… под утро.
Больше ничего от детей не добились – слишком малые. Павел, махнув рукой, приказал затопить в доме печь да покормить хоть чем-нибудь ребятишек.
– Господин, – Неждан осторожно тронул за рукав. – Там в колодце…
– Что там, в колодце? – нервно дернулся Ремезов.
– Старики, – негромко сообщил Неждан. – И младенцы. Зарублены.
Боярин сжал кулаки в бессильной злобе, ничему уже не удивляясь – вот примерно чего-то такого он и ждал. Значит, набег, да… не татары, так разбойники, мало ли лиходеев рыщет по дорогам и весям. А, может, и не разбойники – а воины. Вряд ли по прямому приказу своего князя, скорей, так, по старой привычке: соседушек-то пограбить – милое дело. Половцы, суздальцы, черниговцы, новгородцы – да кто угодно мог! Тем более скоро все пути растают – поди, этих злыдней, сыщи. Явно набег – увели полон, женщин да молодежь, подростков – за тех торговцы людьми дадут неплохо. А мужиков зачем убили? Кстати, все заглодовские смерды там и находились – лес рубили. Там и остались. Надо бы на погост их, да похоронить… И тех, что в колодце.
Павел взошел на крыльцо, отдавая необходимые распоряжения:
– Эй, слушай сюда, парни! Провор, сбегай на заимку – пусть там отроки сюда дичь несут, остальные… Микифор, Окулко – возьмите волокуши, парней, остальные – здесь. Действуйте.
Пока все крутились, исполняя приказанное, Павел, подумав, послал гонца в Заболотье – а вдруг и там беда? Сердце нехорошо заныло, Ремезов даже побледнел, представив, как оружные лиходеи врываются в дом, в горницу, как хватают беременную – на четвертом месяце – Полинку, глумятся, вскрываю мечом чрево… Мерзость какая! Фу!
А сердце все же ныло, да так, что боярин, послав гонца, решил все же самолично отправиться следом. Отдав необходимые распоряжения, оставил за себя Окулку; Митоху с Нежданом прихватил с собой. Взметнулись разом на лошадей, выехав со двора, взяли в намет, поскакали.
Били в лицо еловые ветки, сыпался снег, и мартовское тусклое солнце скрылось за очередной тучей. А сердце ныло все сильней и сильней, и не к месту – а, может, и вполне к месту – вспомнился сон – чертов французский троцкист, комсорг, барыга, газеты с пластинками «на костях»…
Господи, Господи, хоть бы все хорошо, хоть бы не…
Господи…

Ворота в Заболотье вовсе не оказались распахнутыми настежь, и в надвратной башенке – Ремезов заметил еще издалека – все так же ходил караульный. Кто-то из молодых, кого не взяли с собой на охоту.
– Ну, слава богу, – выкрикнул скакавший позади рязанец. – Вроде спокойно все.
Действительно, на «главной усадьбе колхоза» все было спокойно. Относительно. Внешне. Потому что на самом деле никакого спокойствия-то и не было!
– Боярышня-а-а-а!!! – завидев боярина, с плачем кинулись в ноги прислужницы. – Ой, краса наша-а-а-а!
– Да что случилось-то? – Павел спрыгнул с коня, бросив удила подбежавшей челяди, так и не желавшей становиться свободной – это кто ж тогда кормить, поить, защищать будет? Да и решать, что самим? А отвечать – тоже сами за себя?!
В общем-то, правы – свобода, она только у сильных, даже вот тот же Ремезов – несвободен, а зависим от князя.
– Ну, не войте же! Говорите толком.
Сказал и, прыгая через ступеньки, помчался по крыльцу вверх, к сеням, в горницу, в опочивальню… До светлицы добрался – и так не было никого, окромя боязливо выглядывающих из-за дверей сенных девок. Да где же Полина-то?!
– Так. Сюда все. – Усевшись на лавку, молодой человек нервно забарабанил пальцами по столу и строго посмотрел на девок:
– Тиуны где?
– Обоих, батюшка, с собой увезли. И боярышню нашу.
– А воины, дружиннички хреновы, куда смотрели?! – вскочив, взбеленился боярин. – Ишь теперь, прячутся. А ну-ка, всех сюда!
– Так князь приказал, чтобы все явились, – наконец-то более вразумительно пояснила одна из девиц. – Воевода княжий явился, мы все его знаем, видали, прошлолетось к тебе, батюшка, приезжал.
– Ко мне многие воеводы приезжали, этот что за…
– Батюшка-боярин, не вели казнить! – вбежав, бухнулся в ноги одетый в звенящую кольчугу воин – молодой совсем парень, юноша…
– Встань, Нежила, да расскажи все толком.
Ремезов уже начинал догадываться о том, что произошло на усадьбе. Видать, старшой князь что-то решил вызнать… или просто добровольно-принудительно пригласил всех своих вассалов «со чады и домочадцы». А чего ж тогда заранее грамоту не прислал?
– Вот грамотца, – поднявшись, Нежила поспешно протянул свиток. – Ранее, господине, не успел вручить – гонца провожал к тебе, на заимку. Второго уже, первого-то с утра уже отправлял… думаю, заплутал, али случилось чего.
– С утра, говоришь, – развернув грамоту, задумчиво промолвил боярин.
Послание оказалось вполне обычным, заурядным даже, все так, как Павел и предполагал: старый смоленский князь Всеволод Мстиславич предлагал явиться со всей срочностью – «Павлу, Петра Ремеза сыну, боярину заболотскому, со супружницей, со тивунами и писцами». О как! Со всем административным аппаратом вотчины, значится. Ну да, ну да, выходит, князь просто решил перед началом посевной уточнить да пересчитать, что ему кто должен.
Ну, слава те…
Ремезов успокоился окончательно – по всему выходило, что события, произошедшие в лесу, в Заглодове и здесь, в Заболотице, суть, как говорили в одном старом фильме – «не две пары в сапоге». Мухи отдельно, котлеты отдельно – тут князь, там – неведомые лиходеи.
Ладно…
Скинув сапоги, молодой человек растянулся на лавке и, кликнув слуг, приказал топить баню: вымыться после охоты, да завтра раненько поутру – в путь, чтоб в стольный град Смоленск поспеть затемно.
– Неждан, Митоха – тоже готовьтесь, – предупредил Ремезов. – Завтра со мной поедете. Окулку бы еще взять, пригодился бы там с гуслями-то… Нежила!
– Да, господин?
– Про Окулку слышал? Срочно гонца в Заглодово шли. Часть людей пусть там останется, старший – Микифор. Пусть до моего приезда все окрестности прошерстят накрепко – мало ли что еще разнюхают. А детишек заглодовских выживших – сюда всех отправят, чай, не чужие, разберут по семьям. Ну вот, – Павел потер ладони. – Вроде бы пока все.
Все-то – все, но душа-то была не на месте. Из-за Полинки – чего ее-то поволокли? Конечно, сама поехала, слуги то подтверждают, но наверняка воевода сделал ей предложение, от которого невозможно отказаться.
– Эй, девки! Боярышня в чем уехала-то? В возке?
– В возке, батюшко.
Ну, слава Господу, не на простых санях – не замерзнет. Да и тиуны, что старший, что младший, Демьянко Умник – парни грамотные, на шелухе луковой не разведешь, будут говорить, как надо.
Эх, Полина, Полина… Плохо так путешествовать, беременной-то, неудобно. Хотя в возке…
Это Ремезов, как цивилизованный человек, о супруге своей беспокоился, а вообще ж в эти дикие времена женщин за людей не считали и считать не собирались. До феминизма еще ох как далеко было! А кто такая женщина? Просто приспособление для рождения детей, и не более, никто никогда бабам воли не давал, не шибко их и баловали-то, такая уж, скажем прямо, незавидная участь – рожать почти каждый год, из десятка детей в живых (эпидемии, голод да детские инфекции) дай бог, останутся двое-трое, и это даже в княжеских да боярских семьях, что уж говорить про всех остальных. Вот и тревожился Ремезов, знал хорошо княжеский двор – антисанитария кругом, микробы, бактерии болезнетворные.
И самая главная бактерия – как раз младшой воевода Еремей, Еремей Богатов, тот, что нынче с поручением да с посланьем княжеским приезжал. Ох не друг воевода Еремей Павлу, ох не друг! И не сказать, что прямой враг – не было тому никаких прямых доказательств.
– И не друг, и не враг, а так… – озабоченно напел Ремезов.
Уж куда лучше бы и почетнее, ежели б не Богатов приехал, а старший воевода, дородный да седобородый Емельян Ипатыч, к Павлу истинно по-отечески относившийся. Да уж, лучше б он… да не по чину пока что!
Ничего! Встав, Ремезов прошелся по горнице с улыбкой: и при дворе княжьем друзья имеются, ежели что, найдется кому Полинушку защитить – и тот же Емельян Ипатыч, и молодший князь Михайло Ростиславич, с коим когда-то, да года два назад, Павел с войском Орда-Ичена, князя монгольского, в Польшу да в Венгрию хаживал. Хочется верить, что не забыл еще князь Михайло те времена… хотя кто их, князей, знает?
Еще б, может, сотник Ирчембе-оглан, старый приятель хотя тоже себе на уме, при дворе смоленском нынче… или уже уехал в Орду, в татары к себе отправился – чего ему выжидать-то? Некогда ждать, весна скоро – снег таять начнет, пути не будет.

В топленной по-черному бане парились с барбарисовым паром, долго и весело. Попили в предбаннике хмельного кваску, да все парное веселье как-то незаметно сошло на нет – кровавые события вспомнились. Так ведь их и не обсудили еще толком, да пока и нечего было обсуждать – конкретной информации что-то негусто.
– Окулко-кат скоро должен приехать, – вздохнув, промолвил Неждан.
Боярин кивнул:
– Я предупредил стражу – пусть сразу в баньку идет.
– О! Снег скрипит! – вдруг насторожился многоопытный Митоха. – Не иначе – Окулко.
– Здесь ли ты, господине? – еще с улицы донесся крик.
– Здесь, здесь, – поставив допитую кружку, Ремезов усмехнулся. – Заходи, Окулко.
Окулко-кат – кудлатобородый мужичага самого разбойного вида – казалось, занял собой все свободное пространство, настолько был здоровущ, правда, нынче шутки не шутил, докладывал спокойно, по-деловому:
– В Опятах на днях трех мужиков видели, гостями торговыми сказывались. Одначе – подозрительные они гости! Торговать ничем не торговали, новости торговые не выспрашивали, да и сами ничего подобного не рассказывали, ночевать попросились, заплатили, как уговаривались, да ушли, на санях уехали – а товарец-то (отроцы под рогожками посмотрели) плохой, негодный товарец-то! Лапти какие-то, лыко нечищеное, корье – кто ж его купит-то? А вот, уходя, мужички эти про заглодовскую дорожку спросили – мол, мало ли, придется и там ночевать.
– Дорожку, говоришь, – настороженно переспросил Ремезов. – А когда эти мужики были-то?
– Да третьего дня. Такось.
– А не привиделось ничего опятовским-то? – недоверчиво пробурчал рязанец. – Опятовцы робята хваткие – семеро одного не боятся, а подозрительными им все кажутся, кто на них не похож. Гости торговые – в первую очередь. В таком разе могли и соврать.
Окулко покачал кудлатой башкой:
– Соврать не должны бы. Я ж к ним опятовских же отроцев и посылал, ну, тех, что за дичиною жареной присматривать оставались. С чего им своим-то врать? Ладно бы – заглодовским смердам… Упокой их душу, Господь!
Все дружно перекрестились.
– Ты парься, парься, Окулко, – добродушно предложил Ремезов. – Отдыхай, сил набирайся – завтра великие дела предстоят. Явимся пред княжьи очи.
– Попарюсь, ужо, – детинушка живо скинул кафтанец и, вдруг что-то вспомнив, снова повернулся к боярину. – Ведь чуть не забыл – сюда по реке скакал, так по пути вдовицу одну встретил, знакомую старую.
– Что за вдовица? – Павел вскинул глаза.
– Да говорю ж, господине, знакомая, – махнул рукой кат. – Марья Федоровна, что недалеко от Телятыча живаху, Тимохи Кротова, своеземца, вдова.
– Марья?!
У Ремезова чуть дрогнули веки, вдовицу эту и он знал ничуть не хуже, а, может быть, и куда лучше Окулки, было, было дело года два назад, еще до того, как выручил из беды Полинку, до встречи. Красива, красива вдовица, лет тридцати, аристократически бледное лицо, глаза антрацитовые, с поволокою, ресницы, как смоль, черные, густые, а волосы… эх, волосы… вьющиеся, с этакой рыжиной, как пел когда-то Вертинский – медно-змеиные. Когда-то вдовица оказала Павлу услугу. Помогла постеречь своего надоевшего любовника – боярина Онфима Телятникова, с той поры и получившего свое прозвище – Битый Зад. Да так ловко все устроила, что сама вроде бы как и не при делах осталась – умна оказалась вдовушка, себе на уме, хитрая. И что же она…
– А куда ехала-то?
– Да говорю же – на выселки путь спрашивала, – Окулко повел плечом. – Я еще удивился – куда это ее понесло на ночь-то глядя? Да так ничего и не больше и не спросил – некогда.
– Понятно, что некогда, – задумчиво покивав, Павел помолчал немного, а потом спросил: – Что же, она одна ехала-то? Верхом иль в санях?
– В санях, господине. И почитай что одна – с детищами малыми. Старшему – лет десять иль чуть поболе, младшим – по семь-восемь.
Та-ак…
Ремезов почесал затылок – что-то не очень-то нравилась ему вся эта история со вдовой Марьей Федоровной, молодой человек до сих пор чувствовал себя перед нею обязанным и даже немного виноватым – ведь так больше толком и не навестил, не интересовался, как там дела у вдовушки? Да и как мог – при жене-то! И все же, все же, что-то шевельнулось в душе, зацарапало, загрызло… Совесть? Может быть.
Одна, с тремя детьми, на ночь глядя… Бежала! Точно – бежала. От Телятыча – больше не от кого! А тот ведь, псина, прознав, может и погоню выслать! Много людей тут и не нужно, с полдюжины человек вполне хватит.
Приняв решение, молодой человек махнул рукой:
– Неждан, беги, собирай воев. Десяток Нежилы возьмем – они как раз со стражи сменились, вот и разомнут кости. А вы, – Павел перевел взгляд на Микифора и Окулку, – здесь ждите.
– Может, все же с тобой?
– Зачем там лишние люди? Да и недолго мы.

Наметом вырвались из распахнутых ворот кони. Оранжево-золотистым отливом сверкнули в лучах клонившегося к закату солнца кольчуги и шлемы, качнулись копья – малая дружина заболотского боярина Павла, спустившись к реке, помчалась к выселкам. Скрипел под копытами твердый, слежавшийся за зиму снег, всадники неслись быстро, и примерно через час, когда солнце уже наполовину скрылось за дальним лесом, за излучиной показался лесистый холм, к которому вела неширокая повертка, уже тронутая полозьями чьих-то саней.
– Останьтесь здесь, – приказал воинам Ремезов. – Спрячьтесь в кустах и ждите. Надо объяснять – кого?
Десятник Нежила проворно спешился, поклонился:
– Понятно все, господине. Псов телятниковских ужо встретим! Мало не покажется.
– Ну и славно, – Павел поворотил коня. – Неждан, поехали.
Выселки – деревня в одну большую усадьбу-двор – показались из-за леса внезапно, вот только что тянулась по виду непролазная чаща, и вдруг – на тебе, ударил отраженным солнцем в глаза светлый, недавно вкопанный частокол.
Ворота распахнулись сразу же, едва всадники выехали из леса: темнеть еще и не начинало, боярина признали издали.
Сам Даргомысл – убеленный сединами, старый, но еще жилистый, кузнец и воин, достойнейший наставник Ремезова по оружному бою – лично встретил гостей, поклонился вместе со всеми своими домочадцами, улыбнулся приветливо:
– Рад, рад, славный боярин Павел! Давненько ты к нам не заглядывал, почитай, с осени, так?
– Так, так, – спешившись, Ремезов обнял старика и милостиво кивнул его людям. – Все некогда, сам знаешь.
– Тогда – к столу, посейчас пир спроворим, а после и баньку.
– Только что после баньки, – повел плечом молодой человек. – Да и некогда нам пировать, дела невеселые.
– Слыхал уже, слыхал от охотников, – Даргомысл посмурнел лицом. – Думаешь, телятниковских людишек работа?
– Не знаю, – поднимаясь вслед за хозяином по широкому крыльцу, честно признался Павел. – Для Телятникова как-то уж все хитро больно. А вообще, – боярин обернулся, глянул с хитрецой. – К тебе ведь, кроме нас, еще гости заглядывали?
– То так. Вдовица Марья с дитями.
– Вот у нее и спросим. Может, и узнаем чего? Она где сейчас-то?
– В избе гостевой. Я велел затопить, да принесть свежего сена.
– Добро, – Ремезов кивнул с улыбкой. – Готовь пока стол, знаю ведь, без пира доброго не отпустишь. А я поговорю… Где у тебя изба гостевая?
– А вон.

Вдовица ничуть не изменилась – столь же загадочный, насмешливый взгляд, те же повадки, правда, вот волос медно-змеиных не видно – спрятаны под вышитой бисером накидкой. За столом, на длинной лавке сидело трое детишек мал-мала меньше, уплетая за обе щеки разваристую ячневую кашу с киселем из сушеных ягод.
Войдя, молодой человек поклонился:
– Ну, здравствуй, Марья. И вы, дети, здравствуйте.
На миг перестав жевать, детишки разом кивнули.
– Павел? – вдова, казалось, ничуть не удивилась. – Знаешь, я почему-то тебя и ждала.
– Правильно ждала, – хмыкнув, Ремезов присел на скамью рядом. – Говорить долго не буду – воины мои на реке остались, в засаде, так что Телятыча не бойся.
Марья опустила глаза:
– Я и не боюсь. За детей только.
– Дам тебе воинов, лошадей свежих, – быстро произнес Павел. – Прошу, не отказывайся.
– Не откажусь, – улыбнулась, наконец, вдова. – И прямо скажу – ты, Павел, с помощью своей, вовремя. В Тверь бегу, все хозяйство бросив!
– В Тверь?
– Там сестра старшая, замужем. Поможет, чай, не чужие. Да и своего серебришка есть.
– Серебришко твое на дороге может оказаться! Да в калитах у людишек лихих! – невесело хохотнул молодой человек. – Потому и воинов дам…
– Мне только до Вязьмы! А там знакомый купец, дальше, до Твери сама доберуся, с гостями торговыми.
– Доберешься, – покивал Ремезов. – Уж в обиду тебя не дадим. С утра ведь отправишься?
– Так. Ждать мне здесь нечего.
Павел с неожиданной мягкостью посмотрел женщине прямо в глаза:
– Заметь, я даже не спрашиваю – почему.
– Я заметила… – Марья опустила голову, но потом резко дернула шеей, взглянула с дерзостью. – Знаешь ведь: Телятников – покровитель мой… бывший, а ныне – враг… Я все случайно узнала… то, чего знать не должна. Он землю твою хочет!
– Х-ха! То давно уж не тайна, – хохотнул молодой человек.
– И хочет – Заглодово, – тихо произнесла вдова. – На Заболотицу, Опята, на выселки рот не разевает. А про Заглодово давно уже говорил, похвалялся – мол, его все скоро будет. Я сперва и внимания не обращала – любит Телятыч хвалиться. А вчера, к ночи ближе, узнала – воинов он в землю твою посылал, стрелы они чужими метками метили, хвастались опосля в баньке, проговорились. Мол, уложили всех, младенцев даже не осталось, а кого могли – тех в полон, да с купцами суздальскими Телятников, я знаю, сговорился. С теми купцами, что живым товаром торгуют – людьми.
– Ага, – устало протянул Ремезов. – Так я, признаться, и думал. Значит, все же Телятников… гад! Сволочь гнуснейшая! Ладно, ответит за всё. Одно только непонятно – зачем суеты столько? Эти стрелы помеченные, меня подставлять – кому, перед кем? Да и мужиков убивать… ну, мужиков – хоть понятно – враги. А женщин, девой, отроков – в полон – это заглодовских-то? А что ему потом с землей-то делать – самому сеять-пахать? Или своих холопов да закупов много?
– Да немного, – покачала головою вдовица. – Вот то-то и оно. Может, он хочет твоих людишек повыбить – продать, да купить у купцов новых? Заселить, чтоб духу твоего никто тут и не вспомнил.
– А вот это вполне может быть, – боярин сумрачно кивнул. – Это запросто, только… Не слишком ли умно для Телятыча-то?
– Я тоже про это подумала.
– Советует ему кто-то, тут и думать нечего… – машинально отпив из поданной Марьей кружки, вслух рассуждал Ремезов. – Советует… А кто? Единственные, кто сразу на ум приходят – братья, Анкудин с Питиримом. Могли, да, гнусы те еще… Правда, не пойман – не вор, предъявить-то им пока нечего. Может, и кто другой в советниках у Битого Зада завелся.
Вдовица неожиданно хмыкнула:
– Вспомнил тоже – Битый Зад!
– А что? При тебе ведь все было… Ладно! Пора мне и обратно – завтра поутру в Смоленск еду – князюшка явиться требует. Может, и там еще узнаю чего. А тебя – благодарю от души, помогла ты мне сильно.
Встав, молодой заболотский боярин поклонился почти до земли. Мария Федоровна тоже поднялась, поклонилась. Оба выпрямились… встретились глазами… И бросились друг другу в объятия! Словно искра проскочила, обнялись, поцеловались, ничуть не стесняясь захихикавших было детишек. Не дети бы, так, может, что и вышло б…
– Вот, – сунув руку за пазуху, Павел обернулся на пороге. – Ведь чуть не забыл… На! Бери!
Блеснула на ладони золотая пластинка.
– Что это?
– Пайцза мунгальская. Покажешь – любой степняк тебе в ноги поклонится и во всем помогать будет. Бери, бери, не стесняйся – о детях своих думай.
– Благодарствую… – в загадочных антрацитово-черных глазах вспыхнули жемчугом слезы. – Знаешь, Павел, я чувствую почему-то, что мы больше не встретимся. Не увидимся никогда.
– А ты не верь в плохое!
– И все ж…
– Прощай, Мария Федоровна… Марья.
– Прощай. Воинов твоих отошлю с Вязьмы.

Какое-то противоречивое сладковато-щемящее чувство не покидало Ремезова на протяжении всего пути от выселок до излучины. С одной стороны – сожаление о безвозвратной потере, с другой же – удовлетворение: ведь он все ж таки успел помочь Марье, и помочь сильно.
Смеркалось уже, за покрытыми заснеженным колдовским лесом холмами закатилось солнце, и лишь последние лучи его еще судорожно цеплялись за вершины высоких сосен, озаряя деревья золотистым багрянцем заката. Выкатилась в небо сияющая молодая луна, круглолицая, наивная, словно деревенская дурочка, одна за другой вспыхивали, загорались звезды.
Все вокруг еще дышало зимою, особенно сейчас, вечером. Ударивший морозец крепчал и уже начинал прихватывать щеки. Не простыть бы после бани-то! Павел ухмыльнулся – ага, вспомнил. Раньше надо было опасаться, а теперь-то чего уж – вроде в жар пока не бросало, не лихорадило, что, вообще-то, в эти жуткие времена составляло большую проблему, проблемными были все болезни, от любой, даже самой, казалось бы, незначительной хвори, в случае осложнений, человек мог запросто помереть – и мерли. Ладно эпидемии – чума там, холера или воспаление легких, но даже и обычная острая респираторно-вирусная инфекция в большинстве случаев приводила к летальном исходу, лечились-то снадобьями, травками, заговорами. А ну вылечите-ка пневмонию без антибиотиков? Как и многие другие болезни… как? Да никак. Мерли люди, мерли, если что и спасало, так только редкость контактов, да еще – Божья воля.
– Что это там? – выхватив меч, первым насторожился Неждан. – Кажись, бьются.
Придержав коня, Павел прислушался – со сторон излучины, от реки, явственно донесся звон… а вот кто-то вскрикнул.
– А ведь выслал-таки погоню Телятыч! – зло прошептал Ремезов. – Выслал… А ну, быстрей, глянем!
Ударив плетками коней, всадники понеслись вниз, к реке, где, как и предполагал боярин, уже вовсю разгоралась битва. Правда, вот соперников оказалось вовсе не полдюжины, а все полтора десятка или даже больше – пол-сорока, «десятки»-то народец не шибко жаловал, на дюжины все считали да на «сороки».
Срезав путь по кустам, Ремезов и его верный оруженосец пришлись как нельзя более кстати – «молодшая дружина» Нежилы уже выдыхалась, пару человек зажимали раны, а трое уже валялись недвижно в снегу. Ранены, мертвы ли?
Бух!!!
Первого врага Павел взял на скаку, копьем, вышиб из седла – не слишком-то умело этот неповоротливый тюфяк управлялся со своим шитом – кругленьким, татарским, видать, лень было настоящий щит взять, чтоб прикрыл – так прикрыл. Поделом тебе! Жаль только, от удара треснуло древко.
Бросив бесполезное копье, боярин выхватил меч да, взяв коня на дыбы, что-то страшно закричал – то ли призывал смерть врагам, то ли своих подбадривал – и сам-то не понял бы.
Удар!
Скользнув по шлему, клинок ударил в плечо – вражеский воин охнул, правая рука его, выпустив шестопер, бессильно повисла. Ага! Кость-то сломана, еще бы – от такого удара, да еще с коня!
Павел оглядел своих, отметив, как лихо орудует булавой Нежила, как машет позади мечом верный оруженосец Неждан… Привстал в стременах, крикнул:
– Бей их, парни! Бей!
Пропела шальная стрела, молодой человек вовремя пригнулся – не стрелу заметив, а целившихся за кустами лучников. Схватил привешенную к седлу секиру, метнул, бросил коня на врагов…
Кто-то подставил меч… Ага – объявился еще один всадник. А с лучниками Нежила покончил, да и Неждан подмогнул…
Бухх!!!
Ударил щит о щит, зазвенели, скрестившись, клинки, захрипели кони. Враг был в простом – куполом – шлеме, в короткой кольчужице, с длинным миндалевидным щитом, таким же, как и у Павла. Вот, покружась, снова ударил… Боярин подставил щит, обитую железом кромку – пущай тупит свой меч… Еще хочешь? Пожалуйста. На тебе щит. Бей! А теперь – получи в ответ… Н-на-а-а!!!
Отбив летевший прямо в шею клинок, Ремезов неожиданным финтом перевел разящее лезвие вниз – поразив врага в колено. Сразу же раздался жуткий вопль, побелев от боли, воин покачнулся в седле… и Павел нанес короткий укол в шею. Хватило… враг захрипел, повалился, и бросившийся прочь конь его потащил застрявшего в стременах всадника, орошая твердый мартовский снег свежей дымящейся кровью.
А как иначе? С волками жить – по-волчьи выть, в средние века никакой сопливый гуманизм не катит.
С вражинами все было кончено – кто-то убит, кто-то ранен, а кто-то и вообще предпочел сдаться, таких оказалось аж трое. Ну, правильно, зачем за хозяина жизнь отдавать?
К этим-то пленникам, спешившись, и подошел Павел, краем глаза глядя, как воины его «молодшей» дружины осматривают раненых и павших.
Руки пленников уже были надежно связаны, непокрытые головы поникли, очи опущены долу… Ну, надо же, словно двоечники-младшеклассники, потупясь, в углу стояли.
– Кто послал? – быстро спросил Павел.
Пленные замялись, украдкой посмотрев на того, что стоял справа – плечистого, с небольшим шрамом на левой щеке, по всей видимости, десятника… что ж, невелика птица.
– Убить! – быстро приказал Ремезов идущему позади Неждану.
Половчей перехватив палицу, оруженосец размозжил пленному голову одним ударом. Полетели вокруг мозги и кровь, обмякнув, тяжело повалилось в снег мертвое тело.
Боярин хмуро взглянул на оставшихся:
– Ну?
– Не вели убивать, господине! – упав на колени, оба горячо взмолились. – Спрашивай! Все, что знаем, расскажем.
Увы, знали они не так уж и много. Сказали, конечно, что послал их боярин Онфиме Телятыч, но об этом Ремезов и без них догадывался почти наверняка.
– Вчера, позавчера, на заглодовской усадьбе – были? Ну!!!
– Были, господин. Нам боярин приказал, а ослушаться мы не смели.
– Что именно приказал, живо!
Пленники заговорили наперебой, путано и быстро. И снова ничего нового, ничего такого, про что Павел бы не знал, о чем бы не догадывался. Подтвердились все слова вдовы – и в самом деле, все те подлые убийства да набег совершились по прямому приказу Телятникова. А вот про помеченные стрелы воины не знали – им просто дали с собою запас, да сказали – стрелять именно этими.
– Теперь о погоне, – Ремезов поглядел на луну и сплюнул в снег. – Не об этой… Других воинов боярин ваш никуда не отправил?
– Никуда… Не ведаем, господине.
– Жаль, что не ведаете.
– Ой, вспомнил! – один из пленников, помоложе, с редкой бороденкой, вскинул со всей искренностью глаза, в которых так и светилась мольба: мол, не убивайте, не надо, я ведь вам еще пригожусь, правда-правда… ведь пригожусь же!
Не-ет, это был не воин, просто слуга, челядин.
– Вспомнил? Ну, говори.
– Я в горнице, там, когда собирались, слышал, – волнуясь, забормотал парень. – Хозяин кому-то говорил, тиуну, кажется… мол, ежели тут на выселках не нагоним, не возьмем, тогда придется в Вязьму воинов посылать… еще думал – кого.
– Вот оно как, – зло хмыкнул Ремезов. – Значит – в Вязьму.
Ну, а куда же еще-то? Телятников, похоже, слышал про сестру Марии, от нее же самой и слышал, и знал, что сестрица в Твери проживает. А в Тверь какой путь? Да через Вязьму только. Да-а… не отстанет поганец от вдовицы… Ишь ты, еще и выселки под раздачу попали бы! Павел покривил губы – вовремя он с дружиною появился, вовремя.
– Много у Телятникова на усадьбе людей?
– Опытных воинов – с дюжину, остальные – вот мы, да простые слуги.
Это уже подал голос тот, что постарше – мол, и я вам сгожусь.
Сгодишься, сгодишься, никуда не денешься… Молодой заболотский боярин уже принял решение и тут же распорядился:
– Ты, Нежила, ты, и ты… вот у кого рука ранена – ведите пленных на выселки, там и останетесь, – еще ты с ними. Марью Федоровну, вдовицу, до Вязьмы сопроводите, потом назад. Пленников на выселках, у Даргомысла, оставите… Хотя нет! – Ремезов ткнул пальцем в молодого. – Этого с собою возьмем. Собирайтесь! Проведаем Онфима Телятыча, а то что-то долгонько у него не гостевали.
О том, что, в вопросе с соседом уже давно пора было поставить жирную точку, Ремезов думал давно, да только вот все как-то некогда было – то одно, то другое, то третье, к тому же и кровь не хотелось зря лить, да и князь смоленский сей междоусобицы не одобрил бы. Не одобрил бы, да… но вот сейчас до его одобрения Павлу никакого дела не стало! Телятников-то совсем страх потерял, обнаглел до крайности и полный беспредел устроил. Мало Заглодова, еще на выселках хотел погром устроить – погоню послал. Бедная Марья… Бедные смерды убиенные, да все, в рабство угнанные, людишки.
– Баб да детищ заглодовских боярин твой подлый кому спроворил?
– Про то не ведаю, – пленник затряс головой. – Вот, ей-богу, не знаю!
– Верю… Как звать-то тебя?
– Федором.
– У Телятникова – в челяди? – Павел прищурился.
– В холопях обельных.
– Так я и думал. Для нас, все как надо, сладишь – в рядовичи к себе возьму.
Парень поспешно упал на колени:
– Приказывай, господине.

Они так и поехали – Ремезов, Неждан, да еще двое парней из молодшей дружины, пристально наблюдавших за бегущим рядом, на веревке, пленным. Ехали быстро, да, пока добрались до усадьбы Телятникова, уже и совсем стемнело, правда, в небе ярко сверкала луна, освещая дорогу путникам… незваным гостям – так вернее.
Павел вовсе не собирался нападать на усадьбу – не хватило бы сил, а подмогу звать было уже некогда – завтра-то в Смоленск, к князю. Да еще не хотелось упускать удобный случай – Телятыч действует активно, погоню вот выслал, а еще раньше – воинов, убийц. И ответки рано не ждет, наверняка в курсе уже, что Ремезова сюзерен вызвал… так и его, Телятникова, тоже, верно, вызвали…
Нет, не ждет гостей подлый убийца, не ждет!

Усадьба возникла в ночи, словно огромный черный корабль, «Титаник» – зловещая, черная, с высоким тыном и истошным лаем злобных цепных псов. Лай этот никого из ремезовских парней не пугал – собаки всегда лаяли, леса кругом, какого только зверья вокруг частокола не хаживало – зайцы, лисы, волки…
– Там, на заднедворье, лествица, – показав рукой, шепнул Федор. – Мы с робятами шастаем иногда…
Ну, конечно, шастали – в соседнюю деревню, к девкам. На этой-то усадебке девки, почитай, почти все – сестры, двоюродные, родные, вот и нельзя с ними… А где жену себе приискать? В соседней деревне вестимо. На сенокосе-то все вместях, да далеконько еще до сенокосов, до страды. Вот и приспособились – лесенка через частокол в укромном месте, да когда свой человек на страже стоит…
У Ремезова в Заболотице тоже такая лесенка имелась, о чем боярин хорошо знал, и тайно велел верным людям приглядывать – чтоб тот, кто не надобно, не пролез. А свои – что ж… дело молодое.
Обойдя усадьбу со стороны леса, пленник покаркал вороною… Из-за частокола послышалось в ответ точно такое же карканье. Кто-то унял псов.
Федор запрокинул голову:
– Ты, Трегор?
– Федько? Что, ваши вернулись уже?
– В Средице заночевали, а язм – бегом. Господине-то спит, поди?
– Спит, – за стеной неожиданно хохотнули. – Оттого и нам всем не худо. Ну, друже, влазь!
Пленник оглянулся, зашептал:
– Язм первый полезу, а за мной…
– За тобой – вот он.
Ремезов кивнул молодому белокурому парню из отряда Нежилы. Никита – так его звали.
– Смотри, Никита, ежели что…
– Убью, – спокойно отозвался юноша. – Ножи я добре кидаю.
Павел потрепал парня по плечу:
– Вот и славно, вперед… Где там эта лествица?
С частокола уже перекинули тоненькое, с суками, бревно – лестницу – видать, самоволки здесь были организованы четко.
Федор и сразу следом за ним – Никита, ловко полезли на стену… Вот мелькнули при свете луны… исчезли.
Вскинулся, громыхнул цепью пес… Не залаял, заворчал, вроде как и не зло – для порядку как бы.
Сверху послышался свист:
– Давайте.
Павел с Нежданом проворно бросились к лестнице. Полезли. Спрыгнули. Вокруг – за многочисленными амбарами, овином, конюшней – было темно и тихо, приземистые, с крытыми дранкой и соломою крышами, строения отбрасывали в серебристом свете луны призрачные, дрожащие, словно марево, тени. Пахло навозом… вот снова вскинулся пес.
– Тихо, Маслай, – махнул на него Федор. – Тихо.
Пес опять заворчал, но уже больше не лаял, никем не замеченные, незваные гости пробрались по задворкам на крытую галерею, тянувшуюся вдоль хором этакими узенькими подмостками.
– Боярская опочивальня где?
– Там, за углом. Скоро. Я покажу, господине.
– Что-то я челядь не вижу, – засомневался Ремезов. – Неужто дрыхнут?
– Хм, дрыхнут, – пленник хрипловато хохотнул. – Как же, дрыхли б они! Боярин-то наш строг да на расправу крут – живо б такого храпуна до смерти плетьми забили.
– А где ж тогда?
– Боярин, господине, в опочивальне девок пользует… Дак чтоб без лишних глаз да ушей. Особливо приближенные токмо в стороже.
– Много?
– Двое. Тиун да кат.
– И тут кат? – усмехнулся Павел. – Тоже гусельник?
– Что?
– Ладно, проехали.
– Тсс!!! Вона дверца.
Ремезов осторожно надавил рукой… Дверь не поддавалась, как видно, запертая изнутри на засов.
– Людская, опочивальня – сразу за ней.
Незваные гости переглянулись.
– Кто может сюда прийти? – шепотом спросил Павел.
– Не знаю… Может, Ульяна, прислужница – квасу принесть. Но и для нее – поздновато.
– Ладно… – заболотский боярин усмехнулся, прижав палец к губам. Зашептал: – Действуем, парни, тихо! Главное, чтоб на помощь не успели позвать, не вскрикнули…
Неждан ухмыльнулся и взглянул на молодого Никиту:
– Не вскрикнут. Тут кое-кто дюже умеет ножики кидать.
– Кинем!
– Добро. Приготовились. Да! Федор, ката с тиуном как кличут?
– Охримий и Хеврон.
– А прислужница к ним как обращается?
– Охримия господином зовет, а Хеврона – хм… Хеврошею. Но только когда думает, что никто их не слышит.
– Хевроша, значит, хм…
Махнув рукою, Ремезов осторожно поскребся в дверь.
– Хто? – сурово осведомились из горницы.
– То я, господине Охримий, кваску попить принесла, – старушечьим голосом отозвался Павел.
Никита от удивления хмыкнул и чуть было не расхохотался – Неждан вовремя показал ему кулак да шепнул:
– За слугою следи.
– Ульянка, ты, что ли? И чего меня господином кличешь?
– Ой, Хевроша… Как хорошо, что ты не спишь. Открывай поскорее.
– Сейчас… погодь. Да, смотри, тише.
Скрипнув засовом, медленно отворилась дверь…
– Чтой то голосок у тебя какой-то… простыла, что ль?
– Да в баньке вчерась…
– А что, баня вчера была?
Бумм!!!
Неждан ловко закатил тиуну в лоб своим здоровенным кулачишем. Бедняга так и обмер, упал взад себя на половицы, ловкий Никита, забежав, едва успел подхватить голову. Чтоб не стукнулась, не громыхнула.
Тиун Хевроний торчал в людской один и, очень похоже, уже начинал потихоньку подремывать, подстелив на широкую лавку старенький армячок да полушубок. Хорошее устроил лежбище – тихо, тепло. На столе, рядом, горела сальная свечечка, рядом с ней стоял средних размеров кувшин с каким-то пойлом, а в красном углу светилась лампадкой икона Николая Угодника.
Накрепко связав тиуна, вошедшие набожно перекрестились. Оставив Никиту с парнями и Федором здесь же, в людской, Ремезов осторожно толкнул дверь, ведущую в господскую опочивальню. Собственно, она одна в людской и была, если не считать выхода.
Послышался богатырский храп, прерываемый каким-то поросячьим повизгиванием – боярин Онфим Телятников спал беспокойно, ворочался, как и все люди с нечистой совестью. Вот снова вздрогнул…
– Ха! – вошедший следом за своим господином Неждан поднял повыше прихваченную из людской свечку.
На широком, сбитом из крепких досок, ложе, Телятников спал не один. Рядом, ближе к стеночке, привалилось юное, небесной красоты, создание – белокурая девушка с нежно-золотистою кожей. Младая красавица спала нагою, на левом плече ее зияло выжженное клеймо в виде головы бычка-теляти. Так Телятников метил свой скот, ну и, как видно, заодно – и рабынь-челядинок. С рабыней и спал, потому и прогнал всех – не хотел особо огласки, видать, побаивался все же местного батюшку. А, скорее, и вовсе не местного, а архиепископа Троицкого монастыря Гермогена, известного своей дружбой со старым князем. Ну да, с рабой-то хозяин что хочешь, творить может… однако в грехе с ней жить не должен, чай, православный, а, прости, господи, не какой-нибудь там Сарданапал.
Похоже, только тиун да палач – как видно, люди, своему господину преданные, верные – и знали об этой опочиваленке… да еще рабыни, а вот, оказывается, пленный челядин Федор. Интересно, а этот-то почему? Хм… да ничего интересного! Как говорил глава гестапо герр Мюллер – «что знают двое, знает и свинья». Метко сказано!
– Прикрой, Неждане, дверцу, – подойдя ближе к ложу, махнул рукой Ремезов и, вытащив из ножен меч, пощекотал клинком выпростанную из-под одеяла боярскую пятку.
«Сарданапал» недовольно заворочался, заурчал и… проснулся.
Сразу же, почуяв что-то неладное, сел, заслоняясь рукой от желтого света свечки. В одной рубашке; растрепанный, дюжий, с нечесаной бородищей с застрявшими от недавней трапезы мелкими рыбьими косточками, Телятников производил двойственное, одновременно жалкое и отталкивающее впечатление, словно посаженный в надежную клетку монстр.
– Ну, здравствуй, Онфим Телятыч, – присаживаясь на большой, стоявший напротив ложа сундук, недобро прищурился незваный гость. – Вот, решил тебя навестить по-соседски.
– А-а-а? – боярин очумело покрутил головою. – Чего-о? Кто-о?
И вдруг, мигом рванулся к лежавшему на столе мечу в кожаных, с оплеткою, ножнах…
Ага. Не тут-то было! Бывший настороже Неждан приземлил гнусного гада ударом сапога в грудь.
Телятников согнулся, завыл:
– У-у-у… пощадите, я для тебя, Павлуша, все что хошь… все что хошь…
Вообще-то, нужно было бы его сразу убить, не вступая ни в какие разговоры. Все, что знать нужно, Ремезов и так уже знал… ну, исключая малость…
– Кто тебе советовал? Братья мои?
– Они-и-и-и… – встав на колени, запричитал «Сарданапал». – Он-и-и все, змеи… я ишо хотел тебя-от предупредить, да их побоялся…
– Ага, побоялся, значит?
– Павлуша-а-а! Мы ж друг друга с издетсва знаем, – еще громче запричитал Телятников. – И Полинка-то, супруга твоя, мне совсем не чужая-а-а-а…
И в самом деле не чужая… мразь!
Нет, все же нужно было сразу убить, раздавить, как ядовитую гадину. А теперь вот… вот как-то не с руки, такого вот, безоружного…
– Я любой вред заглажу, токмо прости, Павлуша!
«Павлушу» нашел, сволочь…
– Давай, рассказывай все в подробностях, тогда, может, и прощу.
– Дак я готов, готов рассказать-то, – залебезил похотливец. – ты, Павлушенька, спрашивай.
И это – грозный боярин? Мерзкий слизняк! Не думал, не гадал Ремезов, что вот так с соседом все выйдет. Ладно бы тот дернулся… нет, зря вмешался Неждан, надо было допустить гада к мечу, да сразить в честном поединке.
Ага… чтоб услышал кто-нибудь да позвал народ, воинов.
– Не думаю, чтоб ты мне что-то новое смог рассказать, – усомнился вслух Павел.
Телятников неожиданно вскинул голову и громко, с каким-то странным наслаждением, захохотал:
– Не думаешь? Вот и я не думаю, а ведаю токмо. Думаешь, я все затеи со стрелами мечеными выдумал?
Заболотский боярин нахмурился:
– Ты ж сказал уже – братья.
– Э-э-э! – мелко, по-козлиному, проблеял в ответ «Сарданапал». – Они да не они.
– Как не они? А кто же еще-то?
– А жизнь обещаешь?
– Ну… – Ремезов покачал головой. – На твое поведение посмотрю.
– Тогда ничего не скажу. Зачем мне?
Логично, что ж… Пытать его, что ли? Эх, знал бы – Окулку бы прихватил.
– Не хочешь, Павлуша – как хочешь. Тайна сия со мной и умрет.
Ремезов сверкнул глазами – ишь, как заговорил, сволочь! И в самом деле, в поведении Телятникова прямо на глазах произошли весьма странные изменения – вот только что катался в ногах, вымаливая пощады, и вдруг… Обнаглел! Или, действительно, знал что-то такое, на что, вне всяких сомнений, мог выменять жизнь.
– О твоей жизни речь тоже идет, соседушка, – «Сарданапал» ухмыльнулся, краем глаза покосившись на давно уже проснувшуюся наложницу девчонку, что сидела сейчас, натянув до самых глаз одеяло, да тряслась в страхе.
– Да не бойся ты, – не выдержал здоровяк Неждан. – Уж тебе-то мы ничего не сделаем, точно.
– Этот – пусть уйдет! – Телятников указал пальцем на оруженосца. – Не для его ушей разговор будет. И про твою жизнь… и про жизнь супруги твоей, а моей племянницы Полинки.
Да уж, да уж – племянницы. Павел недобро прищурился: хорош дядюшка, едва не изнасиловал – Полинка рассказывала.
– Что-что?
– Говорю же – про жизни ваши… Пусть уйдет. Уйдет! – истерично закричал боярин.
– Выйди, Неждан, – не убирая в ножны меча, махнул рукой Ремезов. – А ты, сосед – не ори так больше, не то…
– Понял, понял, понял, – покладисто согласился «Сарданапал». – Тихо буду, тихо…
Неждан вышел, плотно прикрыв за собой дверь, юная наложница целиком спряталась под одеяло, даже и голова теперь не торчала.
Ремезов холодно глянул на собеседника:
– Ну?
– Поклянись, что отпустишь.
Он как-то непонятно себя вел, провел вот по бокам, словно искал что-то…
– Жизнь оставлю, клянусь, – перекрестился незваный гость. – Если информация того стоит…
– Не понимаю тебя, не понимаю…
– Говори же! Но только если солжешь…
– А чего, чего мне лгать-то? Все, как есть, скажу… – Телятников поежился под ненавидящим взглядом Павла и, резко скинув гонор и опустив глаза, произнес: – Князь наш, Всеволод Мстиславич, не зря тебя кличет. И воевода его, Еремей Богатов, не зря жену твою увез.
– Что? – Ремезов насторожился, похоже, овчинка все же стоила выделки – не зря затеял он весь этот разговор. Неужели… – Что – князь?
– Князь решил, что ты больше ему не нужен, – спокойно отозвался Телятников. – Не нужен и очень опасен – живым. А заодно – и княгиня. Ну… стоят мои слова жизни?
– Стоят, стоят, – Павел не знал, что и думать. – Говори дальше. Чем я опасен князю, почему?
– Ты не так давно в Рим по княжьему поручению ездил, так?
– Ну, так. И что с того?
Злодей пожал плечами:
– Да не знаю. Просто Еремей-воевода – он сюда заезжал – обмолвился, мол – оттуда, из Рима, все ноги растут, а подробней я не расспрашивал, мне-то к чему?
– Та-ак…
Молодой человек уже начал понимать, что происходило. Ну, конечно же – Рим! Италия. Встреча с папой… ну, про это все знали… и с Фридрихом Гогенштауфеном, ярым папским врагом, которого старый князь намеревался в будущем использовать… даже против тех же монголов. Хотел, да – но, видно, расхотел – дружба с Батыем давала гораздо больше будущих выгод. Да, в таком случае Телятников абсолютно прав – он, заболотский боярин Павел – крайне опасный свидетель. Вдруг да расскажет кому. Сболтнет. Тому же сотнику – или уж он темник теперь – Ирчембе-оглану. Все так, так… теперь понятно…
– У меня и грамотца от Еремея есть, вона, на столе, за кувшином… Хошь, дак возьми.
Встав с сундука, молодой человек подошел к столу… но никакой грамоты за кувшином не обнаружил.
– Что-то я…
Черт!!! Перевернув стол, Телятников с бешеной энергией подскочил к сундуку, на котором только что сидел Павел и, распахнув крышку, по-детски, «солдатиком» нырнул… Именно нырнул… нырнул бы…
До того спокойно сидевшая на ложе девчонка-наложница вдруг откинула одеяло… что-то метнула… Кинжал! Острое узкое лезвие воткнулось «Сарданапалу» в шею.
– Уо-у-у… – Телятников завыл по-звериному, взмахнул руками… и повалился на край сундука, истекая кровью.
Дернулся – и затих.
– Там подземный ход, – быстро натянув платье, наложница указала рукой на сундук. – Если поспешим – мы успеем.
– Хорошо, – распахнув дверь, Ремезов негромко позвал своих. – Уходим. Уберите с сундука тело.

Глава 3
Печень повешенного

Март 1244 г. Смоленск 

Холодные сумерки сгущались над славным градом Смоленском, мартовское – еще зимнее – солнце едва только что зашло, скрылось за излучиной, и лишь острый силуэт Троицкого монастыря, располагавшегося верстах в трех от города, чуть ниже по Днепру, выделялся своими черными прихотливыми изломами на фоне пламенеющего, с синими и оранжевыми облаками, заката. Чуть ближе от Троицкого собора, у Смядыни-реки, синели в накатывающем тумане храмы Борисоглебской обители, от которых не так уж и далеко оставалось до торговой пристани, что торчала приземистыми амбарами вдоль речки Чуриловки, меж церковью Иоанна Богослова и «немецкой божницей» – католическим храмом, выстроенным здесь же, на торгу, возле поселения богатых купцов из Бремена, Любека, Ростока и прочих городов будущей могучей Ганзы, в нынешние времена только еще начинавшей складываться.
Вместе с темнотой на город наползали сизые тяжелые тучи, они уже накрыли торговую площадь, широкий притвор Пятничной церкви, «немецкую божницу», храм Николы Полутелого. Снизу, от реки, от пристаней и Кирилловской церкви, еще больше сгущая тьму, поднимался туман. Пошел снег, мелкий, но отнюдь не весенний, по склонам высокого, покрытого серебристо-голубыми сугробами и льдом земляного вала мела поземка, лаяли по подворотням посада бродячие псы, и поднявшийся ветер раскачивал висевший на виселице за храмом Николы Полутелого труп казненного мужчины.
Рядом, меж амбарами, весело горел костер – там укрывались от ветра воины городской стражи, в нетерпении доживавшиеся утра. Однако ж до утра было еще далеко, и один из стражников, воткнув в снег короткое копье, отправился к пристани за дровами. Его напарник – худощавый, с вислыми усами, мужик, поворошив угли, со вздохом поправил на голове тяжелый, вытянутый кверху шлем. Так старшой воевода Емельян Ипатыч приказал – чтоб дозоры все несли в шлемах, раньше-то не больно и надевали, особенно – летом, в жару. Все оружие – меч, копье, шестопер, да, у кого имелись, секиры – надлежало содержать в чистоте и пригодности, а кольчугу чистить мелким речным песком в специальных «чистильных» бочонках. Зимой-то еще ничего, а вот скоро затянут дожди – уж тогда намучаешься…
Поправив шлем, воин посмотрел в темноту:
– Э-эй, Влочило-о-о!
В ответ лишь послышался лай. Видать, напарник далеконько ушел, скорее всего – к Кирилловской церкви, там, у паперти, валялись какие-то деревянные обломки, то ли бочку разбили, то ли еще что – пристань-то рядом.
Нет, не откликался ушедший за дровами Влочило, скрипела виселица, ветер раскачивал тело, и отблеск желтого пламени выхватывал из темноты то мертвое и страшное лицо казненного, желтое, с выклеванными воронами глазами, то руки – скрюченные, с узловатыми пальцами, то босые ноги с длинными, как когти, ногтями.
Стражник поежился – говорят, у покойников и в гробах ногти растут, и ногти эти – если добыть – запросто можно в разных наговорах использовать, великую они силу имеют, тем более вот у этого… все ж – волхв! Ох, не зря сего колдуна казнили – хотел глад наслать, такой же, как ранее – тому больше десяти лет минуло – был, когда город почти весь вымер. Ох, и лето тогда выдалось – с Благовещенья до самого Ильина дня лили дожди беспрерывно, и день, и ночь, и холод стоял страшный – ладно в Днепре, в Чуриловке-речке даже огольцы не купались, а в середине месяца листопада ударил мороз. Господи… Вот и глад пошел, мор – в Новагороде три тысячи померло, а здесь, в Смоленске в десять раз больше! В десять раз! Страшно вспомнить, люди на людей охотились, друга дружку да собственных детей ели, и все равно… Кто жив остался, одиночных могил уж и не рыли, хоронили в братских, далеко, за городом основали новый погост…
Правильно волхва казнили – за дело! Ишь ты, глад да мор наслать восхотел, гнида!
Господи… да где ж там напарник бродит? Долго ли дров принесть?
– Эй, эй, Влочило-о-о-о!
И снова никакого ответа, лишь собачий лай… не напали бы, голодные-то псы хуже волков. Не, не нападут – оружных-то людей все же боятся, а вот на простого путника… Впрочем, кому сейчас, на ночь глядя, ходить-то? С вечерни отзвонились уже, даже гости немецкие со своего храма ушли да сидели у себя во дворище… вона, свет в слюдяных оконцах, небось, свечки-то восковые жгут, яркие. И откуда только у людей такое богатство берется? Не иначе черт ворожит.
– Влочило-о-о-о!
Тихо все. Даже собаки перестали лаять, видать, убежали к пристани – там сытнее. Лишь снег мягко падает да иногда прорывается сквозь разрывы туч глупая молодая луна. А выглянула бы – глядишь, повеселее бы стало. Скорее ба Влочило дровишек принес… может, самому пойти да помочь? И правда, чего тут торчать-то? Эвон тишина какая! Безлюдье. Птица – и та не пролетит, да не прошмыгнет меж амбарами крыса.
Задумчиво покрутив левый ус, воин решительно взял копье и, подкинув в костер последние щепки, быстро зашагал к пристани. Ничто тут и идти-то было – рядом все.

Пухлощекая луна выглянула из-за тучи, но, узрев повешенного волхва, испуганно скрылась. Впрочем, все же не до конца – любопытничала, вот снова показала глаз…
– Ушел!
Проводив уходящего стражника взглядом, выглянул из-за церкви Николы Полутелого мальчишка лет двенадцати – небольшой совсем, темненький, востроглазый, худющий, в армячке сермяжном, с заплатками, дырами, в обмотках грязнющих, в лаптях – не из лыка уже, из веревок сплетенных-чиненых…
Выглянул, посмотрел, обернулся:
– Эй, Горе, ты там уснул, что ль? Говорю же – ушел.
– Так, может, еще вернется?
– Ждать будем, так точно вернется! Эх, Горюшко, не журись – пошли-ка!
– Только ты, Лютик, уж сам ножичком. Я страсть как покойников боюсь!
– А я – не боюсь? – обернувшись, Лютик тихонечко засмеялся, подбадривая не столько своего опасливого дружка, сколько сам себя.
– А ты у нас парень привычный.
Горе – а если по-важному, то Светлогор. Именно что Светлогор – свелорусый и светлоглазый – так уж покойные родители-изгои прозвали. Светлогор-Горе с виду-то выглядел куда крепче своего востроглазого сотоварища, да он и был крепче, только вот душой – слабак, потому Лютик и заправляя в этой паре.
– Поможешь мне…
– Конечно, помогу, Лютя!
– Тогда давай… За ноги его подержи.
Отроки уже подобрались к повешенному, перекрестились, Светлогор ухватил тело болтающегося на ветру волхва за ноги, Лютик опасливо осмотрелся, сплюнул и, выхватив из-за пазухи нож, изо всех сил всадил его мертвяку в брюшину.
Брызнула, потекла сукровица, поплыл по всей округе гнилостный запах дерьма.
Стиснув зубы, Лютик старательно орудовал ножом.
– Да где она тут, эта печень…
Наполовину прятавшаяся за тучей луна и тут проявила свое любопытство, выкатилась, глянула, засверкала: с одной стороны, хорошо, конечно – все неплохо видать, а с другой стороны… вдруг да заметит кто-нибудь? Та же ночная стража…
– Эй! Эй! А ну, кто там?
Горе испуганно дернулся:
– Стражники, Лютик! Бежим!
Вмиг сорвавшись с места, отроки помчались так, будто за ними гнались черти. Отчасти так оно и было – в случае поимки бедолаг ждали муки поистине адовы. Битье кнутом, самые жуткие пытки и под конец – лютая смерть. А как же! Кому еще нужна печень повешенного, как не таким же волхвам? И конечно же – для какого-то злобного и жуткого дела. Так что лучше было не попадаться. Впрочем, печень-то Лютик так и не вырезал, не успел.
– А ну, стой!
– Стой, кому говорим?!
Стоять? Ага, как же!
Отроки знали, куда бежать – прошмыгнув меж амбарами, свернули к Кирилловской церкви, однако к пристани не спускались, а, наоборот, поднялись вверх, к «немецким дворам», за которыми расстилался целый квартал, заселенный ремесленниками, мелкими торговцами и рыбаками. Квартал, конечно, не столь многолюдный, как, скажем, лет пятнадцать-двадцать назад – до голодомора, – но и не маленький, а нынче все более расширяющийся – в не знавший монгольского разоренья Смоленск бежали многие. Там было где скрыться…
– Поднажми, поднажми, Влочило! Эх, уходят!
– Может, кликнуть подмогу, а, дядько Хилок? Там ведь, у немецкого двора, наши.
– Не надо подмогу, – останавливаясь, быстро отозвался Хилок. – Да стой же ты! Глянь! Кого это черти несут?
Слева, от пристани, точнее – от зимней (по льду Днепра) дороги – растянувшейся толпой, не очень спеша, но и не медля, скакали в гору всадники в мохнатых шапках.
– Татары! – поспешно спрятавшись за березу, Влочило тихо заскулил. – Ой, дядько, неужто набег? Выходит, и мы дождались? Ой, Господи-и-и-и, не хватало на наши головы-ы-ы!
– Не вой! – выглянув из-за толстого ствола, осадил Хилок. – Если б набег – давно б уж на всех звонницах в колокола ударили – ночь-то лунная, а по снегу видать далеко. Да и ехали б татары не так открыто… И глянь – сабли-то у них в ножнах, копья к седлам приторочены. Не! Не в набег – с добром едут. Видать, сии татары князюшки нашего, Всеволода Мстиславича, друзи добрые.
– Князю-то они добрые, – опасливо протянул Влочило. – А нам? Нам-то что делать теперя? Не скрыться ведь – поздно.
Хилок шумно втянул носом воздух:
– Верно, не скрыться. Так и скрываться не надо – встретим посейчас гостей, как следует… заодно и, ежели что, оправдаемся – мол, кто волхва порезал, не видели – татар встречали.
– Встретим, говоришь? Ой, дядько…
– Да куды теперь деваться-то? Идем.
Выйдя из за березы, стражники, холодея от собственной удали, встали на пути монгольского (впрочем, лучше уж говорить, как тогда все и говорили – татары) отряда… При приближении первых же всадников дружно вскинули в салюте копья:
– Слава великому хану!
– Коназу смоленскому слава! – придержав лошадей, вежливо отозвались татары.
Дружинники с облегчением перевели дух и переглянулись.
– Славный минган-у нойон Ирчембе-оглан к коназу вашему в гости пожаловал, – один из татар – коренастый и большерукий – говорил по-русски довольно неплохо. – И от себя в гости, и от великого хана – милость его подтвердить.
– Наш князь добрым гостям всегда рад, – стражники посторонились, желая ночным всадникам доброго пути.
А их командиру – судя по сверкающим в лунном свете латам из узеньких металлических пластинок и изысканной (даже ночью заметно!) работы шлему – снова отсалютовали копьями.
Монгол улыбнулся – чуть скуластый, с красивым лицом и выбивавшимися из-под бармицы длинными рыжевато-черными волосами, он быстро швырнул стражам монету и, не оглядываясь, поскакал себе дальше, ко рву, к воротам, что на высоком земляном валу, нынче усыпанном снегом.
– Гляди-ко! – восторженно присвистнул Влочило. – Серебряная!
– Дирхем по-ихнему, – как более опытный и старший, Хилок тут же забрал монету себе. – Поутру, как сменимся, у менял немецких поделим.
– Ой, дядько! Вот уж повезло-то.
Напарник согласно кивнул:
– Да уж. Ты, кстати, тех упырей не запомнил, ну, кто у покойника ошивался?
– Не, не запомнил, – поморщил лоб стражник. – Ночь ведь. Одно видал – низкорослые. И это… мохнатые такие.
– Тьфу-тьфу-тьфу, нечистая сила – мохнатые! – Хилок наскоро перекрестился. – Думаешь – черти?
– А что?
– Какие черти?! Тут церквей-то по всей округе!
– Ну, а кто тогда? Низенькие, мохнатые…
– Может, лешие, – неуверенно произнес страж. – Или водяники-водяные.
– Так лед же!
– А они – через прорубь.
– Господи, – снова перекрестился Влочило. – Теперь как и по воду на прорубь ходити?

Пропустив татарский отряд, на блестевшую в лунном свете дорогу выбрались из оврага прятавшиеся там люди в теплых зимних кафтанах и меховых шапках, с мечами, секирами, саадаками. Пятеро мужчин и с ними юная девушка в длинном мужском армяке, ей явно великоватом.
– Проехали вроде, боярин, – оглядев дорогу, махнул рукой парень в подбитом белкой плаще. – И чего их на ночь-то глядя принесло? А, Митоха, ты-то у нас человек знающий, скажи-ка – что, татары всегда по ночам ездиют?
– Не всегда, – рязанец почесал бороду, – Но бывает. Может, просто опоздали, задержались в пути.
Павел задумчиво посмотрел вслед только что проехавшим всадникам:
– Интересно, кто бы это мог быть? Может, наш старый знакомый, сотник?
– Думаешь, он бы смог нам помочь? – подойдя ближе, негромко поинтересовался Окулко-кат.
Ремезов пожал плечами:
– Наверное, мог бы… если бы захотел, если б ему самому это было нужно. Что вряд ли, а потому… – молодой человек резко обернулся к девушке. – Веди нас, милая Олисея! Действуем, как решили, а сотник… про него позже подумаем… ежели он вообще нынче приехал.
Олисея – так звали юную рабыню, клейменную телятниковским клеймом… убившую своего хозяина, отомстившую, наконец, за унижение, побои и близкую смерть. Она показала подземный ход, что вел из опочивальни в овраг у ближнего леса. Таки выбрались из усадьбы, а уж дальше, прихватив своих, отправились ближе к Смоленску. Олисея же слезно просила не прогонять, и добрый боярин махнул рукой – пусть уж девчонка едет. Посадили на заводного коня, никаких хлопот с беглянкой в пути не было, наоборот – одна польза: именно Олисея посоветовала, как проникнуть в град незамеченными, где поселиться.
– Там есть такие заброшенные избы, дома… Ну, после глада и мора. Иные разрушены, иные еще стоят – селятся там пока неохотно. Разве что беженцы… вот и мы с ними рядом. Место хорошее, неприметное. Стражники туда по крайности только суются.
Туда вот, в «неприметное место», и ехали – на посад, на холм близ Чуриловки-речки. Олисея отрядец вела. Раба… бывшая раба, нынче понемногу оттаявшая душою.
Павел ее один раз только спросил – откуда она так хорошо Смоленск-город знает?
– А не всегда я боярской подстилкой была! – зыркнула светло-карими очами белокурая красавица Олисея.
Зыркнула и тут же пригасила гонор, вздохнула со всей девичьей беззащитностью:
– Впрочем, и там, в Смоленске добра для меня не было. Как родители в глад померли – скиталась. Совсем дитя была, померла бы, да люди пригрели.
– Да уж, мир не без добрых людей.
– О, нет, они вовсе не добрыми оказались.
Больше ничего не рассказывала девчонка, да никто к ней с расспросами не совался, видели – неприятно все это беглянке.
А Ремезов все по пути вспоминал статьи «Русской правды», касаемые беглой челяди и холопов. Так просто вспоминал, пытаясь отвлечься от нехороших мыслей. Да так, что Олисея заметила, усмехнулась:
– Не бойся, боярин Павел. В тягость вам не стану: на старом посаде пока со своими поживу, а по лету в леса подадимся. В тати.
– Недоброе дело, – покачал головой молодой человек. – Вот так-так сразу – и в тати?
– А куда нам изгоям да беглым еще-то? – честно призналась беглянка. – Я и от вас уйду, когда почувствую, что не нужна больше. Просто исчезну без следа.
– Что ж, твоя воля… А что, у тебя на старом посаде еще остались свои?
– Не все те свои, что свои, – загадочно ответствовала Олисея. – Но, надеюсь, кой-кто и остался… если не померли – были-то детищи совсем, да и посейчас… Если живы – увидим, и нам они помогут. Тебе, боярин, помогут.
Ремезов откровенно хмыкнул:
– С какой стати этим твоим знакомым нам помогать? И каким образом? Я еще и сам толком своих планов не ведаю.
Девчонка тогда ничего не ответила, замолчала – да и что ей было говорить? Вот и сейчас сидела на лошади молча. Правда, по сторонам смотрела внимательно, хватко. Вот придержала коня, обернулась:
– Нам туда. Во-он по той тропке.

Всадники исчезли в овраге и вынырнули уже на старом посаде, близ каких-то развалин; поди, пойми – то ли это когда-то был храм, то ли мастерская, то ли просто чья-то богатая, на высокой подклети, изба, впрочем, здесь, рядом располагалось множество подобных. Кое-какие из этих мерцающих в неровном лунном свете развалин имели вполне жилой вид, вокруг иных тянулись уже и заборы, в некоторых же просто теплился очаг, тянулся сквозь волоковые оконца и дымник прозрачный дымок, пахло немудреной, но сытной трапезой и домашним уютным теплом.
Олисея, а следом за нею и все, спешились и теперь вели лошадей под уздцы, стараясь не провалиться в глубокие сугробы слева и справа от утоптанной узкой тропы. Вот резко пахнуло навозом – похоже, и здесь давно жили – вот утробно замычала корова, захрюкала свинья, почуяв чужих, яростно залаял пес.
– Тут и собаки… – тихо протянул Окулко-кат.
– Не везде, – проводница оглянулась. – Нам дальше, за изгороди.
А дальше все жилое как-то очень быстро закончилось, по крайней мере – на взгляд Павла: уже не лаяли больше собаки, не мычали за бревенчатыми стенами срубов коровы, не пахло ни навозом, ни сеном, ни уж тем более милой домашней стряпней. Хотя дымом тянуло – это да. И – стон – откуда-то из-под ног.
– Тут землянки, – негромко пояснила девчонка. – Беженцы от татар. – Она махнула рукою влево, – Там рязанцы, – а там – суздальцы. А прямо, во-он за той изгородью – черниговцы. Изо всех русских земель… Меж собою живут недружно – враги! – потому ступайте за мною след в след, никуда пока не сворачивая.
– Да мы и не думаем свернуть.
– И не дай вам Господь. Запросто колом по голове тяпнут.
– А так не могут, что ль? – Митоха на всякий случай вытащил меч.
– Так – нет, – мягко возразила беглянка. – Каждый свои границы знает, будет своеволить – война. Да и воевода живо дружину вышлет.
– Чудненькое местечко, – засмеялся Ремезов. – Сдается мне, что тут давно заметили и луки наши, и наши мечи, палицы. Иначе б… Еще долго идти, Олисея?
– Скоро уже… – дотоле ступавшая довольно уверенно, девчонка неожиданно остановилась, задумалась, словно бы не знала – а куда же дальше-то?
– Ну, – нетерпеливо переступил с ноги на ногу Павел. – И теперь – куда? Забыла?
– Нет, – отрывисто бросила беглянка. – Просто думаю – куда бы лучше. К Старцу не поведу, больно людно там, да и не любит чужих Старец.
– Кто-кто? – боярин вскинул голову.
– Старец, так его все зовут, – не очень-то охотно пояснила девушка. – Те, за кем он смотрит. Нам бы кого-нибудь… Вы постойте здесь, чтоб не пугать. А ты, боярин, можешь воина со мной послать.
– Неждан!
Верный оруженосец быстро зашагал следом за бывшей рабыней.
Какая-то крупная птица, ухнув, слетела с росшего невдалеке дуба, да с шумом замахав крыльями, исчезла в ночи. Кто это был? Неясыть, филин? Бог весть… Ишь ты – и дикие птицы жмутся к городу, знать, по зиме здесь все ж не так голодно, как в лесу.
– Идем, – возникнув из темноты, махнула рукой Олисея. За ней, чуть позади маячил квадратными плечами Неждан.
Шли недолго, обогнули пару еще не подведенных под крыши срубов и, уткнувшись в покосившийся тын, застыли, пока проводница не позвала:
– Лошадей пока здесь привяжите, я велю – сена, овса принесут.
– Микифор, останься тут с воином. Присмотри.
– Вот сюда теперь, прямо – за мной.
Оглянувшись, девушка проскользнула в какую-то щель, за ней тут же последовали и все остальные. Павел шагал первым… нет, все-таки там, впереди, еще был верный Неждан. Дунул ветер, сгоняя застившее луну облако, сразу стало светлей, и Ремезов внимательно осмотрелся по сторонам, отметив про себя несколько приземистых строений, не понятно, то ли амбаров, то ли домов. Впрочем, к строениям Олисея не повела, прошагала мимо, останавливаясь перед какой-то вросшей по самую крышу в сугробы избой, на вид явно нежилой, покосившейся… однако же оттуда-то снизу тянуло дымком.
– Пришли.
– Пришли так пришли.
Вытащив на всякий случай меч, молодой человек пригнулся и вошел в низкую дверь.
Внутри неожиданно оказалось куда просторнее, нежели думалось снаружи: тлея краснеющими углями, тянул синим дымком под крышу очаг, рядом с которым горела воткнутая в кованый поставец лучина, явно хорошая, яркая, видать, из березового топляка – такие всегда горели долго и ясно, почти что без дыма и копоти.
Лучина выхватывала из темноты старые сундуки, две широкие и длинные – вдоль стен – лавки, меж которыми располагался сколоченный из крепких досок стол с горкой глиняной и деревянной посуды. В красном углу угадывалась икона, на которую все вошедшие, сняв шапки, и перекрестились, после чего поздоровались с хозяйкой – сгорбленной и беззубой, напоминавшей засушенную Бабу Ягу, старухой – Олисея ласково называла ее «бабушкой Мореной».
– Вы тож так зовите, – прошамкала бабка гостям. – За стол-то садитесь, поснедаем… Олисейка рекла – у вас ведь, чем заплатить, есть?
– Да есть, – усаживаясь за стол, хмыкнул Ремезов. – Неждан, выдай бабусе за постой кун…
Куны – так именовалась в те времена как деньги вообще, так и чисто счетная единица, одна четверть серебряного двухсотграммового бруска – гривны, более мелкими составляющими которой являлись эти самые куны, ногаты, резаны, да еще и веверицы, они же «векши», они же «белки». Система для счета довольно неудобная – в одной гривне кун – двадцать ногат или полсотни резан или полторы сотни «белок». Ну да, иногда так белками и расплачивались, вообще же на Руси в то время своих монет вообще не чеканили, использовали византийские, немецкие, арабские, или, вот теперь, ордынские, точнее – еще старые, булгарские, в Вожской Булгарии до захвата ее татарами монетное дело сильно развито было. Кроме монет еще бусины да украшения использовали, что Павла всегда прикалывало – уж совсем, как дикари, хорошо еще не человечьи зубы! Еще была счетная единица – рубль, обычно полгривны, а, впрочем, везде по-разному. Про рубль Ремезов как-то еще там, у себя, прочел у какого-то историка – мол, не счетная это единица, а вполне реальная – сидят себе на рынке менялы да куски серебра топорюгами рубят – типа сдачу дают – вот он и «рубль». Грузил «историк» по полной, Павле уже сколько в тринадцатом веке прожил, много где побывать успел, а вот таких «рубщиков рублей» ни разу что-то не встретил, не слыхал про них даже. Это как «пильщики бюджета» – тоже ведь, не с пилой, а «откатчики не с тачками.
– Так сколько, бабушка Морена, тебе кун-то дать?
– А сколь у меня пробудете? – хитро прищурилась хозяйка избы.
Морена. Вот имечко! Так древнюю языческую богиню кликали.
Ремезов сдержал усмешку – вообще, местное православие в сочетании с откровенно языческой верой во всякую нечисть его несколько коробило – у каждой зажиточной семьи в церквях висели «свои» иконы, и чужим молиться на них было запрещено, под страхом… ну, убить не убили бы, а бока-то намять могли от души и при полном сочувствии клира.
– День, два, может, больше, – уклончиво отозвался боярин. – Давай мы тебе за день будем платить. Уж сколько проживем – не выгонишь?
– Выгонишь таких, – прошамкав, старуха решительно хлопнула ладонью по столу. – Дюжину ногат в день!
– Ничего себе! – не стесняясь, ахнул Ремезов. – У тебя что тут, старая, «Новотель»?
– Добро. Полдюжины, – бабка резко сбавила обороты и махнула рукой. – Ладно – три. Это ведь не только за вас самих, но и за лошадок ваших тоже.
– Да, да! – вспомнил Павел. – Надо бы лошадей покормить. Да и Микифора… и нам бы покушать нехудо. Неждан, выдай ей белок на три ногаты, да разжигайте очаг, ужин варите… Еда, бабуся, у нас с собой, а вот насчет лошадок.
– Сказала же – овса дам. Было б уплочено.
«Уплочено»! Вот прохиндейка старая. Интересно, с чего она вообще живет? Хлев во дворе обширный – значит, и коровы есть, и свиньи, а, может, и птица еще. Зажиточная бабуля. Своеземка? Может быть… А раз на посаде, так под князем живет и ему платит. Защитник сильный.
– У тебя, бабушка Морена, поди, и землица есть? – поудобней усевшись, справился любопытный Окулко-кат. – Поля, луга заливные, пастбища?
– Здеся теперь вся моя землица, – хмуро ухмыльнулась старуха. – А из челяди – одна вон, кошка… да еще робята помогают, а я их кормлю.
– Скоро ль они явятся-то, бабушка? – услыхав про «робят», оживилась Олисея. – Мне они очень нужны.
Бабуля отозвалась с подозрением:
– Когда явятся, тогда и явятся. Дела у них. Не свои… одного человека дела.
– Старца, что ли?
– А хотя б и его! – усмехнулась бабушка Морена. – Тебе что за дело?
– Да так, – девчонка покачала головой. – Не крутилась бы я тогда около Старца… целей бы была.
Старуха ничего не ответила, отмолчалась, видать, не хотела трогать эту скользкую тему.
Пока располагались да ужинали, Павел снова задумался о дальнейшей своей жизни. По всему выходило, что старый князь его сдал… или, лучше сказать, решил принести в жертву сложившимся обстоятельствам. Каким именно обстоятельствам и почему так резко – это еще предстояло выяснить. Хотя можно было б и не выяснять – а наплевать, в чем там дело! – лишь бы вызволить Полинку и тиунов… для начала хотя бы.

Бесстыдно растолкав тучи, полногрудая луна повисла в небе разморенною постельною девкой, таращась на притихший в ночи Смоленск и отражаясь в слюдяных окнах хором местной знати. В окнах парадной горницы старого князя, однако ж, окна были «булгарские», из круглого и плоского стекла, какие когда-то умели делать в Булгаре… делали ли ныне? Скорее, нет, нежели да, все, кто хоть что-то умел, трудились на постройке столицы – Сарая.
На старом посаде, в двух перестрелах от курной избы бабки Морены, гудел приглушенными голосами постоялый двор. Мелкие торговцы, паломники, мастеровые, попадались, впрочем, и однодворцы, и люди вообще непонятные – то ли беглые холопы, то ли бродячие артельщики – каменщики или плотники. Кто-то торопливо ужинал, кто-то допивал последнюю кружку, артельщики же громко сговаривались отправиться ближе к лету «в татары», подзаработать на стройках.
Хозяин двора, сгорбленный сухонький старикашка, с седой бороденкой, лысый, и всегда улыбчивый, откликался на имя Чурило, так и постоялый двор по старой памяти обзывали – Чурилов, так и речка – Чуриловка. Лет пятнадцать назад, еще до голода и мора, Чурилов двор считался одним из крупнейших в Смоленске, нынче же захирел да все никак не мог войти в прежнюю силу. Взглянешь сейчас на прокопченные бревна стен, на покосившийся амбар, на давно требующую ремонта ограду… и не поверишь, что когда-то совсем недавно здесь не брезговали останавливаться самые именитые купцы – новгородские «заморские гости». Нынче ж новгородцы нечасты, а у немцев свой двор выстроен, вот и захирел Чурилов двор, впрочем, кое-кто был этим даже доволен.
За старой конюшнею, позади приземистой вытянутой корчмы или, по-татарски – харчевни, приютилась в сугробах неприметная, вросшая в землю, изба с соломенной крышей. Такая ж курная, как и жилище бабки Морены, однако ж куда более просторная… или это просто так казалось, поскольку не было там никаких сундуков, одни полати да узкие лавки, и повсюду располагался народ – человек двадцать, уж точно, и никому не было тесно. Кто спал, кто, болтая «за жизнь», лениво хлестал бражку, большинство же проигрывалось до креста в кости, мешая остальным азартными выкриками и руганью – публика здесь собралась та еще! И разговоры тянулись соответствующие, чужому уху неприятные, опасные даже.
– А я вот его на нож, купчину-то, он и пал…
– Кистеньком, кистеньком надо!
– Да что кистеньком – ножичек вострый да в хороших руках… милое дело!
– Шесть-пять! Быть вам, парни, без порток, х-ха!
– У купца, вишь ты, жена в санях оказалась… пришлось и ее…
– Красивая хоть баба-то?
– Темновато было, не разглядеть. Но тело белое – всей ватагой ее и спробовали.
– Толоку устроили, ишь.
– Оно так, толоку. Ох и сладко!
– Жонке токмо не сладко.
– Оно так. Одначе бывают такие жонки, что…
Скрипнула дверь, обдав с улицы холодом, и многие (кроме, конечно же, игроков, ничего, кроме игрища своего не видевших и не слышавших) повернули головы – кого это черт принес? Неужто Старец уже? Так вроде бы рановато ему – в корчме еще народ не разошелся.
– Отроцы явилися, – лениво протянул кто-то. – Горька с Лютиком.
– Пар-рни! – громко рявкнули с дальних полатей. – Дверь-то за собой закрывайте!
– Дак мы закрыли, дядько, – несмело возразил Лютик. – Старец-то еще в корчме?
– А вы что, там не были?
– Не, не заходили. Со двора сразу сюда.
– Ну, ждите.
Мальчишки забились в угол, где еще было местечко, притихли…
– Эй, отроцы! Куны есть? Я отыграюсь – отдам.
– Откуда у нас куны, дядько?
– А пощипать? – игрок – здоровенная всклокоченная орясина – глянул на парнишек с угрозой и показал кулак. – Смотрите у меня!
– Может, в корчму? – на ухо своему сотоварищу зашептал Горе. – Там Старцу обскажем все и домой. Бабка, поди, щей наварила… ску-у-усно!
– Слюни-то подбери, скусно ему! – грозным шепотком одернул Лютик. – Что-й-то еще Старец скажет. Ой, чую, ничего доброго! Придется уж нам нынче под плетку ложиться.
– Я не хочу под плетку…
– И я не хочу. Да лучше уж под плетку, чем под ножик.
– Про что там шепчетесь? – загрохотали с полатей. – Замыслили что дурное?
– Что ты, Островей, что ты!
Отроки замахали руками, притихли.
– Говорю же – в корчму надоть, Лютик.
– То Старцу не глянется.
– Ну, что-то же мы принесли!
Лютик еще посидел, подумал, покосился на расходившихся игроков, да ткнул кулаком приятеля:
– Пошли уж, друже.
До двери сразу не дошли – Светлогора ухватил за ухо какой-то нищий:
– Вы это куда же направились, а?
– Уй, уй, пусти, больно.
– Больно тебе? Посейчас еще больней будет!
– Пусти нас, Косой, – вступился за приятеля Лютик. – Нам к Старцу надоть.
– Всем надоть!
– Нам важное докладати. Опоздаем из-за тебя – на тебя и свалим.
Нищий тут же отпрянул, злобно зыркая косым глазом, зашипел что-то, однако же удерживать отроков перестал – испугался. А что? Мало ли что там они Старцу натреплют?
Пройдя двором, мальчишки покосились на дуру-луну, пса цепного добрым словом приласкали, по загривку погладили – добрый был псинище, а кликали – Громом, потому что лаял, как гром.
– Вот бы и нам так – собакою житии, – утерев нос, позавидовал Горе. – Косточки б нам кидали, а мы б лаяли, не жисть – красота!
– Ага, красота – на чепи-то?
– На чепи-то – да…
У задней двери остановились оба. Переглянулись, вздохнули – ну, была ни была…
Увидали корчемщика, плюхнулись в ноги:
– Господине…
– Хо?! – старик оглянулся с недоброй ухмылкой, глаза закатил глумливо. – Гляньте-ка, кто пожаловал! Именитые вотчинники – Горе да Лютик.
Деловито прибиравшиеся в корчме служки угодливо засмеялись.
– Что, подождать-то невмочь было? – по-змеиному зашипел старик и так глянул, так зыркнул глазами… какой там старик – поистине, грозный и властолюбивый Старец!
– Мошенька, леща им отвесь, – Старец чуть повернул голову.
И тотчас же дюжий молодец – кабацкая теребень – бросив грязные кружки, от души закатил обоим паренькам по очереди пару звонких затрещин. Таких, что аж слезы выступили, покатились градом.
– Не вели казнитии-и-и…
– А ну, не ныть, не то еще больше получите!
Гневно прикрикнув на отроков, грозный кабатчик, казалось, сменил гнев на милость. Заулыбался, заговорил ласково:
– А что вы тут на коленях-то, милые мои? Ну-ка, ну-ка, вставайте! Вон, сидайте на лавочку… Поди, печенку мне не принесли от волхва-то, и в том признаться боитесь? Ничо, всяко ведь бывает, всяко… Он что, волхв-то, от вас убежал?
– Не, господине, не убежал – он же мертвый.
– Знаю, знаю, Горенька! Боюсь, что и ты у меня нынче мертвым сделаешься! Вместе с дружком своим Лютиком!
Столь громовым голосовым модуляциям, такому едкому сарказму позавидовал бы и сам Нерон! Ах, как гаркнул Старец! Как жутко сверкнул очами. Как выругался, схватил откуда-то тяжелую татарскую плетку:
– Армяки и рубахи долой. Живо!
– Мы принесли, господине… – скинув армяк, Лютик вытащил из-под рубахи грязную, испачканную в кровь, тряпицу.
– Принесли? – Старец поиграл плеткой. – Это что – печень?
– Это… тряпица…
– Ага, тряпица. Шутковать изволите?
– Но кровь-то на ней – волхва! Она ведь тоже на что-то сгодится, ведь не простая же кровь…
– А ну, легли на лавки, гнусы подлючие! – вконец взъярился старик. – Мошенька, твой левый… Возьми плеточку, постегай, а я уж этого… Поглядим, кто у кого громче орать будет. Если у тебя тише – сам на лавку ляжешь, Мошенька.

Павел поворочался на лавке – вроде бы рано еще, часов десять вечера… впрочем, для средневековья и вовсе не рано, а как раз самое время спать. Темно кругом, на улице лишь собаки лают, да шипят, падая в подставленную под горящую лучину, кадушку, угли. Все спутники заболотского боярина уже давно задавали храпака – кто на лавке, кто на сундуках, кто на полатях, лишь Неждан отправился сменить охранявшего коней Микифора, да притулилась в уголке с прялкой хозяйка, бабка Морена, рядом с которой сидела, вытянув ноги, Олисея-девица. Обе, не сомкнув глаза, дожидались каких-то пока что неведомых Ремезову «робят», кои, как ничтоже сумняшеся поясняла бывшая невольница, смогут очень сильно помочь боярину в его непростом деле.
Молодой человек, честно говоря, не особенно на это надеялся – тут не бабкины «робяты» нужны, а люди со связями.
– Не кручинься, господин Павел, – Олисея словно подслушала мысли. – Парни помогут, хотя бы подскажут, где супружницу твою да людей искати.
– Откуда ж они знают-то? – Ремезов охотно поддержал разговор – хоть так отвлечься от грустных мыслей.
– Не знают – так вызнают! – неожиданно проскрипела бабка. – Эти ж такие – везде ходят, везде лазают, всегда все видят, а их – никто.
– Прямо ниндзя какие-то! – подивился молодой человек. – Ну, эти… черепашки.
Раба и бабуся удивленно переглянулись и, наверное, хотели бы спросить поподробней про черепашек, да не успели – на улице заскрипели по снегу шаги, вот уже донеслись голоса, дверь распахнулась…
Первым вошел Микифор, оглянулся на пороге:
– Эй, что встали-то? Я ж говорил – по пути нам.
– Бабушка Морена…
Внутрь избы несмело заглянули небольшие, лет по двенадцати, отроки, один – шустренький, смуглый с большими, карими, шныряющими туда-сюда, глазами, другой – светлоглазый, светловолосый – чуть покрупнее, поспокойней, но и побоязливей, это было видно сразу.
– О! – повернув голову, громко воскликнула бабка. – Робяты!
Ремезов чуть с лавки не упал – вот этот-то «детский сад» все и дожидались? Да уж, помощнички, мать ити!
– Как там, Микифор, с лошадьми?
– Да с лошадьми-то хорошо все, – дружинник оглянулся на «робят» и прищурился. – Только вот эти… явились, едва не пришиб.
– А мы откель знаем, чьи тут лошади? – хлопнул ресницами шустренький отрок. – Стоят себе и стоят, вот и подумали – ничьи…
– Они их, господине, чуть не свели, – ухмыляясь в усы, пояснил Микифор. – Один отвлекал, другой уже за узды схватился… Пришлось словить обоих.
– Ой, словить, – шустренький презрительно сощурился. – Не сказал бы ты, что у бабки Морены ночуешь – словил бы та нас… ветра в поле…
– Ой!!! – Не договорив, отрок вдруг бросился в угол, к девчонке: – Олисейка!!! А я думаю-гадаю – ты аль не ты?! Повыросла-то как! Закрасивела!
– Ой, ну тебя.
Поднявшись, Олисея радостно расцеловала обоих мальчишек, обняла каждого по очереди… и тут же почувствовала – что-то не так:
– Лютик! Светлогор! Вы что так кривитесь-то? Не по нраву, что обняла вас? Так вы мне завсегда как братовья родные были.
– И ты нам, Олисеюшка, за сестрицу старшую, – смуглолицый Лютик вздохнул. – Не по тебе кривимся – по спинам нашим. Уж так-то плеточка прошлась, не знаем, как и спать легти, на животе, верно.
– Старец? – понизив голос, живо переспросила девушка.
Отроки молча кивнули.
– Слышь, бабушка, – Олисея просительно взглянул на хозяйку. – Ты говорила, в баньке водичка летненькая осталась.
– Да, ежели не смерзла… Не должна б еще, с утра топлена. Ты их вымыть хочешь?
– Вымоются-то они сами, а я б раны смазала, – коротко пояснила девчонка. – Снадобье дашь?
– Да есть травки…
Закряхтев, старуха поднялась с лавки, потянулась к висевшим во всей притолочине сушеным травам…
– Полынь-трава вам пойдет, да шалфей, да чабрец… возьмите еще и эту. Олисея! Пущай они там, в баньке, и спят – народу-то у меня нынче – эвон!
– Ну, бегите в баню, парни, – Олисея махнула рукой и, выпроводив отроков, повернулась к Павлу. – Я все вызнаю, господине. И тебе обскажу.
– Делай, – важно кивнул боярин. – Завтра доложишь – выслушаю.
– Могу и сегодня. Если спать крепко не будешь.
Девчонка неожиданно улыбнулась – так светло, с такой детской непосредственной радостью, что Ремезов засомневался: а кто ж это не так давно уложил ножичком любовника, того еще кабаняку?!
– Бабушка Морена, только ты лучинку не туши, а я потом вот с тобой на сундуке улягусь.
– Инда пусть так.
Повалясь на сундук, бабка сразу и захрапела, Ремезову же что-то не спалось, все думалось – и мысли в голову лезли как на подбор невеселые, горькие. Судя по всему, помощи ожидать было не то кого, все обещания Олисеи помочь на поверку оказались… не то что пустыми словесами, но… но, как видно, завтра придется действовать на свой страх и риск. Ладно! Пока хоть есть где укрыться – спасибо и на том.
– Господине…
Павел вздрогнул – и сам не заметил, как заснул, а вот уже и Олисея вернулась, разбудила, не постеснялась.
– А? Что, пришла уже?
– Гад этот Старец, – опустив веки, тихо промолвила девушка. – Я всегда знала, что гад. Как отроцей отделал… едва до костей плеткою не пришиб. Бедные. И не отлежаться им, не выспаться, сейчас отдохнут малость, да…
– И куда же?
Молодой человек спросил так просто, из вежливости, уж, конечно же, ему не было до этих несчастных мальчишек никакого дела, жалко – оно так, но – всех-то жалеть не пережалеть.
– Им к утру нужна печень, – пояснила Олисея.
– Хо! – Павел хмыкнул. – На жаркое, что ли?
– Печень покойника…
– Кого-кого?
– Недавно повешенного волхва!
Ремезов покачал головой:
– Одна-а-а-ко! И на что она им, осмелюсь спросить?
– Не им, – тряхнула локонами рабыня. – Старцу. Для себя снадобье сладит или продаст кому – то его дела. А парням сказал – не принесут, так из них самих печень вырежет.
– А что, и в самом деле может?
– Этот-то упырь? Запросто! – Олисея немного помолчала, а затем негромко спросила: – Господине… вот если б твои люди им помогли… Они ведь посейчас еле ходят, парни-то. Что Горе, что Лютик, куда уж опять на промысел… ходили уже, не смогли – там, у повешенного волхва, стража: много охотников и на печень, и на жир, на волосы…
– Да уж, да уж, – покачал головой Павел. – Почти что безотходная технология, как в фашистском концлагере – все в дело идет. Наверняка для колдовских целей?
– Для колдовских, – рабыня согласно кивнула и тут же вскинула глаза. – Так что, господин мой? Поможешь? Всего-то и нужно стражу отвлечь, а я б ужа сама, ножиком. Я справлюсь.
– Я знаю, – хмуро бросил молодой человек. – Видал. Ла-адно… на такое дело людей своих неволить не буду… Однако – спрошу. Эй, Микифор, не спишь еще?
– Не-ет, – тут же отозвался воин. – Глаза только прикрыл.
– Разговор слышал?
– Угу… – парень проворно вскочил с сундука. – Да помогу, чего уж!
– Не один, – тут же предупредил Павел. – Буди Окулку, Митоху. Им, кондотьерам, не привыкать…
– Кому, господине?

Лихая четверка – трое ремезовских верных людей плюс все же настоявшая на своем участии девчонка – вернулась довольно рано, судя по луне, и пары часов не прошло. Да и что тут идти-то? Вся рядом.
Стражниками занимался один Окулко – просто подошел с песнями, вроде как пьяный, да оглоушил обоих, а уж бывшая невольница ловко вырезала из трупа повешенного волхва печень – немного там и осталось дорезать-то, парни-то уже начали, закончить только не успели.
Весь рассказ – а докладывал Окулко-кат – сопровождался какими-то непонятными смешками и ужимками всех остальных участников действа, а Олисея прямо бухнулась на колени:
– Благодарствую за братцев своих названых.
Ремезов отмахнулся:
– Парней вон благодари.
– Их уже…
– А вы чего такие веселые-то? – подозрительно прищурился Павел. – Вроде не особенно-то приятное и радостное дело.
Окулко сидел спокойно, а вот Митоха с Микифором уже не сдерживались, расхохотались:
– Ты знаешь, господине, как Окулко пианицу изображал? Я думал – там же и умру со смеху! А песни какие пел, у-у-у…
Наемник просительно взглянул на ката:
– Спой-ка еще, а, друже?
– Не буду, – засмущался Окулко. – Эвон, спят все – и вы спите. Потом, в следующий раз, спою.
– Гляди-и-и! Ловим на слове.
Песен Окулко-кат знал множество, и сказаний, и потешек, и препохабных частушек – их, верно, и пел. А потом слушателей – стражников – приложил кулачищами…
– Они хоть там живы?
– Да куда они денутся? Очухались уж, поди – бил-то нежненько.
– Ну и славно.

Нежданно облагодетельствованные отроки, Горе и Лютик, явились на следующий день уже ближе к обеду и сразу же принялись кланяться, пока Павел не хватил кулаком по столу, после чего дали весь расклад – что узнали, а узнали они – Олисея оказалась права – довольно-таки много. «Павлину-боярышню» – так парни называли Полину – держали в хоромах старого князя, взаперти, в девичьей горнице, что же касается тиунов, то тех бросили в темницу, охраняемую «младшой» дружиной или, по-старому – «детскими». «Детские» подчинялись воеводе Еремею Богатому, нынче бывшему при княжьем дворе в фаворе даже куда большем, нежели всегда благоволивший Павлу воевода «правой руки» Емельян Ипатыч. Кого-то из тиунов уже начали пытать, а вот боярышню пока держали в неге – кормили хорошо и не забижали, правда вот замыслили тайно убить.
– Это ж откуда такие сведения? – искренне изумился Ремезов, принимавший докладчиков сидя на ступеньках крыльца, благо позволяла погода. – Вы что – при князе в дружине состоите? Иль уж по крайней мере – в челяди?
– Даже и княжья челядь в чужой двор не вхожа, а мы – везде! – сверкнув глазенками, похвастался Лютик. – Потому как и с каликами, и со скоморохами, и с потешниками всякими разными дружим.
– Понятно, понятно – обитатели маргинального городского дна, – Павел засмеялся, глядя, как озадаченно переминаются с ноги на ногу отроки и, сунув руку в висевший на поясе кошель-«кошку», добавил:
– А за сведения – вот вам еще на пироги.
Изумрудно-зеленые арабские бусины, имевшие хождение в русских землях в качестве мелкой монеты, мгновенно исчезли в грязных ладошках подростков.
Молодой человек не уставал изумляться – ну, почему же грязные-то? Кажется ведь, не далее как вчера оба отрока мылись в бане, и вот – на тебе, такие замарашки! Да, вот так… и не только с отроками, со всеми – никакого понятия о гигиене еще и в помине не было, даже в родной вотчине Ремезова, как он ни пытался извести антисанитарию, а удавалось плохо. И своих-то людей никак было не приучить хотя бы мыть руки перед едой, а уж что о других говорить? Встанут, глаза кулаками протрут – и ходят целый день грязными.
– Ты, боярин-батюшка, нас и так уже выручил, от беды страшной упас.
Кланялись-то огольцы вместе, а отвечал за всех всегда Лютик.
– Ничо-о! – на местный манер пошутил-протянул Павел. – Беды вы еще себе обрящете, ежели упыря вашего, Старца, не отстанете.
Лютик потупился:
– Отстали бы… Да только он нас не пустит и везде достанет. Не-е-е!
А напарник его, светлоглазый Светлогор-Горе, по своему обыкновению, ничего не сказал, лишь вздохнул тяжко.
Правы парни – куда им от Старца? Здесь хоть что-то… может, к себе их, в вотчину, взять? С Олисеей вместе… Дело, всяко, сышется.
Дело-то сыщется, только вот не ясно – что там еще с вотчиной будет? Да и с ним самим, с заболотским боярином Павлом? С его беременной супругой, с тиунами, да со всеми людьми. Черта этого Телятыча теперь нет… и к кому? К наследникам, к братовьям теляниковским или к детям.
Может, князю Всеволоду в ножки пасть? Явиться – мол, звал, да закатить истерику – не вели казнить, господине! Казнит? Может и казнить. А, может, и не казнит, а просто отравит, раз уж такой нехороший пошел расклад, раз уж он, Павел Ремезов, для князя опасен. Конечно, избавится, тут ведь так – нет человека, нет и проблемы. Кстати…
– Все, парни, понимаю, но откуда ведомо про то, что князь «Павлину-боярышню» отравить замыслил? Это что – ведь город знает?
– Не-е, – поморщив лоб, засмеялся Лютик. – Токмо мы. И то потому, что про боярышню спрашивали. Есть один лекарь, фрязин или поляк, на Воскресенской улице, у детинной церкви живет, так к нему от князя посылали за лекарством… а лекарство то, ежели побольше сыпнуть – смерть. Кровь горлом изойдет – и все: так служка сказывал, а с тем служкою мы в друзьях.
– Везде, я гляжу, у вас друзья, – покачал головой молодой человек.
– А нешто нам, сирым да малым, иначе прожить можно?
– Умный ты парень, Лютик.
– Горе тоже умный, – отрок снова заулыбался. – Только болтать много не любит.
Светлогор вскинул глаза:
– Не, много болтать не люблю, а зря – зря не болтаю.
– А я, значит, все зря говорю? Так?
– Цыц! – Павел хлопнул в ладоши. – Драку еще мне тут устройте. Лучше вот что скажите – на княжий двор как проникнуть?
– Никак.
Отроки разом помотали головами.
– Чужих ни за что не пропустят – стража.
– А в темницу с моими тиунами? Много ее воинов охраняет? Строго ли?
– Да не особо строго, – пожал плечами Лютик. – Как всегда – четыре стражи по двое. Туда-то к темнице, чего же не подойти? Все ходят, сухари да квасы носят – много ж там сидит, не едины твои, господине, тиуны.
– Угу, угу, – задумчиво протянул Ремезов. – Значит, тиунов-то мы выручим… Ну. Что стоите? Вижу, не терпится уйти? Денек-то, а?
Денек и в самом деле выдался славный, с ярким, по-настоящему весенним солнышком, и даже с первой капелью, которую давно уже не помнили в такое время – все как-то весны выпадали затяжные, холодные, с пронзительными поземками, апрельскими снегопадами и майским лежалым снегом. А нынче вот – повезло. Капало… Кап-кап…кап-кап…
– Ну, бегите.
Парни мигом свалили с крыльца, добежали уж и до плетня, до калитки, как вдруг… Светлогор-Горе запнулся, повернулся, да рванулся обратно к боярину:
– Господин…
– Ну? – Павел обернулся уже на пороге – как раз собрался разбудить Окулку с Митохою и Микифором, завалившихся спать лишь под утро.
Девица Олисея, кстати, давно уже поднялась на ноги и помогала бабке Морене по хозяйству – задавала корм домашней птице.
– Так ты что хотел сказать-то?
Нерешительно топтавшийся отток помял в руках шапку и, покусав губу, выпалил:
– Про чужих… ну, что к князю не пускают. Не всех чужих, и не всегда. Завтра как раз пустят.
– Так-так-так! – обрадованно потер руки Ремезов. – Давай-ка поподробнее.
– Как, господин?
– Ну – что там да как?
– А так, – Горе неожиданно улыбнулся. – Праздник завтра – Обретение главы Иоанна Предтечи. Невелик праздник, да и пост, а князь почему-то празднует, вот, людей послал созывать, скоморохов.
– И где у вас скоморохи обычно тусуются? Ну, в смысле – бродят?
– Да как всегда – у Чуриловки да на пристанях, на рынке.

Княжеские хоромы, что на горе, на детинце, как раз напротив высоченной Воскресенской церкви, уже с утра гудели предвкушением празднества. На кухне что-то жарили-парили-варили, пахло свежевыпеченным хлебом, сдобою и всякой прочей снедью. А какой запах пошел от сбежавшего на очаге ягодного киселя! Не кисель – амброзия.
Сновали, бегали туда-сюда, слуги, суетились – хотя и пост, да у предстоятеля Воскресенского храма отца Иова старый князь Всеволод Мстиславич разрешение испросил лично. Понятно, что пост Великий, однако ж разрешил предстоятель, ибо было что праздновать не только властям, но всем смолянам, каждому. И дорогие гости приехали, недавно явилися – скуластые, узкоглазые, а вот тысяцкий их Ирчембе-оглан – уж куда пригож, сенные девки на него заглядывались, а Ирчембе ровен со всеми был, приветлив. Все зубы в улыбке скалил, всем улыбался – и старому князю, и молодшему – Михайле Ростиславичу, и всем воеводам… только вот про друга своего, заболотского боярин Павла, не спрашивал… может, забыл?
А стол собрали длии-и-нный, усадили всех гостей, кому по чину, конечно, и про своих вельмож не забыли. Кстати, многие с бывшим сотником ордынским поначалу брезговали сидеть, не понимали, дурни, что уж не сотник теперь славный степной витязь Ирчембе-оглан, и даже не – по новой свей должности – тысячник, а – бери куда выше – самого хана посол! По важному – важнейшему – делу приехал, с грамотой ханской, в коей все привилегии, Смоленску-граду монголами данные, подтверждались вполне, и, самая главная – дань Орде не платили смоляне. Суздаль, Владимир, Чернигов, Новгород даже – платили, а Смоленск – нет! То – награда, зря что ли Михайло Ростиславич рать свою в великий поход западный с монголами вместе водил?
То подтверждал нынче хан. Потому и праздник – а как не праздновать-то? Есть ведь – что.
Усаживались строго по рангу, по чину, по правую рук от старого князя – молодший, а сразу по левую, неожиданно, вовсе не старшой воевода Емельян Ипатыч, а его главный соперник и завистник, хитроковарный Еремей Богатов – ох, в какую милость вошел! Улыбаются ему князья, и он сидит с улыбкою скромной, как и положено, не возносясь, да лишь иногда на Емельяна Ипатыча косит насмешливо глазом, мол – вот тебе! Вот так-то!
Ирчембе-оглан, посланец ханский, нынче почетный гость – для него и вина фряжского не пожалели, и квасу, и бражицы, и медку. Только не пил степняк ни медовуху, ни бражицу – вино чуток пригубил, закусил жареным утиным крылышком – себя блюл. Ничего! У пира-то еще начало только, а, как монголы пьянствуют, русским-то людям рассказывать не надо – навидались, наслышались. Еще не вечер! Еще упьются все, и посланец – тоже. Как же, такого человека – и не напоить? Это уж совсем ни в какие ворота, хоть по ордынским, хоть по русским меркам выходит.
– Славному хану, царю Батыю, слава!
– Слава дражайшему гостюшке Ирчембе-оглану!
– Князю-батюшке Всеволоду Мстиславичу слава!
Сидели, пили, так, не слишком еще, но пора уже было, пора уже было расслабиться, так, чтоб дым пошел коромыслом. Кто-то – то ли слева, то ли справа от князя, а то и по центру, выкрикнул вдруг:
– А песни не пора ли послушать?
Старый князь ухмыльнулся, да, утерев уста, хлопнул в ладоши:
– А ну-ка скоморохов позвать! Пущай песни поют да пляшут.
Скоморохов долго звать не надобно, только кликни – они и тут. С сопелями, свистелями, рогами да гуслями. Кушаками красными подпоясаны, иные, для смеху пущего – в личинах-масках.

Ай, кудель-кудель пряли, красны девки пряли!
Ай, кудель-кудель-кудель…

Гости подпевали, подпевали, да в пляс пустились!

Ай, кудель, кудель, кудель!

Весело играли гудошники, как тогда называли музыкантов. Гудели сверкающими бронзовыми струнами похожие на ковши гудки, свистели ивовые флейты – сопели, заливались, выводя мелодию, флейты парные – свирели, им помогали сольные рожки, басовые – низкие частоты – рожки тягуче выпевали ритм, рожки-визгунки – частоты высокие – верещали так, что резало уши! А еще были барабаны, бубны, трещотки…
Веселье шло по нарастающей, никто уже толком никого не слушал – кто пил, кто плясал, а кто и спал уже, увалившись под лавку, оттуда их и вытаскивали слуги да деловито вели в гостевые горницы – пущай гостюшки отоспятся, в себя придут, кваску-то выпьют, и опять – за праздничный стол.
Внимательно поглядывая сквозь прорези скоморошьей маски-личины, Ремезов осторожно, бочком, протиснулся вдоль стены к дверям – молодой человек точно знал, куда идти, вчера лично рисовал углем на столе схему – со слов Лютика и Светлогора. Павел взял с собой лишь двоих – орясину Окулку-ката и многоопытного наемника Митоху, а больше и не надо было, тут ведь главное – незаметно в хоромы проникнуть, да столь же незаметно уйти. Проникли и впрямь незаметно, вернее – очень даже заметно, с песнями, бубнами, в скоморошьих масках – дескать, от своих чуть отстали. Окулко на гуслях играл звончатых, Ремезов с Митохой – увлеченно колотили в бубны. Стражники их и не расспрашивали, махнули: давай, мол, проходи, скоморохи!
Гостевые горницы тянулись в хоромах анфиладою, по крытым переходам – галереям, сеням да лесенкам – из сруба в сруб, тут важно было не ошибиться, разыскать тот затвор, где томилась «боярышня Павлина». Затвор, он и есть затвор, не простая горница – с замком, с запором. А ключи-то от «запора», вестимо, у ключника – только вот где его тут сыщешь-то? Впрочем, Окулко-кат уверял, что и без ключей с любым замком сладит…
– Эвон, туда, кажется…
Оглянувшись, Павел потянул за рукав Митоху, и оба, а следом за ними – и Окулко – свернули в полутемный притвор, от которого вела неприметная галерейка, судя по рисованной вчера схеме – та самая. Как пояснил Лютик: «там еще дрова складывают».
Ну да! Ремезов посмотрел в сторону – ну, вот они, дрова, лежат у стены аккуратной поленницей. Значит – та галерейка-то, именно та, что и нужна бы.
– Пошли, парни!
Никто на них внимания и не обратил – хозяева да гости тусовались в горнице, а домоправителям да челяди-слугам было не до того – все сновали с яствами да хмельным. Ах ты ж… Один все ж заглянул в притвор, поганец!
– Где б нам кваску испити? Притомилися, – прогундел сквозь маску Окулко-кат.
Слуга – молодой парень с круглым, не обезображенным даже признаками интеллекта лицом потребителя различных ток-шоу – деловито кивнул головой – руки у него были заняты большим серебряным блюдом с жареным тетеревом:
– Так эвон же, идите в людскую. Я туда квас принесу.
– Ага, пойдем. Ты беги давай поскорее.
Слуга убежал тотчас же, да и Ремезов со своими спутниками больше не стали ждать – быстро прошли по галерейке, оказавшись перед запертой дверью, небольшой, сколоченной из крепких, скрепленных железными полосками досок, конечно же, тесанных (пилорам не было) из дуба или сосны. Дверь перекрывал такой же железный засовец, запертый заковыристым, изрядных размеров, замком.
– Новгородской работы, – потрогав замок рукою, прошептал Митоха. – Такой чем ни попадя не откроешь.
– А мы чем ни попадя и не будем, – Окулко в ответ хохотнул и, оторвав от гуслей заднюю планку, вытащил спрятанный в инструменте кованый железный штырь, каким насаживают на ворота петли.
Штырь этот он еще вчера приобрел на рынке у речки Чуриловки, и даже еще раз закалил у кузнеца.
– Митоха, на стреме встань, – шепотом распорядился Павел. – Если что – мы кваску испить ищем.
Вообще-то бы, можно было б и покричать, позвать Полинку – там ли она? Только уж слишком опасно, ни к чему внимание привлекать.
Тусклый свет падал из галерейки, замок тупо мерцал и, казалось, издевательски ухмылялся – а ну-ка, мол, попробуйте, вскройте!
Окулко просунул штырь в проушину, поднатужился… на ручищах его вздулись жилы…
– Помочь?
Что-то скрипнуло, заскрежетало – проушины медленно вылезли из косяка.
– Ну, вот! А замок – добрый, его б нипочем не открыть.
Выскользнул из пазов засовец, Павел отворил дверь:
– Полинка!
Сидевшая на широкой, застеленной медвежьей шкурою лавке боярышня тут же вскочила, бросаясь мужу на шею:
– Милый! А я-то думаю, кто это там, снаружи, возится?
– Ты как, люба? – Ремезов погладил супругу по волосам.
– Да ничего. Слушай, меня тут дьяк один про тебя все расспрашивал – ездили ли ты, мол, в далекие страны, да зачем? Будто не знают…
– Ладно, – чмокнул женушку Павел. – Об этом потом, сейчас выбираться надо. Для начала – из хором княжьих, а потом… Потом, милая, даже не знаю, и куда. Вместе подумаем, сообразим.
– Подумаем, – согласно кивнула боярышня. – Сообразим, конечно.
Как женщина умная, Полина лишних вопросов не задавала, понимала прекрасно все, раз уж такие дела пошли – и что в Смоленске нельзя оставаться, и что на усадьбу, домой – ни-ни. Да и не время было сейчас спрашивать.
– Вы мне личину-то приготовили?
– Конечно! – молодой человек поспешно полез в суму. – Вот тебе маска, вот свирель, а вот и одежка. Переодевайся скорей, нам еще тиунов вызволять надо.

В гостевой горнице все по-прежнему веселились, плясали и пели, не обращая никакого внимания на вновь объявившихся скоморохов – их тут и без того хватало. Правда, один из гудошников, опустив трещотку, попытался все ж выяснить у Окулки – кто, мол, такие, почему из другой ватаги пришли?
Наезд не вышел – кат просто показал парню здоровенный кулак, и скоморох счел за лучшее покуда заткнуться, правда, вослед прошептал с угрозою:
– Ла-адно, опосля разберемся с вами. Ужо!
Когда беглецы спустились с крыльца, уже начинало темнеть, и длинные синие тени хором тянулись через весь двор, словно зубья гигантской расчески. Стражники как раз запирали ворота после отъезда кого-то из важных гостей – верно, какого-нибудь именитого вотчинника, не чета Ремезову Павлу…
– Эй, эй, постойте-ка! – подбежав, закричал стражам Митоха. – Нас бы выпустил, а?
Один и стражников, судя по чванливому виду – десятник – обернулся, окинув лже-скоморохов полным неприкрытого презрения взглядом, да, сплюнув в снег, процедил через губу:
– На задний двор топайте, там чрез калитку в угловой башне.
– Ну, на задний так на задний.
Пройдя меж приземистыми конюшнями на задний двор, заставленный санями, телегами, бочками, «стожками» дров и всем таким прочим, «гудошники» отыскали нужную башню, на верхней площадке которой, под крышею, маячили на фоне пока еще светлого неба черные силуэты воинов в островерхих шлемах.
У самой же башни, у небольших воротец – ничего себе, калиточка! – тоже толпились воины. Кто-то в блестящих, из узких металлических пластинок, панцирях, кто-то в латах из полированной кожи, а кто и в простом монгольском доспехе – хураге – напоминавшем обычный стеганый халат.
– Татары! – оглядываясь, недоуменно присвистнул идущий впереди Митоха. – И что им тут надо-то?
– Да мало ли, – Ремезов махнул рукою. – Нам бы выбраться отсюда скорее, а эти… эти пусть, что хотят, желают.
– Эй, хэй! – дернув струны гусель – чтоб слышали все, кто идет – закричал Окулко-кат. – Отворяй, добры молодцы, ворота.
«Добры молодцы» – те, что на башне – даже не повернули головы, а вот монголы очень даже насторожились, раз-два и уже окружили беглецов плотной толпою, плотно ощетинившей копьями – и некуда было деваться!
Засада! – похолодел Ремезов, краем глаза заметив того самого парня, служку с тупым круглым лицом.
Выдал? Или специально был поставлен?
Монголы внезапно подтянулись, вскинули в приветствии копья. Беглецы повернулись разом…
– Ну, здрав будь, Паша, – улыбнулся только что подъехавший на коне степняк с красивым лицом и длинными рыжевато-черными волосами. – Не хочешь мне ничего поведать, а?

Глава 4
Летающий шар

Март 1244 г. Смоленск 

– Здравствуй. Ирчембе-друже! – сняв скоморошью маску, Ремезов широко улыбнулся в ответ. – Хочешь что-то узнать? Здесь?
– Не здесь.
Дернув шеей, степняк спешился, поприветствовав спутников Павла кивком, а боярышню – отдельным поклоном:
– Приглашаю вас в гости. Тут, недалеко, – Ирчембе-оглан указал рукою на ряд хором, как видно, предназначавшихся для высоких гостей. – Провожу вас лично и… отказываться не советую.
– Что ж, пойдем, – согласно кивнул боярин. – С большим удовольствием с тобой пообщаюсь. Думаю, Ирчембе, ты тут гораздо больше нашего знаешь. Ты, кстати, кто теперь? Не думаю, чтоб, как прежде, сотник.
– Минган-у нойон, – с гордостью отозвался воин и тут же поправился: – Впрочем, к моему нынешнему поручению это отношения не имеет. Ну, что вы стоите-то? Прошу! Нет, нет, «личин» не снимайте и ты, Павел, свою надень.
Ремезов махнул рукой своим – мол, делайте, что говорят – и хмыкнул:
– Твой человечек – круглолицый служка – вижу, про нас сообщил? А как ты узнал, что это именно я?
– А кому еще нужно освобождать боярышню Полину? – Ирчембе-оглан рассмеялся, бросив повод коня подскочившему нукеру. – Ты переодел супругу в скоморошье платье, забавно.
– Но ты ее сразу узнал!
– Я же охотник. И воин. Неужто не отличу мужчину от переодевшейся в мужскую одежду женщины?
Они так и пошли в дальний угол двора, к гостевым хоромам – тысячник Ирчембе-оглан, давний знакомец (но друг ли?) Ремезова, сам Павел, его люди – Митоха с Окулкою – и юная супруга.
– Поговорим с глазу на глаз, – поднимаясь по высоким ступенькам крыльца, предупредил степняк. – Твои воины и жена пусть пока посидят в людской, попьют квасу и пива. Я вижу, у вас гусли – пусть играют, поют. Пусть все знают, зачем ханский посланец Ирчембе-оглан пригласил скоморохов – чтоб веселее уснуть.
– Что ж, будь по-твоему, – задумчиво кивнув, Ремезов замолчал, чувствуя кроющуюся в словах тысячника тайну.
Он что-то не договаривал, этот сын степей, а, может быть, просто опасался сейчас сказать лишнее.
– Вот сюда, налево проходи, – войдя в людскую, степняк показал рукою на низенькую дверцу. – Там и поговорим, там и сядем. У меня есть прекрасное вино и, клянусь Христородицей, мы его сегодня выпьем!
Ирчембе-оглан, как и многие из его сородичей, исповедовал христианство несторианского толка, не особо почитавшее иконы и отрицавшее официальную церковь, к тому же не признающее богосущность Христа. Еретики, что тут скажешь, но тем не менее – христиане, не мусульмане и не язычники.

Скрипнув, затворилась дверь, и Павел уселся за стол напротив навязчиво гостеприимного тысячника. В небольшую комнатку-келью со слюдяным окном и узкими лавками выходила боковой стеною топившаяся из людской печь, выложенная ордынскими поливными изразцами – изумрудно-голубыми, сиреневыми и желтыми. В серебряном, стоявшем на столе шандале уже горели недешевые восковые свечи, тут же, рядом, находился и кувшин с вином, и тонкие, синеватого булгарского стекла, бокалы, издающие приятный уху звон. Чокнулись, выпили сразу, а уж потом, вытерев губы салфеткой из китайской бумаги (по тем временам полный изыск и невероятной роскошество, вот вам и «дикий степняк»!), Ирчембе-оглан пристально посмотрел на гостя:
– Я скажу тебе все, что ты хочешь спросить. Ты готов выслушать?
– Затем, собственно, и пришел, – сгорая от любопытства, боярин пожал плечами. – Вернее, ты меня привел.
– Я просто знал, что ты явишься. Использовать нищих мальчишек… ловко!
– Старец? – вскинул глаза Ремезов.
Посланец кивнул:
– Да, он тоже мной человек. Каких в городе, как ты сам убедился, много.
Ну, еще бы! Уж кому и не знать, как не Павлу, прекрасно осведомленному об истинной сущности бывшего сотника. Тайный соглядатай брата Бату, Орда-Ичена, говоря современным языком – начальник разведки и контрразведки, Ирчембе-оглан отлично говорил по-русски, знал многие диалекты германских земель и даже латынь, а также, в силу специфики профессии, имел своих людей везде – от Польши и Венгрии до нового града Сарая.
– Смоленск не платит дани, – с истинным наслаждением разглядывая налитое в бокал вино на свет, негромко произнес минган. – То подтвердил нынче Бату! Князь Всеволод рад, и все жители рады… Это действительно замечательно, не так ли?
– Так, – согласно кивнул Ремезов.
Ирчембе-оглан сузил глаза:
– Все радуются – и есть чему! У всех праздник… Но только не для тебя, боярин! – при этих словах степняк резко повысил голос, впрочем, тут же опомнился:
– И ты хорошо знаешь – почему. Ты нынче лишний, Павел! И твоя супруга, люди… они тоже лишние. Не-ет, я даже не буду тебя спрашивать, расскажу сам… одно лишь только имя… Фридрих! Фридрих Штауфен. Год назад, в Италии, ты сговаривался и с ним… не только – по нашему поручению – с папой. Старый князь приказал тебе… и он же сейчас очень сильно сожалеет о своем поступке. А поступка этого… – минган вновь наполнил бокалы. – Этого столь необдуманного поступка могло ведь и не быть. Может не быть. Да и не было никогда! Ведь есть – и было – только лишь то, о чем мы знаем. А то, о чем не знаем – того и нет.
– У-у-у, – уважительно протянул Павел. – Да ты философ, друже!
– И твоя беда в том, что ты – знаешь, – глотнув вина, продолжал Ирчембе. – А супруга твоя и доверенные люди – те просто могут знать. Понимаешь – МОГУТ! Этого вполне достаточно, чтоб избавиться ото всех, не так?!
– Как Штирлиц заговорил, – боярин невесело усмехнулся и хмыкнул. – Так, да. Но ведь и ты… ты тоже знаешь! Раз уж говоришь мне о Фридрихе.
Посланец скромно потупился и развел руки:
– Я просто догадался. Поразмыслил и… Мое знание не есть твердое знание, хоть ты и косвенно подтвердил все гнетущие меня подозрения. Однако я вовсе не тороплюсь докладывать об том хану – к чему? Ведь князь Всеволод сознал свою ошибку и предпринял необходимые меры, очень правильные и своевременные…
– Это ты про нашу смерть?
– Именно так, о друг мой Павел! Что ты смотришь в окно? Куда-то торопишься?
– Ты поможешь мне вытащить из темницы моих тиунов, Михайлу с Демьяном, – твердо промолвил молодой человек. – Полагаю, ты знаешь, где их искать и как вызволить.
– Ну, знаю, – хмыкнул минган. – Но почему ты…
– Потому что я тебе зачем-то нужен! Ведь так?
Ирчембе-оглан неожиданно рассмеялся, правда, вытянутые к вискам глаза его цвета степных трав по-прежнему смотрели холодно и жестко… Впрочем, не столь жестко, как… прагматично – так, что ли.
– Нужен, да, – тихо признался тысячник. – Верный человек, у которого нет никаких возможностей для интриг, которого ничто здесь не держит. Умный, хитрый и свободный от всех условностей. Этот человек – ты, Павел!
– Тогда освободи тиунов. И повлияй на князя.
– Тиунов освобожу, – кивнув, Ирчембе-оглан сделал долгий глоток. – А вот с князем не выйдет. Сам-то подумай, что я ему скажу? Явлюсь просить за тебя… а ты долго потом проживешь-то?
– Ты ж сказал, что я тебе нужен!
– Нужен. Но не здесь!
– Как не здесь? – молодой человек удивленно хлопнул глазами. – А где же тогда? В Орде?
– И не в Орде… не в улусе Джучи – точно, – минган улыбнулся Павлу, словно самому лучшему другу. – Есть другой улус – Западный. Ты станешь моим вассалом… там!
– Западный улус, – тихо пробормотал Ремезов. – А где это? Я никогда не слышал о нем.
– Тебе и не надо слышать. Увидишь все сам.
– Но… моя вотчина.
– Увы, мой друг, она уже не твоя.
– Телятников? Или… братья?
– И тот, и эти… – тысячник снова хохотнул. – Были бы земли, а кому их отдать – сыщется всегда.

Они выехали через три дня с большим монгольским отрядом во главе с Ирчембе. Ремезов с супругой, верные дружинники, да Демьянко Умник, освобожденный тиун Михайло просто сбежал, видать, не захотел никуда переезжать. Как и многие. Да Павел и не принуждал никого, и в вотчину не ездил – опасно: вдруг да проговорится кто? Взял лишь прибежавшего Провора, да тех, кто был при нем: Окулку-ката, Митоху – «перекати-поле», верного оруженосца Неждана, Микифора, недавно потерявшего молодую жену и ребенка – все болезни, мор. Обычная вирусная инфекция и… Не спасли.
Бросить вотчину, весь уже налаженный быт, конечно же, было тяжело всем, однако другого пути не имелось. Впрочем, покровительство молодого ордынского вельможи тоже чего-то да стоило! Получит феод из новых земель – так это называлось. Просто сменить сюзерена, смоленского князя на ордынского тысячника – обычное дело в те времена. Еще не известно, у кого власти и влияния больше! Интересно, Ирчембе-оглан, по европейской системе – барон или граф, герцог? Да, пожалуй что, последнее – Западный улус, это уж никак не меньше герцогства или графства. Значит он, Павел Ремезов, получается – барон, так и выходит.
Жалко было расставаться со многими – с тем же Даргомыслом, с Нежилой и прочими, кои не просто являлись людьми от заболотского боярина зависимыми, но – друзьями, а расставаться с друзьями всегда тяжело.
Павел все же послал в Заболотье Неждана, с ним явился Провор и еще дюжина парней-дружинников, обученных оружному бою и не захотевших покидать своего господина. От другого-то чего ждать? Неизвестно, вот то-то, а у боярина Павла всегда можно было рассчитывать на поддержку.

Стегнув коня, Павел нагнал сани с Полинкою и Демьянкой – юного тиуна уже успели подвергнуть пытке, приходилось отлеживаться в дороге. Демьянке по прозвищу Умник уже исполнилось шестнадцать лет, правда, выглядел он моложе. Худенький, с копной светлых волос и большими карими глазами, юноша чем-то напоминал монаха пустынника, скромного и всегда немного грустного – в последнее-то время особенно веселиться поводов не было: девушку, которая парню нравилось, по осени выдали замуж… Такие на дворе времена – молодых никто не спрашивал, как родители решили – так тому и быть, никто не противился – как? Сбежать? А где да кому нужны-то? Хорошо хоть сейчас – Ирчембе понадобились, а вообще-то беглецов не зря изгоями звали. Никто и звать никак! Некому заступиться, защитить, помочь, всяк норовит обидеть… не-ет, никак не проживешь в одиночку, до прав личности еще ой как далеко!
– Интересно, где нас князь искать будет? – завидев мужа, Полинка повернула голову.
– А черт его знает, – Павел прищурился от искрящегося на солнце снега. – Да и надо ль ему искать? Какая ему разница – мертвые мы или беглые? Всем же ясно – раз в бега подались, значит – виноваты и веры нам никакой нет.
– То так, – согласно кивнула боярышня. – Вотчину бросили – жалко. Хоть и понимаю, что надобно уезжать, что здесь нам жизни не будет, а все же жалко – сколько прожито-то.
– И мне жалко, – тихо признался Ремезов. – Только что уж теперь горевать? От смертушки упаслись – о том Господа благодарить надо.
Боярин быстро перекрестился, а следом за ним и юная его супружница, и ехавший с нею в одних санях Демьянко-тиун.
– Ну, что, Демьян, легче?
– Твоими милостями, господин. Спина-то болит, но не так уже.
Ремезов покивал, посмотрел из-под приложенной ко лбу руки в снежно-лесную даль, залитую золотым солнцем. Странно Демьянку пытали – о боярине немного выспрашивали, все больше – о вотчине, о землице – где да как какое поле родит, где озимые да пастбища, сколько скота да птицы? Явно определенного рода интерес вырисовывался – кто-то хозяином захотел стать на чужой землице. Телятникову вот не удалось, тогда… братья? А больше интриговать вроде как бы и некому, хотя… кто знает?
– Какое облако красивое! – приподнялся в санях Демьянко. – Вон, плывет. Круглое, большое, как шар. А помнишь, господине. Мы его в вотчине еще хотели сладить? Сшить из коровьих шкур да надуть дымом…
– Я вот вам сладила бы! – обернувшись, Полинка погрозила тиуну пальцем. – Полететь-то вы б полетели бы – дым-то горячий вверх вздымается, к небу – да ведь навернулись бы потом, костей не собрали бы.
Павел захохотал:
– А ведь не собрали бы, точно. Да и для шара, милые мои, коровьи-то шкуры тяжеловаты… Из шелка бы сшить – иное дело.
– Из шелка? – ахнули Демьян с Полиной. – Это ж сколько ж он стоить-то будет? Поди, как стадо коров?
– Больше!
– Да уж, – покачал головою Ремезов. – Дорогой шарик вышел бы, да полезный. Помните, я рассказывал, как из римской темницы сбежал?
– Так то на крыльях, – юноша прикрыл глаза от слепящего весеннего солнца. – Все ж не пойму, господине – ты ж говорил, крылья твердые сладил. И ими совсем не махал?
– Не махал, – Павел улыбнулся, вспомнив, как с год назад – нет, даже меньше – лихо сбежал из замка Святого Ангела с помощью импровизированного дельтаплана. Здорово тогда все вышло – и с дельтапланом, и с восходящими потоками воздуха…
– Да ведь и птицы же иногда парят, крылами не машут, – снова вмешалась в беседу боярышня. – Но ведь летят же.
– Умная ты у меня, – умилился боярин.
Полинка хмыкнула:
– Да уж, чай, не дура! Сегодня в шатер к нам Ирчембе зайдет, половецкому языку обещал научить – хоть что-то знать будем.
– Так там, куда мы едем, половцев вроде нет, – удивился Демьянко.
– Ага, нет, – боярышня повела плечиком, закутанным в теплую шаль, накинутую поверх длинного – в талию – тулупчика. – Что же тогда угры тамошнюю дорогу куманским шляхом прозвали. Ирчембе говорил, угры половцев куманами прозывают…
– А сами себя половцы – кипчаками кличут, – все же вставил юный тиун. – И в татарах по-ихнему все говорят… ну, многие.
– Много ты про татар знаешь.
– Ну, от торговых гостей же слышал кое-что.
Чуть помолчав, Ремезов посмотрел в небо и принялся тихо напевать:
– Полина, Полина, Полина… Малина, малина, малина…
Поддразнивал так супругу, знал – той нравится. Пел-пел, да вдруг задумался невзначай. Полина – имечко-то вроде бы редкое, римское, для тринадцатого века Руси никак не характерное.
– Слышь, милая, все тебя спросить хочу – отчего у тебя имя такое?
Полинка улыбнулась:
– Ага, редкое! Матушка так прозвала – у нее купец знакомый был из стран латынских. Он и присоветовал – а что, красиво, мне нравится.
– Ты и сама у меня красивая, – весело расхохотался Павел. – Вся из себя, не только имя.

Боярин прикрыл глаза и ненадолго задумался. Путь впереди предстоял неблизкий. Сначала по льду Днепра до Киева, три с половиной года назад разоренного монгольскими ратями, а сейчас, конечно, отстроившегося, хоть и не в такую силу, как прежде. Да и как сказать – прежде? До монголов-то кто только его не завоевывал да не жег, начиная с Юрия Долгорукого!
Сначала по Днепру, потом, спустившись еще ниже, резко свернуть на запад – на пресловутый куманский шлях, и еще дальше, к валахам. Там, в нижнем течении рек Прута, Днестра да Южного Буга, как представлял себе Павел, и располагался Западный улус – ордынская земля без хозяина, опасное и неуютное – несмотря на берега Черного моря – место. Венгрия рядом, Галич – в любой момент напасть готовы, только повод дай, а то и без повода. Вот и посла туда хитрый хан Бату верного и многократно проверенного человечка – мингана Ирчембе-оглана, немало за последнее время возвысившегося. По сути – назначил правителем, пока одного, а потом, под приглядом какого-нибудь чингизида… точнее, наоборот – это чингизид под зорким оком Ирчембе будет!
А тысячник тоже верного человека нашел – Павла. Верного, умного, Венгрию да Польшу знающего… впрочем, и не только эти страны, Италию тоже объездил будь здоров! Такому в Западном улусе – самое место. И как хорошо все сошлось: старый смоленский князь захотел от Ремезова избавиться, а Ирчембе-оглан вот пригрел. Не просто так, ясно. Ему нужно правление в улусе отладить, в каждом городе наместника посадить, в каком-то из них, верно, и Павла. В каком? Какие там, в улусе, вообще-то города есть… похоже, что никаких, по крайней мере, Ремезов ни одного не помнил… хотя нет. Белгород-Днестровский или Монкастро – генуэзская крепость при впадении Днестра в Черное море. Когда-то его без затей – Русским именовали, нынче же так не звали, увы…

Какой-то монгольский нукер в сверкающем чешуей панцире, нагнав, осадил коня, доложил на ломаном русском:
– Схватили бродяг, бачка! Говорят – ты их знаешь. Наш славный минган-у нойон велел их к тебе и отправить, а уж ты сам решай.
– Хорошо, решу, – Павел согласно кивнул и оглянулся. – Так где ж они?
– Скоро приведут, – нукер тоже обернулся и, углядев вдали золотисто-снежную пыль, скривил тонкие губы. – Вон уже, гонят.
Сказав, воин хлестнул коня и умчался, не дав возможности Павлу спросить, что ж это за бродяги-то?
Молодой человек с интересом всмотрелся, увидев, как выскочили из золотистой пыли двое монгольских воинов на низкорослых лошадках. Воины гнали перед собой троих лыжников, передвигавшихся довольно ходко, хоть и не олимпийцы, конечно, да и лыжи не беговые, а подбитые мехом охотничьи, и все же…
– Робяты! – узнав, ахнул Павел. – И с ним еще кто-то… Не Олисея ли? Она. Ишь ты… знать, у бабки Морены скучно стало.
– Говорят, они твои люди, бачка! – по-кыпчакски воскликнул «монгол». – Если твои – забирай, а нет, так зарубим.
– Мои, мои, – Ремезов поспешно спешился, шагнув навстречу старым знакомым. – Кого я вижу, а!
Не отвязав лыж, Олисея с «робятами» рухнули на колени:
– Не гони нас, боярин-батюшка! Верстай в холопи обельные да с собою возьми.
– А что так сразу в холопы-то? – Ремезов задумчиво сдвинул шапку. – Вот что. Во-он те сани видите? Давайте за мной туда, там у меня вся администрация… боярышня моя, тиун, они живо на вас ряд составят да запишут: что вы мне должны, а что я вам. Ну, что стоите-то?
– Батюшко! – Олисея, а следом за нею и отроки, Лютик и Горе, повалились в снег. – Дак ты нас в рядовичи пишешь? Господи-и-и… господине боярин… да как благодарить-то тебя?
Из светло-карих девчоночьих глаз катились крупные слезы, слезы радости и счастья.
Павел ухмыльнулся: всего-то в рядовичи их поверстал… в феодально-зависимое население.
– Так мы, батюшка, бежим уже, бежим, именами своими скажемся…
– Стоп! – внезапно погрозил Ремезов. – Сразу условия ставлю: батюшкой меня не звать, оно, конечно хорошо, что не дедушкой, но все ж таки – я же не старый пень! Это – во-первых, а во-вторых… Горе, тебя как по-настоящему-то? Горислав?
– Светлогор, ба… господине.
– Светлогор! – боярин произнес с чувством, с выражением, как стихи. – Вот это, я понимаю, имя, а то – горе какое-то. Как вы яхту назовете, так она и поплывет. Только горя нам и не хватало – отныне только Светлогором зовись! Усек?
– Усек, господине.
Молодой человек задумчиво взглянул на другого отрока:
– А ты, Лютик, кто? Не Малюта, часом?
– Не-а, не Малюта. Лютомир.
– Все равно как-то по-людоедски. Будь уж Лютиком. Ну, все, олимпийцы – поехали в рядовичи верстаться.
– Благодарствуем, господине боярин, век за тебя Господа будем молить и…
– Себя благодарите, – живо пресек поток благолепия Ремезов. – Немало ж для меня сделали, помогли.
Радостные беглецы бросились к саням боярышни. Олисея, Лютик, Горе… нет, Светлогор!

Оранжево-золотистое солнце садилось над заснеженным дальним лесом, над синими холмами и долинами самых невероятных импрессионистических цветов; словно на картинах Клода Моне или Писсарро, снег жил какой-то своей непостижимой для путников жизнью, переливался, блестел, играл всеми оттенками оранжевого, желтого и – из-за глубоких теней – густо-синего, а там, где рос ельник – и насыщенно изумрудно-зеленого.
Золотистый свет солнца вскоре перешел в ярко-алый, и столь же багрово-красным сделался снег, и это уже были не Моне и Писсарро, а самый настоящий Матисс или Вламинк, «фовисты», «дикие»…
– Ты что там увидел, милый?
Павел обернулся к саням:
– Какой дикий закат, правда?
– Нет, он вовсе не дикий, – рассмеялась Полинка. – Он радостный, светлый. Завтра будет хороший день.
– Ирчембе сказал, мы в каком-то селенье сегодня ночуем, – вспомнил молодой человек. – В избе, не в шатре или кибитке.
– Они свои вежи гэрами называют.
– Все равно в избе-то куда приятнее. Тем более холодает уже. Не замерзла?
– Да нет, у меня ж тулупчик теплый.
Селенье, где расположилась на ночлег часть ведомой Ирчембе-огланом рати (остальные по привычке заночевали в юртах), оказалось довольно большим, многолюдным и, похоже, что имевшим какие-то привилегии от монголов – имелся выстроенный по-ордынски, с внутренними дымоходами-канами, центральный постоялый двор, он же – конная и почтовая станция, «ям», этакий большой придорожный мотель со всеми мыслимыми в то время удобствами для путешественников и торговцев, включая просторную конюшню для лошадей, удобные «гостевые» хоромы и, конечно же – баню, которую начали топить сразу же по приезду постояльцев.
Надо сказать, татары вели себя на редкость прилично – ни на кого не нападали, не грабили, за все честно платили…
Еще бы! Хозяином-то был крещеный в православие татарин, громко именовавший себя Миколой Терентьевичем и имевший золотую ханскую пайзцу, вывешенную на всеобщее обозрение на «рецепшене», то есть – в харчевне, связанной с гостевыми избами многочисленными крытыми переходами и галерейками.
Высокий, плечистый и, по-видимому, сильный, хозяин постоялого двора выглядел, как настоящий степной князь, нойон, вдруг вздумавший бросить свое кочевье и заняться гостиничным бизнесом. Алый, с золотыми пуговицами, кафтан, из-под которого выглядывала желтая вышитая рубаха, зеленые сафьяновые сапожки, жемчужная серьга в ухе, кушак… ах, какой кушак! Все гламурные московские модники обзавидовались бы такому кушаку, а некоторые особенно нервные и утонченные особи и удавились бы с зависти! Бирюзовый, шелковый, расшитый золотыми китайскими драконами, пояс сей, несомненно, стоил целое состояние и еще больше подчеркивал социальное положение хозяина постоялого двора или «ям-баши», если по-татарски… то есть – по-булгарски или по-кипчакси… По-тюркски – вот как!
Хватанув стопку медовухи, Павел улыбнулся и подмигнул своим ближайшим соратникам – Окулке, Митохе, Микифору:
– Ну, что, выпьем сегодня, парни?! После баньки-то – милое дело, эх! А налей-ка, Микола Терентьевич, а?
Покатилась по столу серебряная монета, кабатчик… нет, ям-баши!.. улыбнулся, мигом послал слугу… оп – и нет денежки! Зато есть глиняные огромные кружки, кувшин с медовухой, а другой – с брагою, а третий – с пивом, а четвертый… да бог знает он с чем, все же есть чего выпить и чем закусить – много ли русскому человеку надо? Жаренная на углях баранина, заливной говяжий язык, студень нескольких видов, ячневая – с шалфеем и медом – каша, гречишные блины, квашеная капуста, рыбники, уха стерляжья, уха налимья, уха сомовая, уха…
Эх, отдышаться бы…
Выйдя на улицу, Павел вдохнул полной грудью, взглянул на заполненное сверкающими звездами небо, на пухлую луну… Черт! Обещал ведь супружнице рыбник. С чем она просила-то? Сомовик? Нет, с вязигою.
– Господин, не помешаю? – вышел из харчевни приятного вида мужчина, чернобородый, в зеленом кафтане доброго немецкого сукна, подпоясанном кожаным поясом с привешенным кошелем-калитою и небольшим кинжальчиком в красивых недешевых ножнах.
– Да нет, не помешаете, чего ж.
– Я Григорий Заславец, торговый гость.
– Меня Павлом кличут.
– Славное имя… Эх, луна-то какая. Круглая! – новый знакомец восторженно покачал головой и продолжил: – У меня тут знакомец есть, так он такой же вот круглый шар из юфтевой тонкой кожи сшил, надул дымом… Сегодня вот собрался полететь, ночью, днем-то побаивается – мало ли. Что скажут? А ночью, почитай, весь крещеный люд спит, а кто не спит, так скажет – померещилось.
Боярин пожал плечами:
– Что ж, логично.
– Я вот собираюсь пойти да посмотреть на такое чудо, – неожиданно похвастал купец. – Хотите со мной? Тут недалече совсем, рядом.
– Ну, если только рядом… – Ремезов явно заинтересовался местным Монгольфье, и в самом деле, неплохо было б взглянуть, что там за шарик?
– Совсем-совсем рядом, – настойчиво убеждал собеседник. – Очень недалеко.
Павел махнул рукой:
– Ну, тогда ладно, сходим. Только я еще с собой кой-кого возьму…
– Не, не, – неожиданно запротестовал купец, – не надо никого больше, там двор-то маленький, а знакомец мой чужих людей не любит.
– И что же, прогонит он любопытного отрока?
– Ну, разве ж только отрока, – Григорий, наконец, сдался. – Пусть будет, ладно.
– Да я быстро за ним схожу.
Ремезов отсутствовал минут пять, а когда появился вместе уже несколько отлежавшимся после княжеской экзекуции Демьянкой, торговец обрадованно потер руки:
– Ну, инда это… пошли.

Небольшая усадьба, где проживал «изобретатель», располагалась не особо-то и близко к постоялому двору, хотя и не так далеко – да здесь все было рядом. Насчитывающее примерно тысячи полторы жителей селение за отсутствием стен именовалось не городом, а просто «рядком», сиречь – торговым местом. Вовсе не порывая с сельским хозяйством, население занималось торговлей, ремеслом и всякого рода промыслами, из которых главным являлось бортничество – Богуслаевский рядок (так именовалось селище) изрядно пропах медом. Кто такой Богуслай, и почему в честь него назвали рядок, заболотский боярин, занятый гораздо более важными мыслями, к слову сказать, не интересовался вовсе.
Залитые ярким светом луны улицы казались пустынными, да и кому было нужно шататься ночью? Разве что припозднившимся пьяницам, «питухам», пробиравшимся по домам из захудалой корчмы. Целая группа таких – человек с полдюжины – как раз и обнаружилась позади путников: шатались, ругались и даже пытались петь.
– Ай, бер-реги мен мам-маняа-а-а, не то до кр-реста пр-ропьюсь!
Хорошая, верно, песня, веселая.
Впрочем, купчине она почему-то такой не показалась, и вся компания вслед за своим провожатым резко прибавила шагу.
Кроме огороженных плетнями изб, в селении имелось аж целых три церкви, все деревянные и, судя по виду, выстроенные совсем недавно. Мимо одной такой церкви как раз путники и прошли – в подворотнях лаяли псы, впереди, указывая путь, уверенно шагал Григорий, через пару кварталов свернувший налево, в какой-то узкий, сильно пахнущий навозом проулок. Пьяницы отстали и кричали где-то там, на углу.
– Вона, – провожатый кивнул на приоткрывшиеся – словно его тут и дожидались – воротца. – Пришли.
За высоким плетнем явно горел костер… нет, факелы – их держали в руках двое дюжих молодцов, нисколечко не напоминавших создателей летательных аппаратов, еще парочка таких же неулыбчивых ребятишек маячила по обеим сторонам от ворот и особого гостеприимства не проявляла. Мало того! Как только путники вошли во двор, эти двое, не говоря ни слова, тотчас же набросились на Павла с ножами…
Впрочем, боярин явно ожидал чего-то подобного, вмиг вытащив меч, у Демьянки же заиграл в руках кистень, пользоваться которым не так давно обучил парня Окулко. И научил здорово – один из нападавших сразу и повалился с разбитой башкой, второй же, опасливо отскочив, позвал на помощь факельщиков. Бросив ненужные факелы – в принципе, вполне и луны хватало, верно ведь, главное-то было – поначалу узнать, кого резать – бравые ребятушки с завидной ловкостью замахали дубинками.
Одного Ремезов успел достать мечом – парень, вскрикнув, схватился за руку, другой просто метнул свою дубинищу, да вовремя заметивший угрозу Демьян отскочил в сторону, предостерегающе покручивая кистенем.
Оп-па! Опытный воин Павел краем глаз заметил неясную, рванувшуюся из избы тень, принявшуюся натягивать лук… И получившую в лоб прилетевшей откуда-то с улицы палкой!
Тотчас же из-за плетня послышались крики:
– Мы не опоздали, боярин?
– Да нет, – Ремезов с удовлетворением глянул на возникших в воротах воинов – Микифора, Митоху, Окулку-ката и прочих – и коротко приказал хватать всех.
Завидев такое дело, лиходеи немедленно бросились врассыпную, и поймать их оказалось делом проблематичным – людишки, похоже, оказались местными и, хорошо зная селение, просто растворились в ночи, так что и не сыщешь.
Да и не особо-то нужно было искать – один, с пробитой башкой, так и не смог далеко уйти, а вот Григорий все же сбежал, сволочь.
– Ну? – сдвинув брови, Павел со всей возможной суровостью глянул на раненого оглоеда, и тот счел за лучшее не запираться.
– Человеце один, вольным слугой сказывался, нас вчера в Никодимовой корчме нанял, спросил, нет ли у кого на примете подходящего укромного дворика, да сказал, надобно, мол, прибить того, кого он туда приведет.
– И все? – недоверчиво переспросил боярин.
– Все, господине, вот те крест! – детинушка истово перекрестился на видневшуюся в лунном свете церковную маковку. – Посулил по две деньги кажному, по одной заплатил даже.
– И вы, конечно же, с радостью согласились.
– А чего ж? Дело-то нехитрое… да и чужие вы.
Все правильно, все логично – средние века! Своих-то не жалко, а уж что говорить о чужих! Чужак – он вроде как и не человек вовсе.
– Вот что, – Ремезов задумчиво потеребил бородку. – Ежели до завтрашнего утра нанимателя вашего сыщете да на постоялый двор Миколы Терентьича приведете – получите золотой, Христом-Богом клянусь!
Услыхав такое, раненый сразу оживился:
– Да мы спробуем, господине! Может, и сыщем… Нам-то все равно – ведь и тот тоже чужак.

Не сыскали. Да Павел и не особо надеялся, понимал – Григорий-то этот (если он Григорий) тоже не лыком шит. Такую комбинацию продумал с этим «летающим шаром», ловил, можно сказать, на живца. Впрочем, Ремезов еще в самом начале почувствовал в навязчивом предложении незнакомца какой-то подвох, но – почувствовал неосознанно, а вот когда зашел за Демьяном да перемолвился словом с супругой… О, Полинка сразу сообразила – «на тебя, милый, охотятся»!
Про то, мол, что ты в вотчине шар летучий сделать хотел, кто мог знать? Только свои. А из своих Михайло-тиун куда делся? Вернулся в вотчину? Там его и схватили опять, да выспросили все, что знал. А, может, и не хватали – тиун сам явился. А, может, и не тиун, кто-то еще… Факт тот, что и про шар знали, и про то, что на шарик летучий вполне можно боярина заболотского ловить!
Полина же и присоветовала Павлу взять с собою людей – пусть, мол, идут невдалече, «питухами» прикинутся, может, да и пригодится помощь.
Пригодилась. Хорошо умную жену иметь.

С утра морозило. Кони резво бежали по утоптанному зимнику, сани оставляли за собой золотисто-синие, сияющие на солнце, следы, а над головами путников весело голубело небо. Спешили, надо было успеть до апреля – весны в южных краях ранние. Павел задумался, сидя в седле – что ждало его самого, его людей и любимую супругу там, в неведомой стороне, в Западном улусе? С какими врагами придется схлестнуться, как обрести новых друзей и верных помощников? Да и вообще – улус большой, где именно жить-то? Ирчембе-оглан на вопросы не отвечал, лишь посмеивался – мол, приедем, так сам все и увидишь. Хитер был минган-у нойон, опытен – не хотел раньше времени ни перед кем раскрывать свои карты, даже вот Ремезова опасался, вдруг да расскажет кому, а тот – другому, третьему… Что знают двое – знает и свинья.

Глава 5
На живца!

Весна 1244 г. Приднестровье 

На левом берегу разлившегося широким половодьем Днестра, на пологом холме, величаво спускающемся к пристани, раскинулся небольшой городок, опоясанный высоким земляным валом с остатками деревянных крепостных стен, не так давно сожженных непобедимыми туменами Субэдея. Субэдей сжег и посад, и изрядно разграбил город, который, однако, быстро отстроился и вновь шумел базарами и садами. Невдалеке, на противоположном берегу богател Шехр-аль-Джедид, этот же прозывали Тиверой, по имени древнего племени тиверцев, издавна населявших эти места. Остатки этого народа по-прежнему проживали здесь, постепенно смешиваясь с соседними валахами и издавна селившимися чуть восточнее готами и кипчаками-половцами. На глазах нарождался новый народ, коим и предстояло править боярину Павлу, получившему сей городок и прилегающие к нему земли в удел, точнее сказать – в феод или лен, коим и владел теперь на условиях несения воинской службы своему новому сюзерену – минган-у нойону Ирчембе-оглану.
Тивера насчитывала около трех тысяч жителей, да еще примерно с полтысячи проживало по деревням. До нашествия Субэдея, частым гребнем прогребшего эти места по пути из Европы, городишком правили то бояре, а то и просто тысяцкие без именитого чина, попеременно – в зависимости от того, кто нынче в силе – подчиняясь то мадьярскому королю Беле, то галицкому князю Даниилу Романовичу, то врагу его – сыну беспутного черниговского правителя Михаила молодшему князю Ростиславу, а то и вообще – болгарам. Теперь вот жили под татарами, особого гнета после набега не ощущая. Да и к набегам привыкли уже: венгры придут – грабят, Даниил Галицкий – грабит, князь Ростислав Михайлович… о, этот-то пуще всех!
Привыкли, но ругались и едва терпели уже – постоянные грабежи всех уже достали давно, а потому татарам (как тут именовали всех чохом ордынцев, без различия – монголы, булгары и прочие) подчинились с охотою, надеясь, что хоть эти установят хоть какой-то порядок, чтоб можно спокойно жить, торговать и работать, честно уплачивая какую-то – желательно бы не очень большую – дань. К этому-то все и шло, вот и новый наместник великого хана приехал в Шехр-аль-Джедид, и сюда, в древнюю Тиверу, поставил верного своего человека – молодого боярина Павла, сразу начавшего хозяйствовать разумно и аккуратно. Решая общие городские дела, новый боярин с плеча не рубил, всех заинтересованных лиц выслушивал более чем внимательно и даже время от времени созывал совет из самых достойных и именитых горожан, не брезгуя не только людьми служилым, но и купцами, и даже старостами ремесленных артелей.
Денег, правда, сразу же потребовал изрядно, так ведь и тратил с умом – вместо старых прогнивших мостков строили новую пристань, засыпали щебнем да песком ухабистую дорогу, что вела от куманского шляха к валашскому – через переправу по Днестру. Переправе тоже внимание уделил (а как же, на транзитной торговле городок ох как кормился!), освободив от всех податей на три года тех купцов, что зачнут новые большие суда строить – с берега на берег торговые обозы возить. Дельно хозяйствовал новый боярин, разумно, и про юную супругу его люди тоже ничего плохого не говорили, красива была боярышня Полина, умна, только вот тоща больно.
Ко всем городским делам боярин – ну, это как водится – своих людей приставил, тех, что с собой привез, кому доверял. Дружиною, само собой, сам же боярин Павел и командовал, а вот городским ополчением Митоха Рязанец занимался, муж в ратном деле опытный; колодцы, улицы, да та же пристань и все городские доходы – особый тиун учитывал, молодой, правда, да ведь не зря говорят – мал да удал, вот и этого, наверное, не зря прозвали – Умник, а в помощь ему – Провор, отроце ушлый. Не забыл новый боярин и про порядок, и про то, что крамола какая может в городке завестись – кто-то вдруг с венграми снюхается, кто-то с галицким князем Даниилом, а кто-то – не дай бог! – с Ростиславом Черниговским, таким же, как папанька его, князь Михаил, авантюристом.
Крамолу ту особый человек выискивал – Окулко-кат, мужичина на вид звероватый, чистый упырь. Что уж тут рассуждать – прозвище-то само за себя говорило.
Сам же боярин – а поговаривали, что и жена его – во все дела вникал самолично. Так вот и начал править, не худо, только вот денег загреб больно много – а, поди, не дай! В городе, окромя дружины и спешно набираемого ополчения, еще стояли две монгольские сотни – головорезы те еще, дикие, как все монголы – люди их побаивались, хорошо хоть сейчас, весною, степняков в городе видали редко – те кочевали рядом, в степях у Куманского шляха, там же, в своих вежах, и жили. Одной сотней командовал джаун у-нойон Алтансух Баатыр, другой – джаун у-нойон Еремча, про которого говорили, что он из кипчаков, половцев. Может, так оно и было – не всех половцев монголы истребили да выгнали, часть под их власть пошла, и часть большая, кипчакская речь в ордынском войске звучала все чаще.
Вокруг собственно города, с другой стороны вала раскинулся обширный, окруженный яблоневыми и вишневыми садами, посад, тоже требующий пригляда, особенно в смысле возможных пожаров и антисанитарии, боярин даже, окромя городской стражи, выделил особых людей для того, чтоб заставлять жителей убирать за собой разный мусор, вывозить в специально отведенные места, да только там и выбрасывать. Слава богу, хоть уборные почти в каждом доме имелись, а где не имелись, то строго-настрого было указано – немедленно завести. Чтоб где попало не гадили да мору не разводили.
Обо всех обвесах, обсчетах и неправильных торгах было велено докладывать боярину – он со своими приближенными и суд творил от имени хана, а уж кто недовольным оставался, тот мог в Шехр-ал-Джедид податься, у Ирчембе-оглана наместника справедливости испросить.
Про суды, кстати, Полинка все уши супругу своему ненаглядному прожужжала, мол, нечего жителям с каждой мелочью – с обвесами теми же – на боярский суд бегать, пущай их местный суд разбирает, из самых уважаемых жителей избранный, да судят пусть не как кто из судей похощет, а по закону – для монголов – по Ясе Чингисхановой, для всех остальных – по местным обычаям, кои, ежели не записаны, так надлежит немедленно записать. Обо всем же серьезном – убийства, членовредительсво, грабежи да кражи крупные – это да, это боярскому суду только подсудно.
Так вот и зажил бывший заболотский, а ныне ордынский, боярин Павел Ремезов, управлял себе городом да округой, и забот было – выше крыши! Так ведь и правильно, город-то, чай, не вотчина, не усадьба. А вообще, это дело молодому боярин и супруге его нравилось, управлять они старались честно. Из налогов – что в дань, что на кормление себе оставляли, а что и на городские нужды шло. Кормлением же не злоупотребляли, но и, конечно, не бедствовали – городок-то богатый, вот еще большие суда для переправы построить – и денежки рекой потекут.
Горожане к новому боярину привыкли быстро, уже узнавали издали, снимали шапки, кланялись, когда господин проезжал мимо. Сие Ремезова давно уже не коробило, в эти времена многое значило именно внешние выражения уважения и покорности, по-иному и не могло быть. Не кланяются, шапки не ломят – значит, не уважают и не ставят ни во что. А это для любой власти опасно.

Здесь, на юге, дни стояли жаркие, в садах все уже цвело, да пахло так одуряюще, что невозможно было заснуть. Яблоневый цвет тянулся в окна обволакивающе-медовой сладостью, терпко пахли цветущие вишни и сливы, нежно и трепетно наползала на хоромы сирень.
Сразу за посадом пахли горькой полынью серебристые от ковыля степи, словно озерками, покрытые ярко-голубыми пятнами шалфея, оазисами зеленовато-золотистого мятлика и гусиного лука. Колыхались на ветру розовато-лиловые соцветии иван-чая, желтели стадами лютики и полевые фиалки трепетали бледно-синими лепестками, словно в ожидании праздника. А праздника ждали скоро! Праздник степи, лично объявленный наместником Ирчембе-огланом праздник багатуров-богатырей, праздник лихих наездников, метких стрелков из лука, сильных и ловких борцов, сказителей и певцов. Самые лучшие багатуры немедленно зачислялись в особую тысячу наместника, личную гвардию, по сути – кадровый резерв. Так объявил через глашатаев славный Ирчембе-оглан по всем городам и весям. Имеющий уши да услышит! Всем богатырям через девять дней добро пожаловать в кочевую ставку, и пусть победят сильнейшие.
Оба сотника – и монгол, и кипчак – деятельно готовились к состязаниям, выискивая у себя достойнейших воинов… хотя б двух-трех, много не надо, у себя-то потом кого оставить?

Ремезов и его молодая супруга тоже получили личное приглашение наместника, и, конечно же, намеревались посетить праздник. Павел, правда, переживал за супругу:
– Тебе не тяжело будет, милая?
Та смеялась:
– Так я ж не пешком пойду, на коне поеду.
– Вот то-то, что на коне… не растрясет? Лучше в кибитке кыпчакской.
– В кибитке-то как еще больше растрясет. Да и едет она… месяц добираться будем!
А это уж точно! Видал Ремезов половецкие вежи-кибитки – огромные, о восьми больших, в рост человека, колесах, о двенадцати быках – не какие-нибудь там телеги, а настоящие степные корабли! Но двигались, однако, медленно – еще бы…

Проснувшись после обеда (прикорнул вместе с супружницей) Павел, несмотря на жару, накинул на плечи легкий бирюзовый кафтан – в рубахе одной на людях появляться именитому боярину как-то невместно, никто не поймет – и вышел на крыльцо, на воздух. Уселся в тенечке под узорчатой крышей, да поглядывая на деловито суетившихся во дворе работников (личное-то подворье теперь было большое и тоже хозяйских глаз требовало), задумался, попивая только что принесенный расторопным Лютиком квас – холодненький, из ледника… аж зубы заломило!
Подул легкий ветерок, и совсем на душе стало прекрасно, тем более что и квасок-то оказался изрядно хмельным.
Чу! Вот застучали копыта, и видно стало, как кто-то поднял на улице, за глинобитной стеной, за воротами, пыль. Тут же донесся и голос… Ремезов недовольно поднялся, узнав монгольского сотника Алтансуха. Опять этот пьяница припожаловал! Видать, в кочевье, в степи, все свое винище вылакал. Ишь, орет теперь:
– Ай-вай, отворяй ворота, ышшь!
Махнув рукой стражам, чтоб впустили нежданного гостя, Павел спустился с крыльца вниз, лично встречая сотника. Коренастый, кривоногий и жилистый, Алтансух все же был неплохим парнем, по-своему ответственным и добрым. Вот только что пьяница – так это для русского человека не порок. Ну, еще сильно подарки любит, да по степному обычаю выпрашивает понравившуюся вещь без зазрения совести. Интересно, что в этот раз просить будет? В прошлый раз почти новый кафтан выпросил, паразит. Понравился, говорит, так давай, дари!
– Э, Алтансух-друже! – Ремезов распахнул объятия. – Что нового в степи? Доятся ли кобылицы?
Эти фразы боярин произнес по-монгольски, выучил уже, однако потом весь разговор шел через толмача – старого и желчного хорезмийца Джафара, вечно кашлявшего и говорившего простуженным голосом – в нос.
Вообще-то, языкам обучался Демьянко, да вот еще приблудные отроки начали – Лютик и Светлогор. Так пока они еще выучатся! Тот же Джафар их и учил, не особенно-то стараясь. Правда уж заодно учил и арабскому.
– Заходи в дом, дорогой гость, – ласково продолжал Ремезов. – Выпьем медку с пивом.
– Медок – это хорошо, – сотник плотоядно потер руки об халат. – Выпьем. Ах, ты знаешь, уважаемый Павел-бачка, что у меня в кочевье вышло-то?! Вах!
– И что же? – пропуская гостя вперед, вежливо переспросил молодой человек.
– Менгай, мой десятник, погиб! – монгол жалостливо поцокал языком. – Такой богатырь был, такой воин, вах-вах… Лучший наездник изо всей сотни! Как лошадей любил, у-у-у! Иная мать так сына своего не любит. Как скакал! Словно ветер! Припадет, бывало, к гриве – стрелою несется. Стрелой его и убили.
– Что?
Вот тут Павел насторожился. Еще не хватало, чтоб начались убийства воинов. Сначала монголы, потом кипчаки… затем и до дружинников дело дойдет!
– Может, этот твой Менгай был кому должен? – вкрадчиво поинтересовался боярин. – Или ты, уважаемый Алтансух, уже и убийцу готов назвать?
– Может, и должен, – сотник покачал головой. – Менгай многим должен был, и мне – в том числе! Представляешь – на той неделе сторговал у меня жеребца – ах, какой жеребец, умм!!! – уплатил половину, остальное обещался потом, и вот, на тебе – убит! Теперь старшая вдова его пускай платит.
– Значит, не знаешь, кто убийца? И подозрений нет?
– Нету… Да! – гость резко вскинул глаза. – Я вот чего заехал-то. Как раз по убитому. Он ведь мне не чужой, из одного рода, вот и поминки устроить бы… а хмельного нет! Понимаешь, все, что было, как-то не вовремя кончилось. Ты б не выручил, а? Хоть тем де медком или солодом с ячменем – пиво мы б и сами сварили.
– Да выручу, о чем разговор, – махнул рукой Ремезов. – Ты, заходи, заходи, Алтансух. Посидим, выпьем… потом и обговорим все.
Павел постарался побыстрее затащить монгола за стол, а ушлый сотник уже рыскал алчными глазищами по двору, прикидывая, чтобы еще выпросить в подарок?

С Алтансухом просидели часа три, да потом еще с полчаса стояли-разговаривали во дворе, пока люди сотника навьючивали лошадей мешками с ячменем, солодом, хмелем. Окромя всего этого двое дюжих молодцов – доверенные слуги монгола – тащили на плечах объемистые бочонки с медовухою – так сказать, в подарок. Выпросил все-таки, косоглазый черт! А как не дать? Все ж говорит, поминки… Да еще и убийство это, будь оно трижды неладно, необходимо было поскорее расследовать, отыскать да покарать виновных, ежели, конечно, таковые отыщутся.
Едва успел караван слуг и воинов сотника Алтансуха покинуть гостеприимную усадьбу боярина, как в ворота снова забарабанили – другой сотник, кыпчакский Еремча прислал гонца с сообщением о странной смерти одного из своих воинов, некоего Хыбаза Атанлы, коего еще поутру нашли на водопое со стрелою в спине, рядом с пущенным пастись конем – конь и прискакал в кочевье, тревожным ржаньем собирая людей…
Не на шутку встревоженный двумя загадочными убийствами Ремезов сразу же принялся выпытывать у гонца все подробности происшествия, но толком так ничего и не добился, похоже, и там дело было чистое… то есть – темное. Никаких видоков-свидетелей не имелось, никто ничего не знал.
– Однако, – после ухода гонца вышла из смежной комнаты боярышня Полина, внимательно слушавшая весь разговор.
Павел согласно кивнул:
– Вот и я говорю – одна-а-ако!
– Однако придется нам самим на место происшествия ехать…
– Это тебе-то? – боярин невесело хмыкнул. – Не пущу! Куда лучше Провора послать, он ведь тебе помогал раньше.
– Провора? – барышня задумалась, опустила глазки жемчужные, локон воронова крыла намотала на палец… носик вздернула:
– А можно и его, парень надежный. Сразу в два места пошлем, не одного – с парой воинов. Только ты его, милый, сперва ко мне подошли, уж я расскажу, что делать.
«Место происшествия»! Именно так, сама себя не сознавая, выразилась боярышня, которая просто не могла такого словосочетания знать, поскольку никогда в жизни не составляла никаких протоколов, не вела никаких уголовных дел! В отличие от той, погибшей в глупой автокатастрофе, Полины… старшего следователя.
А ведь именно ее – той! – словечки и прорывались. И еще эта странная любовь к сыскному делу, тоже не особенно-то характерная для средневековых боярынь. Полина, Полина…
– О чем задумался, дражайший супруг мой?
– Ах, милая! Как же я тебя люблю-то, – с чувством вымолвил Павел и, приобняв женщину, принялся с жаром целовать ее в губы.
– Пусти… – слабо сопротивлялась боярышня. – Наверное, нельзя уже мне. Рожать скоро.
– Да не скоро еще, – Ремезов посчитал на пальцах. – В сентябре получается.
– Так я и говорю – скоро.
– Ох, уж скорее бы!

Провор в сопровождении трех вооруженных воинов отправился изучать места происшествия тотчас же после подробных инструкций Полинки. Все, как полагается, даже прихватил с собой восковую дощечку с писалом – зарисовать схему. Слава богу, парень был грамотен – научил в прошлом году Демьян.
Вернулся посланец нескоро, лишь только к вечеру, а из доставленных им сведений мало что было ясно. Боярышня сидела в думах до ночи, а вместе с ней и супруг ее дражайший. Сидели, гадали, вертели так и сяк подробно нарисованные Провором схемы, да изучали список возможных свидетелей…
– Вот этого надо бы опросить, – задумчиво ставила пометки Полина. – И вот этого. Раз они вместе с убитым поначалу скакали. На охоте ведь случилось-то!
– Может, шальная стрела?
– Нет, – боярышня покачала головой. – Смотри, как вошла-то – в спину и прямо в сердце. Не шальная! Стрелявший хорошо знал, куда бить. Кто-то из охотников, из своих, ясно – чужого бы все заметили, это ведь только так кажется, что степь безлюдна и пуста.
– Так этих охотников полторы дюжины! – хмыкнув, заметил Ремезов.
Его юная супруга сверкнула глазами:
– Вот всех и нужно проверить! Не сейчас… сначала другой список взглянем, а вдруг там одни и те же люди окажутся?
К явному неудовольствию Полинки, Павел уже не сдерживал смех:
– Так ты, милая, думаешь, эти две смерти связаны?
– Почему нет?
– Да ни почему! Где монгола убили, а где половца?
– Так одного вечером, а другого – утром. Так ведь убили-то похоже, ты не видишь? Обоих – в спину стрелой – в сердце.
– Ну, не знаю, – Ремезов почесал голову. – А мотивы? Какой-нибудь мститель завелся?
Ничего больше не отвечая, боярышня вычеркивала лишние фамилии из обоих списков большим гусиным пером. Почиркала и удовлетворенно вздохнула:
– Ну, вот. Дюжина всего и осталась.
– Ага… и каждый всенепременно в отказ пойдет, в чем я ни чуточки не сомневаюсь.
– Я тоже, – согласно кивнула Полина. – А значит, и рановато еще с ними со всеми разговаривать. Сначала подумать – чем эти смерти связаны, зачем нужны были?
Поднявшись с лавки, Ремезов потянулся и смачно зевнул:
– Может, завтра подумаем, а? Утро вечера мудренее.

А завтра, к вечеру, пришла еще одна худая весть – и снова от монголов. Внезапно умер их самый знатный борец, прямо после схватки и умер, всех победил, выпил и вскоре скончался – пошла горлом кровь.
– Отравлен! – решительно заявила Полинка. – Только уж не докажешь теперь. Однако кое-что узнать можно. Провор!
– Слушаю, моя госпожа! – с поклоном возник на пороге отрок.
Видать, сидел, дожидался рядом, в людской. И зову явно обрадовался. Еще бы – не каждому такие поручения доверяют!
– Лети стрелою к вежам, вот грамота – чтоб тебе все там показали да рассказали.
– Расскажут, – польщенно хлопнув ресницами, заверил Провор. – Сотник-то тамошний меня уже знает. Искать, госпожа моя, что?
– А что этот парень, борец, пил – выясни. Откуда взялся напиток, кто приносил, пил ли его кто-то еще и сколько именно… Да ты запомнишь ли?
Отрок обидчиво покусал губы:
– Госпожа моя, я еще не то запомню!
– Ну, ладно, ладно, надулся… Еще выясни, кто там на борьбу смотрел… ну, сколько гостей было. Всех запиши поименно, не пропусти ни единого!
Ремезов все это время находился в опочивальне, думая, где бы раздобыть денег на пристань. Тех, что уже имелись, как-то оказалось мало, что и доказал еще в обед пришедший с подробной описью тиун Демьянко. Вот где взять-то?! Попросить у Ирчембе в качестве отсроченной дани? Или снова взять с горожан? Так сколько уже можно брать-то! Так и до классовой борьбы недалеко… Господи… Господи… Да с купцов, с торговцев транзитных и взять, сборы за переправу повысив. Ненамного – на медяху всего, – а купцов-то много, вот и хватит… Хватит-то, наверное, хватит, да вот только больно уж долго собирать. Но другого выхода нет, похоже.
– А ты что скажешь, милый?
– Думаю, все ж за перевоз повысить налог.
– Чего-чего? – заглянувшая в опочивальню боярышня удивленно захлопала ресницами. – Какой перевоз? Я тебя про смертоубийство спрашиваю.
Ремезов в ответ отмахнулся – и без того заботы имелись:
– Лучше вечера подождем, милая. Как раз и Провор явится, чего-то разнюхает.
Провор явился. С таким огромным списком гостей, что даже непосвященному в тайны следственных дел человеку было безоговорочно ясно – искать здесь убийцу все равно, что иголку в стоге сена – без магнита никак не найдешь. А чтобы здесь могло бы стать таким вот магнитом?
Похоже, именно над этим и размышляла сейчас до крайности озабоченная Полинка.
– Может, еще разок списки сравнить, ну, с этим, новым, – молодой человек старательно прятал ухмылку.
– Составила уже, – отмахнулась боярышня. – Кое-кого себе выписала. И все же… что-то иное надо искать. Что эти убийства вместе связывает?
– А вдруг не убийства, а убитых?
Павел даже немного обиделся – его родная супруга посмотрела на него с таким видом, будто столь мудрую мысль неожиданно изрек обеденный стол или лавка. Глянула… и улыбнулась:
– А ведь верно! Я ж про то уже и думала. Ты прав, прав, милый – именно тут и надо порыться, именно тут и искать.
Забыв про заметно округлившийся животик, женщина пулей бросилась в горницу:
– Провор! Эй, Проворе! Завтра к кипчакам сбегай – про Хыбаза их, покойничка, все узнай. Хыбаз Атанлы – запомнил?
– Язм, госпожа моя, и не забывал. Лютика с Горем можно с собою взять?
– Бери, конечно. Ключнику скажи, чтоб отпустил – мол, я велела.

Убитый Хыбаз Атанлы оказался одним из самых метких лучников! Этот – лучник, другой покойник – Минган – ловкий джигит, третий – борец… Вот что их вместе связывало! И все трое – то есть каждый по отдельности – уже заявились на олимпиа… тьфу – на состязания.
Тут же возник законный вопрос – а кто заявился еще?
Узнать это никакого труда не составило – еще пятеро. Целых пятеро, из которых один – и являлся убийцей. Или не один, а несколько…
А что связывало этих вот оставшихся пятерых? Тут уже и сам Ремезов вновь заинтересовался всем этим странным делом. Уж конечно, пятерку связывало одно: желание состязаться и победить, чего бы это ни стоило.
– Вот именно, – тихо повторила Полинка. – Чего бы это ни стоило.
Павел задумчиво потеребил бородку:
– А можно ведь и немножко иначе поставить вопрос. Кто из этих пятерых обладает в своем роде выдающимися качествами, не оставляющими соперникам практически никаких шансов на победу?
Боярышня радостно хлопнула в ладоши:
– А ведь верно! На живца предлагаешь ловить?
– На живца.

Никаких особых качеств у оставшихся пятерых багатуров не нашли, как – в меру сил – ни приглядывались, сколько ни расспрашивали сотников. Вся пятерка оказалась просто великолепной – молодцы один к одному. И на конях мчались отчаянно, и стрелы клали метко, и боролись – то один победит, то другой, то третий. Все – одинаковы, равные. Тем интереснее будут состязания, да только вот Ремезову от этого не легче: трое воинов погибло насильственной смертью, не простых воинов – из монгольской «тысячи», если не найти и покарать убийц, Ирчембе-оглан за своих спросит сурово.
Пока, правда, слава богу, не спрашивал, наоборот – прислал приглашенье на пир. Вот и отправился Павел, без жены (в ее-то положении только по пирушкам и ездить!), но с «верхушкой муниципальной администрации», как Ремезов называл старых своих друзей – Демьяна. Окулку-ката, Микифора… Еще и сотники с лучшими своими воинами поехали, а как же – участников перед состязаниями показать!
Добрались быстро – за полдня: переправились через Днестр на правый берег, а там уж и рукой подать. Выстроенный – точнее сказать, строившийся – на месте древнего поселения даков, город так и назывался – Новый, или даже – Новгород, по-татарски – Янги-Шехр или Шехр-аль-Джедил по-арабски – будущий молдавский Орхей. Еще не были выстроены великолепные мечети и минареты – ислам еще не стал государственной религией завоевателей – однако уже шумели базары, голосили, расхваливая свои товары, торговцы, а солидные купцы выставляли на продажу рабов из Польши, Венгрии и многих русских земель. Шумели сады, яблоневый цвет разливался в воздухе сладчайшим медом, сияло в небесах яркое майское солнце.
Минган-у нойон собрал всех своих вассалов не в городе, а в степи, близ дубовой рощицы, под высоким каменным истуканом, безмолвном наследии невообразимо древних времен. Кругом стояли бело-голубые войлочные юрты-гэры, меж ними расстелили кошму, а многочисленные невольники уже таскали яства.
Как всегда, элегантный – в приталенном длинном халате цвета степных трав, в белых мягких сапожках, при золоченом поясе с привешенной к нему саблей в изысканно усыпанных самоцветами ножнах – Ирчембе-оглан встречал всех приветливо, каждому улыбался, каждого похлопал по плечу, а Ремезова так самолично проводил до отведенного на кошме места, довольно престижного – справа от самых важных и почетных гостей, кои – как только что узнал Павел – приехали из далекой Монголии. Не от хана ли Гуюка, так и не оставлявшего надежды стать с помощью своей матери, хитроумной регентши Туракины-хатун, верховным правителем обширной империи. Об этом все хорошо знали, как и том, что хан Улуса Джучи (будущей Золотой Орды) великий Бату и в грош не ставил ни Гуюка, ни Туракину со всеми их претензиями. Враждовали, да, и совсем скоро дело могло дойти до большой войны.
– Вот, рядом со мной, купцы, – сюзерен все же счел необходимым представить почетных гостей. – Почтеннейшие работорговцы, богатейшие люди – Ли Чань, Суань Го, Игдорж Даурэн с племянником своим, Бару.
Забавный мальчишка этот Бару – с косичками. Игдорж, судя по имени и облику – монгол: меркит или найман, а все остальные – явные китайцы… или уйгуры…
– А это – мой верный нойон Павел, правитель Тиверы.
Купцы – или кто там они были – вежливо покивали. Поклонившись в ответ, боярин уселся на кошму, внимательно разглядывая гостей. Одеты богато – даже Бару – шелковые халаты, на китайцах (или уйгурах) – красные, с золотыми вышитыми драконами, на монголе – небесно-голубой. Перстни, золотые цепочки… не слишком ли для простых купцов, обычно не имевших привычки выставлять свое богатство на всеобщее обозрение, особенно в чужих землях, перед чужими людьми.
– Прошу, дорогие гости, выпейте вместе со мной!
Заиграли трубы и рожки, гости выпили, закусили, облизав пальцы. Жирная баранина как-то Ремезова не прельстила, даже после крепкой кумысной водки – арьки. От такой еды – только изжогу заработаешь, или гастрит… как и от острого твердого сыра в небольших шариках или от вяленной тоненькими полосками конины. Поданную к столу парную говядину по степным обычаям тоже не очень-то долго варили, просто сунули в кипящую воду и тут же вытащили, подали к столу – кушайте, дорогие гости! Даже соли пожалели, аспиды.
Павел пощелкал пальцами – чего бы такого съесть?
– Куропатки в ягодном вине очень хороши, господине, – посоветовал Демьянко Умник.
Боярин лишь отмахнулся:
– Знаю я эти куропатки – костей не оберешься. Ммм… А что, в реке рыба больше не ловится?
– Да вон рыба, – парень показал рукой. – На серебряном блюде.
– Ах, да, – Ремезов повернул голову. – Окулко, подай-ка сюда небольшой кусочек… Э! Я ж сказал – небольшой.
– Выпьем, дорогие гости, за здоровье великого Бату-хана, славного наследника Потрясателя Вселенной!
Потом выпили за самого Потрясателя – Чингисхана, затем – за всех родичей Бату… за Гуюка, однако, не пили. Значит, не от него гости явились. Впрочем, зная хитрого Ирчембе, можно был предполагать все что угодно. Он мог и нарочно за Гуюка не пить… сейчас. А выпить раньше, или позже – в теснейшем кругу.
По ходу пира рядом, на лугу, начались состязания борцов и стрелков из лука – мог выступить всякий желающий, и многие гости, захмелев, поднялись на ноги, пошатываясь, целились… в-вух!!! Кто-то попадал, а чаще – мазали, да, бросив луки, возвращались к кошме.
Веселье было в разгаре – кто-то уже спал, откинувшись прямо в траву, кто-то рыгал, кто-то орал и смеялся… Все, как обычно. И все же чего-то не хватало.
Вот Ирчембе-оглан снова поднял чашу:
– А теперь послушаем певцов! Есть в сотне моего почтенного джаун у-нойона Алтынсуха один воин, славный Хаглак… Он нам сейчас и споет!
Перестав рыгать и чавкать, гости заинтересованно повернули головы – далеко не каждого певца минган объявлял самолично. Ремезов тоже навострил уши, увидев, как, поднявшись на ноги, молодой монгол в синем халате-дэли снял с плеча зурну… Или как он там назывался, этот музыкальный инструмент – домра с длиннющим грифом и тремя струнами.
Пощипав струны, музыкант подкрутил колки… совсем, как какой-нибудь блюзовый гитарист – Маклафлин или Клэптон.
– Песня о славной Хуране!
Дзынь…
Полилась музыка, грустная, и протяжная, как бескрайня, покрытая серебристо-голубоватой ковылью степь. Проиграв вступление, Хаглак прикрыл глаза… и запел…
Да так, что не только заболотский боярин вздрогнул, но и все гости!
Тенор! У парня-то оказался настоящий тенор, чистейший и звонкий! Истинный Паваротти! Пласидо Доминго! Каррерас! Дель Монико!
Ах, как пел молодой монгол, как брал за душу. Растекаясь по степи, чистый голос его улетал к самому небу, словно бы здесь, на земле, для него было тесно. Многие из гостей, не стесняясь, плакали, а, когда песня закончилась, бурно выразили свою благодарность громким одобрительным криком.
– О веселой меркитке!
А вот эта ария и в самом деле оказалась куда веселее. Забористая, словно молодое вино. Слушатели прихлопывали в такт и даже пытались подпевать, видать, эту песенку многие знали.
– Боярин… – по окончании выступления Окулко-кат потянул Павла за рукав. – Этот певун. Хаглак, тоже из тех пятерых, что хотят состязаться на празднике. И борец он неплохой, и стрелу шлет метко. А в песнях-то с ним никто не сравнится!
– А в песнях тоже состязаться будут? – недоуменно переспросил Ремезов.
Окулко хмыкнул:
– Конечно же, будут. А как же!
Павел закусил губу: вот и нашелся «живец». Теперь бы… раньше времени б его не убили!
– Окулко, Микифор – за Паваротти смотрите в четыре глаза! Демьян, тебя, при случае, тоже касается.
– За кем смотреть, господине?

Ближе к вечеру большинство гостей просто упились вусмерть, в полном соответствии с милым монгольским обычаем, гласившим, что все хорошие люди пьют охотно и много, а кто не пьет – тот либо больной, либо шпион, либо изрядная сволочь. Вот и пили. Сам Чингисхан пытался с этим всеобщим пьянством бороться… и это был единственный враг, которого Потрясатель Вселенной так и не смог победить.
– Молодежь собралась на реку, – подсев к Ремезову, тихо сообщил Демьян. – И наш Хаглак – с ними. Окулко с Микифором следом – невдалеке – едут.
– Что ж, поедем и мы.
Боярин быстро вскочил с кошмы и, переступив пьяное, в красном шелковом халате с драконами, тело, побежал к коновязи следом за своим юным тиуном. Оба взметнулись в седла, переглянулись и погнали коней к лугу, к косогору, к реке.
Всадники еще не успели скрыться из виду, когда лежащий на кошме пьяница в красном драконьем халате резко открыл глаза… сел, обвел все вокруг настороженно-трезвым взглядом и, ничуть не шатаясь, бросился к лошадям.
Через какое-то время из голубого с белым гэра Ирчембе-оглана вышел Игдорж Даурэн в обнимку с китайцем… или уйгуром.
– И где же твой брат Суань Го? – икнув, поинтересовался Игдорж. – Ты ж сказал – он тут спал.
– Спал, – пьяно кивнул китаец. – Только он мне вовсе не брат. А… а… а-а куда же он делся?
– Верно, решил прокатиться к реке. Там и Бару уже. Поедем и мы?
– Не. Лучше еще выпьем.
– А вот это по-нашему, по-монгольски!

Группа молодых всадников – человек с дюжину или чуть больше – радостно перекрикиваясь, неслась с косогора вниз. Молодость! Здоровье и веселая задорная сила! Что этим парням какая-то арька? Могли бы выпить еще, да и выпьют – прихватили с собой в больших турсуках – кожаных мешках для воды и провизии.
Эй, хэй, хор-рошо!
Да и впрямь, разве плохо? Когда молод и немного пьян, когда ветер в лицо, и голубое небо, и солнце… и стелются под копытами коня пахучие степные травы!
Скакали парни. Неслись, куда глядели глаза. Впереди показалась кленовая рощица… а ведь вроде собирались к реке? К реке так к реке! Свернули, хлестнули коней – и вот уже впереди блеснула широкая лента.
Оп-па! Спешившись, кое-кто уже скинул одежду, вбежал, поднимая брызги, в светлую воду, нырнул… Хор-рошо!
А вот пробравшимся оврагом в заросли краснотала и бредины боярину Павлу и верным его людям вовсе не так уж хорошо было! Мухи кусали. Ну, до чего ж злые! Змеи сущие, а не мухи, дьявол их разрази!
– Из тех, что не купаются, один – точно не из христиан, – кивнув на оставшихся на берегу воинов, шепнул Окулко-кат. – Вон тот кряжистый татарин, в стороне, за кусточками…
– Монгол, – вскользь поправил Ремезов.
– Да какая разница, господин? Кряжистый – Аута… Аурта… Аатарын Кылдорж… господи, имечко – язык сломаешь. Из тех пятерых!
– А Хаглак наш?
– Вон, в воде.
– Христианин, значит.
– Или магометанин.
Верное замечание – язычникам вера оскорблять воду не позволяет. Вот и не моются никогда, не говоря уже о купании…
Павел внимательно присмотрелся – кряжистый монгол… как его – Аатарын… спешившись, привязал коня за ракитником, явно стараясь не попадаться на глаза тем, что толпились у самой реки. Крайне подозрительное поведение! Ежели ты язычник и чтишь богов воды, так не езди к реке вообще – что тебе там делать-то? Смотреть, как другие оскорбляют богов? Сомнительное желание.
– Ой, смотрите-ка!
Не выдержав, вскрикнул Демьянко, увидев, как подозрительный монгол сдернул с плеча лук и, низко пригибаясь, побежал в камыши.
– А ведь сработал «живец» наш, – негромко молвил боярин. – Что ж, надо брать… как говорит моя супруга – с поличным! А ну, пошли.
– Так этого-то, певуна, может, предупредить? – дернулся было тиун.
– Предупредим, – Ремезов уже бежал к камышам, на бегу ж и распорядился: – Микифор, Окулко – вы за монголом, а мы уж после.
– Угу.
Павел специально послал вперед местных… в смысле – людей этой эпохи, воинов и охотников, обладавших всей необходимой сноровкой. Уж эти-то сумеют подобраться бесшумно, словно индейцы! А вот за себя самого молодой человек, увы, не ручался – так и не научился незаметно подкрадываться к дичи, не то чтоб этого не дано, но… учиться-то нужно было с детства, и так же с малых лет практиковаться, охотиться…
– Ой, они ж уже…
– Тихо, Демьян. Тсс!
Вылетела из кустов стрела и тут же – сразу же – послышался громкий крик:
– Хоп!
Кто-то из своих – Окулко или Микифор – предупредили купающихся, и те – воины же! – вмиг сообразили, нырнули, скрываясь от возможной опасности.
А в камышах, судя по шуму, уже завязалась схватка, и Павел с Демьянкою сорвались с места – помочь.
Задул с реки влажный ветер. Высокие камышины хлестнули в лицо… Ну, где же они все? Ага…
Могли б и не торопиться. Монгол хоть и был изрядный боец, да сразу с двумя не сладил – похоже, Окулко просто оглушил его, хватанув кулачищем по лбу, и теперь, посмеиваясь, тащил на плече.
Демьян шумно восхитился:
– Ну и силен же ты, дядько!
Монгольские воины сразу сообразили, что вокруг делается что-то не то, да, вскочив на коней, похватали луки и сабли, давая возможность своим купающимся сотоварищам наконец-то выбраться из воды.
– Он только что стрелял в вас! – кивнув на плененного, с важностью пояснил Ремезов, особо не думая, понимают его или нет.
Наверное, поняли – по крайней мере, кипчаки уж точно. Переглянулись недоуменно да поехали невдалеке, следом. Хаглак не пострадал – вовремя нырнул, услыхав предупреждающий крик Микифора.
Было не очень понятно, поверили ли они боярину Павлу, похоже, что не особо – он ведь был дня них чужаком, а оглушенный Аатарын – своим. И он ли еще стрелял – где доказательства-то? Правда, все ведали, что Павел, хоть и урус, а все же правитель, назначенный самим минганом бек, а старших степняки всегда уважали. Да и вели себя остальные урусы спокойно, никуда убежать не пытались, шли себе потихоньку к коням.
– Придем к нойону, пускай он и судит, – подумав, счел нужным сообщить боярин.
Воины молчаливо согласились – пускай.
А певец Хаглак все поглядывал на подозреваемого с нескрываемым любопытством, интересно было – за что же его все ж таки хотели убить? Или – не его? Или – не хотели?
Так и шли. Вон уж и лошади… близко.

Суань Го – не уйгур, а кидань – в красном халате, притаившись, следил за всеми из тех кустов, у которых был привязан конь только что пойманного убийцы. Желтое и плоское, как блин, лицо киданя не выражало никаких эмоций, в узких темных глазах же пылала ненависть и досада. Опять все самому придется делать! Зло сплюнув, Суань Го снял с большого пальца правой руки массивный серебряный перстень с сияющим изумрудом, развязал притороченный к седлу Аатарына турсук, и, чуть повернув камень на перстне, высыпал спрятанный там порошок прямо в бурдюк, в воду.
Ухмыльнулся, скрываясь в ивах, да, кривя тонкие губы, прошептал:
– Пусть так! Да помогут мне духи пустыни, великий Тенгри и все боги черной веры бон! Пить! Теперь проси пить, о, несчастный… и неумелый!

– Пить, – прошептал Аатарын, едва его, как следует связав руки, ссадили на собственного коня. – Пить! Вон турсук…
– Микифор, напои, – махнул рукой Павел. Уж это-то слово – пить – он понимал и без толмача. – Пей быстрей, да поедем.
Пленник пил долго и жадно, как будто влачился до того по пескам, где до воды было, словно до неба. Напился…
И, чуть погодя, дернулся, завалился в седле. На губах его появилась желтая пена, и тут пошла горлом кровь.
– Эй, эй, что с ним? – воскликнув, заболотский боярин запоздало выругался и махнул рукой.
Понятно все, что с ним. Умер. Точнее сказать – убили, вот только что, прямо на глазах! И возникал законный вопрос – кто?
Затеянные тут же поиски не дали ничего, слишком уж мало было воинов, чтоб тщательно прочесать всю округу. Тут ведь не одна только степь – еще и рощи, да и у беглеца – сто дорог. Ищи его теперь, ага.

Желтолицый кидань Суань Го пустился в обратный путь через дубраву, подъехав к вежам совершенно с другой стороны. Спешился, да, привязав коня, нырнул в разбитый для него шатер – желтый, с большим пологом и мягкой кошмою. Растянулся на кошме, да, задумчиво посматривая на перстень, прошептал себе под нос:
– Шаман Бурухчи Гаир, конечно, не очень будет доволен, как и Туракина-хатунь… но… Но ведь только мертвые не болтают лишнего! Вместо неудачливого дурачка Аатарына протащим другого. Будет кому приглядеть… Да и… не слишком ли этот глупец Аатарын был верен шаману? Да-а… Как написал когда-то великий Ду Фу – «нет конца нашей страшной работе».

К большому удивлению Павла, известие о загадочной смерти предполагаемого убийцы особого впечатления на Ирчембе-оглана не произвело. Голова мингана была занята чем-то другим… чем именно – Ремезов узнал уже вечером, когда посетил бело-голубую юрту нойона, вызванный для разговора с глазу на глаз.
– Я попрошу тебя, друг мой, об одной услуге, – без долгих церемоний произнес Ирчембе-оглан, едва только гость успел усесться. – Поедешь в улус Джучи, к сиятельному Бату – тебе одному я могу доверять: ты человек слова, да и жена, и люди твои, живут на моей земле.
Что ж… боярин сглотнул слюну – по крайней мере – откровенно. Мол, ежели что – жена за тебя ответит и все люди твои.
– Что я там должен делать?
– Найти Субэдея! Он еще должен быть там, кочевать у Сарая. Я дам тебе письмо, – минган покусал ус. – Признаюсь, мои почтенные гости – ты их видел – вовсе никакие не купцы. Это посланцы хана Гуюка, и даже не столько его, сколько его матери, ханши Туракины, очень властной, хитрой и коварной женщины! Если Субэдей поддержит ее своими туменами, пусть даже просто одним своим словом… Это ты и должен узнать! Поддержит или нет. Или ему все равно. Я спрошу – он ответит, а ты передашь мне весть.
Молодой человек невольно улыбнулся – работать телеграфом ему еще доселе не приходилось.
– Что ты смеешься?! – сверкнул глазами минган. – Поручение вовсе не такое простое, как кажется. Субэдея еще нужно найти, да с ним встретиться, придумав какой-нибудь правдоподобный повод. И помни – за тобой могут пристально следить!
Ирчембе-оглан снова покусал ус, задумался, подперев подбородок руками. Так и сидел минут пять, а потом молвил:
– Знаешь, я все же раздумал посылать с тобою письмо – его легко могут найти. Я дам тебе перстень – вот, держи…
Приложив руку к сердцу, Павел со всем должным почтением принял серебряную печатку с небольшим красным камнем, вероятно рубином, и какими-то непонятными иероглифами, вероятно – уйгурскими, письменность именно этого народа была у монголов в ходу.
– Это – «Глаз Оборотня», его подарил мне когда-то сам Субэдей. Впрочем, одного его, наверное, мало… еще я расскажу тебе один случай, о котором знаем только мы двое – я и Субэдей-багатур. Перстень – спрячь, случай – запомни. И немедля отправляйся в путь.
– С твоими гостями?
– О, нет, – минган неожиданно рассмеялся. – Они поедут не к Субэдею – к Бату в Орду, поглядеть, послушать сплетни и слухи. И отправятся раньше тебя – уже завтра.
– А я… Я могу взять с собой верных слуг?
– Нет! Ты сам будешь почти что слугою. Приказчиком иранского купца Халеда ибн-Фаризи. Его караван выходит через три дня – надеюсь, этого времени тебе хватит, чтоб попрощаться с женой.
– Да, хватит…
Павел не знал, что и сказать – только что сделанное предложение оказалось весьма неожиданным и – из таких, от которых, при всем желании, невозможно оказаться.
– Но… как я буду общаться с тем же купцом?
– Он хорошо знает русский. К тому же… – минган хитро прищурился. – Я знаю, что ты и арабский собрался изучать. Вот себе прекрасный случай!
– Благодарю от всей души! – не удержавшись, съязвил Ремезов. – Купец про меня что знать будет?
– Ничего, – Ирчембе-оглан пожал плечами и пододвинул поближе кувшин. – Хочешь вина?
– Хочу.
– Пей… вот… Один весьма влиятельный человек попросил его пристроить своего беспутного племянника – тебя – к настоящему делу. Немного поучить… и проучить.
– Что за человек?
– Овдей Хромота, работорговец из Брянска.
– Но я никогда…
– Ты жил в Смоленске, работал на дядюшку, так же вот, приказчиком – и проворовался. Вот он тебя и сослал.
Ну и легенда… Впрочем, хоть какая-то; хоть кто-то за него, Павла, подумал – Ирчембе, кстати, в этом деле силен.
– Словесный портрет и привычки Овдея запомнишь сейчас – слушай…

Глава 6
Аватар багровой звезды

Май 1244 г. Приднестровье 

Отражаясь в прозрачных водах реки, ярко светило солнышко. Росшие на берегу ивы склонялись над омутком, над лодкою, явно прятавшейся здесь, в тенечке, отнюдь не от солнца, а, скорей, от нескромных глаз. Сидевшая на корме девушка в синих спортивных трусах и голубой майке «Динамо», тряхнув темными волосами, наклонилась в воде, пытаясь достать запутавшийся в островке плавучей травы кораблик из щепки, с белым бумажным парусом.
Тянулась, тянулась…
Ах, как она была в этот момент хороша! Давно бросивший весла молодой человек, сглотнув вдруг набежавшую слюну, покусал губы. Подумалось вдруг – а вот, если сейчас взять и сесть с нею рядом… Нет, нет, страшно! Юноша сам испугался своих мыслей… а вот Павел вовсе не испугался, и словно бы подсказал – ну, сядь, сядь же, не будь таким идиотом, обними девчонку, погладь ладонью узенькую полоску спины меж трусами и маечкой… Ну же!
И – странное дело – парнишка подчинился. Поднялся, осторожно пробрался к корме… сел.
Девчонка резко обернулась:
– Ты что, Вадик? Устал грести? Так давай я! Я умею, ты ж знаешь. Только вот кораблик… Его Васька, мальчишка соседский, из третьего «А» пустил, я видела. Хороший такой мальчишка, и мать его, тетя Вера, хорошая. А вот отца у них нет.
– Так достань, – шепотом промолвил Вадим (или, все же – за него – Павел?). – А я тебя подержу, ага?
– Ну… подержи, – сверкнули жемчужно-серые глазки.
Девушка снова наклонилась, и молодой человек осторожно обнял ее за талию…
Такую гибкую, тоненькую, горячую…
– Ну, вот, достала! Пусть теперь плывет, верно?
– Угу… Полин. Давно хочу тебе сказать…
Вадик внезапно замялся, а Павел не мог подсказать – не знал, о чем думал юноша… хотя догадывался, конечно.
– Уф, жарко как, – молодой человек стащил через голову тенниску.
– Какой ты загорелый, – улыбнулась Полинка. – И где успел уже?
– В волейбол играли с ребятами…
Облизав губы, Вадим посмотрел подружке в глаза, прошептал:
– Ты очень красивая.
– Ты говорил уже, – так же, шепотом, откликнулась девушка.
Черные, бархатные, ресницы ее затрепетали:
– Что ты так смотришь?
Вместо ответа (тут уж постарался Павел!) юноша обнял Полинку и крепко поцеловал в губы.
– Ах, – девчонка отстранилась, но не сильно, а так, чтоб показать, что она не какая-нибудь, а советская комсомолка, и, между прочим, почти что отличница.
Впрочем, а перед кем тут было что-то из себя строить?
Тем более-то, вдохновленный идеями Павла Вадим уже начал форсировать события, конечно же, со всей требуемой в этом случае осторожностью и деликатностью. Целовал не взасос, хотя, наверное, и мог бы, да и Полинка бы, наверное, не отказалась, однако… могла и в морду заехать за такие дела! Нет, хотя… целовалась охотно.
Павел уже засунул руки девчонке под маечку, подумывая, а не пора ли избавиться от лишней одежды? Ну, хотя бы не ото всей, но… От подобных мыслей мурашки пробежали по коже, а ладони сжали вдруг Полинкину грудь, небольшую, упругую, горячую…

Ремезов неожиданно проснулся. За распахнутым окном опочивальни неудержимо пел соловей, и темная южная ночь загадочно мерцала далекими звездами.
Улыбнувшись, Павел погладил по спине спящую рядом супругу… и вздрогнул, снова вспомнив недавний сон. Это что же выходит, он, Ремезов, мог контролировать поведение реципиента? Ну, пусть не контролировать, но побуждать действовать в том или ином направлении. Похоже, выходило, что так. Интересно… А можно ли, скажем, заставить того мальчишку, Вадика, сделать что-то полезное? Для него, для Павла, полезное… скажем, получить какую-то информацию о монголах, об их внутренних распрях, интригах… Эти знания, несомненно, оказались бы весьма и весьма полезны, тем более что, наверное, их было достаточно легко добыть. В той же библиотеке… если, конечно, в библиотеке обычного провинциального городка начала шестидесятых было хоть что-нибудь об Орде, исключая романы Яна. А попробовать! Вдруг? Правда, когда еще нужный сон придет, не так уж они и часты, к тому же заставить юного паренька целовать девчонку – это одно, а увести его в душную библиотеку – совсем другое. Как говорят в Одессе – две большие разницы.

Попив из стоявшего на лавке кувшина квасу, Ремезов вновь улегся на ложе, обнял жену, гадая – придет нужный сон или нет?
Сон пришел. Но несколько из другой оперы, вернее – из другого времени.
Точно так же сияло в приглушенно-голубом небе солнце, только уже другое, вечернее, оранжевыми зайчиками искрящееся в окнах и причудливых изгибах крыш – парижское солнце семидесятых. Влюбленные – Марсель и Полетт – сидели за стоиком на террасе небольшого кафе на горе Святой Женевьевы, неподалеку от храма Святого Этьена, и вот уже часа полтора разговаривали, глазея на прогуливающихся мимо людей и неспешно потягивая бордо. Болтали просто так, ни о чем, занятия в Сорбонне уже давно закончились, а домой идти не хотелось – после хмурого дождливого дня наступил безумно чудесный вечер, тихий и теплый; над хорошо видимым с террасы шпилем Нотр-Дама золотились облака, сверкали жемчугом брызги питьевых фонтанчиков, малиновыми и белыми гроздьями цвели каштаны и одуряюще пахла сирень.
– А эта дура Фелисия, представляешь, мне и говорит… а я ей… а она…
Народу в кафе становилось все больше – жители окрестных домов, студенты, туристы – вот, о чем-то громко споря, зашли англичане. Или американцы… Нет, все-таки – англичане, Марсель, как филолог, это определил точно.
– А ее новый ами, этот курчавый араб из Туниса! Фелисия вся в восторге и тако-о-е рассказывает! Э-эй, ты меня, вообще, слушаешь, дорогой?
– Слушаю, – взяв подружку за руку, рассеянно отозвался молодой человек.
Девушка капризно надула губки:
– А вот и нет! Я же вижу – ты о чем-то своем думаешь. Или – о ком-то. Признавайся, тебя нравится Фелисия, ведь так? Она ведь красивая, да… И на тебя тоже глаз положила.
– Да ну тебя!
Марсель отмахнулся, закуривая крепкий «Житан», потом снова щелкнул зажигалкой – Полетт предпочитала сигареты помягче – «Голуаз».
– Нет, твоя подруга Фелисия, конечно, девушка красивая, но я сейчас вовсе не о ней думал…
– Так я и знала! О Люси ты думал, вот о ком! – девушка нервно выпустила дым, взглянув на собеседника с явной обидой – будто он только что сделал невесть что! – Да-да. О Люси. Ты не равнодушен к блондинкам, да?
Молодой человек уже не знал, что и ответить:
– Вообще-то мне всегда брюнетки нравились. Вот ты, например.
– Я – например?!! – взорвалась Полетт, нервно туша в пепельнице окурок. – А кто у тебя еще «например»? Люси с Фелисией?
Пытаясь успокоиться, Марсель потряс головой; от таких разговоров он и сам уже был на взводе и хорошо себе представлял, чем все сегодня закончится – конечно же ссорой. И буквально на пустом месте!
– Я что-то не пойму, из-за чего мы с тобой все время ругаемся?
– Ха! Он не поймет!
– И не думал я ни о каких твоих подружках, и вообще…
Молодой человек снова замолк, и Павел решил, что пора уж и попытаться хоть что-нибудь подсказать. Так, в порядке эксперимента.
– И вообще, я об учебе думал!
Полетт поперхнулась вином:
– О че-ем?!
– Об учебе, – вытянув руку, Марсель поспешно похлопал подружку по спине. – Случайно не помнишь, библиотека – ну та, в Сорбонне – сегодня до которого часа?
– Закрыта уже давно, чудо! – покрутив пальцем у виска, девушка с подозрением посмотрела на своего воздыхателя. – Вечером – в библиотеку. Совсем с ума сбрендил?
– Да я вообще-то завтра хотел, – молодой человек улыбнулся широко и открыто, той самой улыбкой, которая – и он это хорошо знал – так ему шла и так нравилась девушкам.
Улыбнулся и, неожиданно подмигнув, предложил:
– А давай завтра завалимся куда-нибудь за город, в Аржантей или Фонтенбло! Погуляем, дворцы посмотрим, вот чувствую – погода завтра будет отличная.
– Ты ж вроде в библиотеку собрался? – недоверчиво прищурилась Полетт, не хуже Марселя знавшая его улыбку… и все то, что за ней потом следовало.
– Так в библиотеку я с утра, а ты пока поспишь, понежишься…
Девушка всплеснула руками, пушистые ресницы ее дернулись, а в глазах засверкал жемчуг:
– Оп-па! Так ты меня к себе приглашаешь?
– Ну да… Если ты не будешь дуться, конечно.
– А кто дуется-то? Ну, кто? Я? Вот и нет. С чего ты взял вообще-то?
– Тихо, тихо, милая…
Молодой человек перегнулся через столик и с нежностью поцеловал Полетт в губы. Ох, как та заработала языком! Целовались они долго… А потом, расплатившись, вышли с террасы, взявшись за руки. И, перед тем как сесть в нежно-зеленый «Фольксваген» Полетт, припаркованный здесь же, рядом, недалеко от сиреневого куста, принялись целоваться опять, и сладковато-терпкий вкус поцелуев смешался с запахом цветущей сирени.
Анри Сальвадор из невидимых глазу динамиков что-то нежно пел про любовь, ему вторили «Битлы» из чьей-то машины…
– Ге-е-е-орл…
– Гуд! – с террасы кафе одобрительно кричали англичане.
– А давай не в Фонтенбло, – влюбленные, наконец, оторвались друг от друга, правда – только на миг. – И не в Версаль, там как-то слишком людно. Давай в Живерни!
– Так и там людно.
– Зато какой там сад!
– Хорошо, милая. В Живерни так в Живерни – как скажешь.
– Я так тебя люблю, Марсель!
Полетт посмотрела вокруг совершенно безумными глазами, излучавшими, казалось, странную смесь фрейдовской сексуальности, вычурной манерности Камю и экзистенциальной отрешенности Сартра. Да! Еще в этом зовущем взгляде было что-то от Троцкого, что-то типа – вив ля революсьон, и да сдохнут от зависти все буржуа!

Соловей за окном давно умолк, и в ночной тиши безмолвно сверкали звезды. Павел перевернулся на спину, полежал немного, смотря куда-то вверх, на поддерживающие крышу стропила… или, скорее, взгляд его проникал сквозь крышу высоко-высоко, в космос.
Ну, вот оно! И здесь получилось. Библиотека, ага… Лишь бы Марсель не забыл, точнее, без его, Павла, опеки не поддался бы безоглядно сексуально-колдовским чарам своей красавицы подружки.
Полетт… Полина… старший следователь СК… боярышня, супруга, любимая!

Районная библиотека располагалась на самой окраине городка, в доме культуры строителей – вычурном, с колоннами и эркерами, здании, выстроенном сразу после войны в стиле сталинского ампира. Желтая, местами осыпавшаяся штукатурка, стенды с нарисованными гуашью афишами кинофильмов – «Подвиг разведчика» и «Кубанские казаки» – массивная, выкрашенная серебрянкой и доверху заполненная окурками, урна в виде перевернутого колокола, помятая, с обломанными ветками, сирень. Понятное дело – окраина. Чуть в стороне, в скверике, несмотря на довольно ранний для воскресенья час – еще не было и десяти – уже гужевалась компания молодых парней, куривших «беломор» и по очереди похмелявшихся бутылкой – одна на четверых – «Жигулевского» пива. Разговор в компашке шел интересный – о международных делах:
– А я вам говорю, клика Тито – это клика, и не фиг с ними дружить!
– Дак лучше бы с китайцами. Помните, раньше все песню пели – Москва – Пекин, Москва – Пекин.
– Русский и китаец – братья навек.
Покосившись на парней (к тому же вдруг почему-то показалось, будто мелькнула в кустах ненавистная очкастая физиономия комсорга Фунтикова – что было, конечно же, не так, ну с чего Фунтикову тут взяться?), Вадик потянул на себя массивную, с бронзовой ручкою, дверь, и вошел в полутемный холл с видневшимся напротив входной двери окном, забранным железной решеткой и выходившим в буйно разросшийся парк, который все ж таки, даже при минимальной фантазии, можно было бы назвать лесом. Местные детишки там собирали грибы – подосиновики, подберезовики, опята, а иногда, если хорошо поискать, попадались и белые. Кроме грибов в парке бурно росли и ягоды – смородина, малина, ежевика, впрочем, местечко – даже днем – считалось опасным, и не без основания – местные гопники чувствовали себя там довольно вольготно: дрались, пили дешевое вино и водку, гоп-стопничали на сельских ротозеев, а с наступлением темноты вполне могли затянуть в густые кусты и какую-нибудь залетную барышню, неосторожно рискнувшую пройти напрямик к железнодорожной станции.
Слева от окна находилась закрытая, ввиду раннего времени, касса, справа, на прислоненном к выкрашенной темно-коричневой густотертой краской стеночке колченогом стуле спала вахтерша, она же и уборщица, и ночной сторож – дебелая тетка неопределенного возраста, чем-то похожая на притомившуюся ведьму. Вот летала всю ночь на метле, а днем сморил сон… метла, кстати, стояла здесь же, рядом, в углу.
– Стоп! Куда? – живо проснулась вахтерша, едва только молодой человек попытался пройти мимо.
– В библиотеку, – как и положено комсомольцу, Вадик сперва ответил честно… а потом соврал: – Нам реферат писать задали. Тема: «Из искры возгорится пламя».
– Ишь ты, реферат, – недовольно пробурчала тетка. – Умные больно все стали.
– Так открыта библиотека-то?
– Вон, по лестнице вверх – проходи.
– Спасибо.
Поблагодарив, юноша поднялся по широкой, с балюстрадою, лестнице и дернул обитую кожзаменителем дверь с синей с белыми буковками табличкою – «Библиотека».
– Здравствуйте.
Сразу же у входа, преграждая проход к стеллажам, стоял большой конторский стол, обитый зеленым сукном, судя по виду, в не столь уж и далекие времена (при царском режиме) украшавший собой какое-нибудь солидное и тихое присутствие, а нынче вот, вынужденный терпеть на своей поверхности всякие там чернильницы-непроливайки, зачитанные до дыр книги и формуляры.
– Здравствуй, мальчик.
Окопавшаяся – иначе и не сказать – за столом библиотекарша показалась Вадиму родной сестрой вахтерши, столь же нелюбезной, неприветливой и даже чем-то внешне схожей. Одно лишь имелось отличие – длинный, похожий на перезрелую грушу, нос библиотекарши украшали очки в черной роговой оправе.
– А есть у вас что-нибудь про монголо-татарское иго и про Золотую Орду? – с места в карьер выпалил молодой человек.
Ремезов даже возликовал про себя – как здорово все получилось! Постараться только, сосредоточиться, и вот вам результат.
Он уже мысленно потирал руки в предвкушении книжечек… Однако не тут-то было!
– А ты, мальчик, у нас записан? – подозрительным тоном осведомилась библиотекарша. – Фамилия твоя как?
– Так я это… как раз и пришел записаться, – быстро выкрутился Вадим. – Вот… свидетельство о рождении принес.
– Давай, – хранительница знаний неожиданно сменила гнев на милость и даже соизволила чуть улыбнуться. – Сейчас, запишу тебя в формуляр… В школе какой учишься? Комсомолец? Молодец. Что почитать хочешь? Имей в виду, книги только на десять дней выдаются.
– Да мне бы про…
– Поняла – про иго. Вот тут, на стульчике, посиди, подожди… Уж погляжу, что есть.
Женщина – при более внимательном взгляде оказавшаяся вовсе не такой уж старой и ничуть не уродливой, а чем-то даже и симпатичной, скрылась за стеллажами. Пока она там искала, юноша с любопытством разглядывал старые, развешенные вокруг стенгазеты – новогодние, с праздником Великого Октября, с Первым мая… Некоторые были вполне ничего себе нарисованы, а иные – так себе, мазня мазней, он, Вадик, нарисовал бы и лучше.

Пока Вадим (а вместе с ним и незримо присутствовавший в сознании молодого человека Ремезов) скучал в ожидании заказанных книг, некто по имени Фунтиков, пухленький и нескладный, в забавных роговых очочках и стрижечкой полубокс, задумчиво посмотрел на гопников… и опасливо попятился, подумав – как бы они его не заметили, не пристали. А еще подумал – а как же он вообще оказался здесь, на окраине у забытого богом клуба? Вот вышел из дома, собрался заглянуть на рынок, и вдруг… вдруг увидел Вадьку Ремезова, и зачем-то за ним пошел. Зачем? И сам теперь не знал. Хотя не-ет… Комсорг вдруг напрягся – словно бы что-то тяжелое прилетело откуда ни возьмись, ударило в голову… и одно чувство вспыхнуло с новой – стократною! – силой, засвербило, и чувство это было – ненависть! Ненависть тупая, первобытная, гневная, такая, что не на жизнь, а на смерть. Вадьку нужно было убить – Фунтиков сейчас ощущал это очень четко, и пожалел, что не взял с собой нож… Хотя не нож, так деньги.
Ни капельки не похожий сам на себя – подтянутый, желчный и пылающий гневом – комсорг, вовсе не испытывая никакого страха, подошел к допившим пиво парням. Ухмыльнулся:
– Здорово, кореша.
– Здоровей видали! – парни удивленно переглянулись, а один – гундосый, в кепочке – цыкнув, сплюнул через выбитый зуб, едва не угодив Фунтикову на брюки. – Чего тебе, шкет?
– Привет вам от Семки Барыги.
– Ха! Вот с кем давненько не виделись! Все своими пластиночками торгует – вот уж и впрямь барыга, мать-перемать, – гундосый грязно выругался. – На хазу давно уже глаз не кажет. А тебя зачем послал?
– Да так, – комсорг ухмыльнулся и тоже цыкнул. – Есть одно дело – фраера одного проучить.
– Нашел учителяшек, ага! Гы-гы-гы! – противно засмеялся державшийся за главаря гундосый. – Слыхали, братва? Чего Барыга удумал – чужими руками жар загребать.
– Так ведь не запросто так, а за деньги.
– Чего? – гопники враз перестали смеяться.
– Ты что нам тут гонишь, дешевка картонная? – нехорошо прищурясь, главарь картинно поправил на голове кепку. – Какие деньги?
Спрятав усмешку, Фунтиков ловко вытащил из кармана пиджака купюру:
– А вот такие!
– Сотенная! – удивленно присвистнул кто-то из парней. – Вот это да!
– Это только аванс.
– И впрямь сотенная, – гундосый живо заграбастал денежку и с шиком вытащил портсигар. – Кури, парень. Тебя как зовут?
– Михаил. Миха.
– Держи, Миха, папиросочку, не стесняйся. Так кого, говоришь, проучить?

В это самое время Полинка, спрыгнув с велосипеда, безуспешно пыталась докричаться до Вадика через палисадник, и даже бросила в распахнутое окно небольшой камешек, кстати – попала. Но в ответ – ничего.
– Нет, – покачала головой девчонка. – Не может Вадька так крепко спать! Что он, сорокалетний старик, что ли?
– Здравствуй, Полинушка, – из-за угла показалась соседка с бидоном молока, видать, с утра пораньше ходила к колхозной подводе. – Вадика ждешь?
– Здрасьте, теть Вера. Вадика. Не знаете, где он?
Соседка задумчиво почмокала губами:
– Нет, милая моя, не знаю. Ой! – тетя Вера вдруг улыбнулась. – Вспомнила! Он вчера в библиотеку собирался, матери при мне говорил. Что-то им там такое задали.
– В библиотеку? – удивленно переспросила Полинка. – А в какую – в центральную, в районную или в детскую? Мог бы, вообще-то, и меня позвать, мне ведь тоже надо сообщение делать. Ладно! И одна прокачусь. Спасибо, тетя Вера!
– Да не за что.
Девушка взметнулась в седло, была она сейчас чудо как хороша, стройненькая, красивая, в синем крепдешиновом платье в мелкий белый горошек, с черными, отливающими на солнце, волосами и глазами – жемчужинами чистейшей воды.
Даже соседка не удержалась, похвалила:
– Ты, Полинушка, совсем как артистка у нас.
Девушка, правда, сего комплимента не слышала… как не слышал его и Вадим… и Павел.

Ремезов проснулся рано утром, с первыми лучами солнца – в те времена именно в такое время все и вставали, да и вообще всегда жили по солнышку, по световому дню, даже отметки времени различались по сезонам, зимой дневные часы были куда короче, нежели летом, а ночные, соответственно, наоборот.
Боярышня тоже проснулась, улыбнулась, потянулась радостно, Павел наклонился к супруге, поцеловал.
– Жаль, что ты уезжаешь, – с сожалением протянула Полинка.
– Так ведь ненадолго, милая!
– Все равно. Ты все время в разъездах, а мне бы хотелось, чтоб муж мой почаще дома был.
Юная женщина взглянула с упреком, настолько явственно читавшемся в больших жемчужно-серых глазах, что Павел почувствовал себя виноватым – а ведь и в самом деле, права супружница!
– Ах, милая. Ты не кручинься, хорошо?
– Понимаю, судьба ваша, мужская такая, – Полина крепко прижалась к мужу. – Не простолюдин ты – боярин, воинский человек! Ох, господи, как же я за тебя боюсь!
– А я – за тебя. И за того… или за ту, кто скоро родится.
И в самом деле, скоро появится в доме малыш – как славно-то! Здорово. Лелеять нужно будет его (или ее, если дочка), растить, воспитывать… А обстановка здесь для младенцев, прямо скажем, не очень – никаких прививок и в помине нет, вот и смертность детская – из десяти, если бог даст, трое-четверо выживут, а то и вообще – двое. И как быть? К колдуньям в случае болезни будущего дитя обращаться или Господа чаще молить? И то, и другое верно.
А с парнями – аватарами! – неплохо вышло! Слушались они его, пусть и не осознанно, подчинялись. Эмпирически – да, здорово все, еще бы научной теорией все подтвердить, создать такую теорию буквально из ничего. Здорово бы было, да… Только вот оппонентом кого позвать? Демьянку Умника? А что? Может, со временем и рассказать ему все о себе – парень понятливый, умный. И правда, почему б и нет?

Старичок библиотекарь привез на тележке из хранилища несколько не особенно-то потрепанных томов, из которых многие выглядели довольно старыми, еще довоенными, а некоторые, судя по всему, еще вообще не открывали, как вот эту, довольно новую, в синей суперобложке Беке и Амби – «Жан де План Карпин: история монголов». А вот еще пухлый том Шаванна, изданный в 1904 году, и небольшая, переводная с русского, книжка «Золотая Орда» Грекова и Якубовского, изданная в Париже в 1939 году, и такой же довоенный «Чингисхан» Гренара и, наконец, Груссе – «Империя монголов», Париж, 1941 год. Библиотекарь больше всего рекомендовал именно ее, с нее Марсель и начал, усевшись за небольшой столик у окна.
В читальном зале было пусто, скорее всего – ввиду раннего времени, да это и хорошо: никто не кашляет, не чихает, не шуршит завернутыми в фольгу бутербродами. Раскрыв взятую с собой тетрадь, молодой человек аккуратно делал выписки.
Это решение – заняться литературой Золотой Орды пришло к нему внезапно, и, честно сказать, непонятно откуда. Просто захотелось вдруг, вот он и выбрал тему из предложенного кафедрой списка. А что? Пусть будет Золотая Орда! Ничуть не хуже каких-нибудь англосаксонских хроник.
Поработав с полчасика, Марсель потянулся и глянул в окно, на улицу Школ, залитую солнечным светом. Молодой человек улыбнулся – столь яркое утро обещало погожий и теплый день, хотелось бы верить, что именно таким этот денек и будет: не налетит откуда-нибудь из Нормандии, с моря, злой и холодный ветер, не притащит серые тучи с холодным и нудным дождем, не затянет, не унесет ласковое весеннее солнышко. Нет! Славно все будет – по всему видно. Видно, как ранние посетители уже занимают свободные столики на террасах многочисленных бистро, как шуршат газетами, выпивая первую чашку утреннего кофе с круассаном, а рядом, по тротуару, чему-то смеясь, идут девушки в темных очках и мини-юбках, вот промчался велосипедист, а вот пробежали стайкою дети в коротких штанишках. Тепло! А не пора ли уже и заканчивать?
Еще немного почитав, Марсель снова посмотрел в окно и неприятно скривился, увидев около бистро напротив – знакомый красный мопед. Неужели тот, чертов революционер, как его… Рене. Да, Рене, так. Прыщавый юнец с сальными волосами, явно неравнодушный к Полетт, и, кажется, хорошая сволочь – как он подставил девчонку с газетами! Полетт, кстати, тоже хороша – дались ей эти «новые левые», недаром Марсель в свое время предупреждал: увлечение философами франкфуртской школы – Хабермасом, Адорно и прочими – если куда-то и приведет, так только в полицейский участок! Так оно, собственно, и случилось бы, коли б не та недавняя ссора Полет с руководителем их «пятерки» – тем самым Рене, чей мопед молодой человек как раз сейчас с задумчивостью лицезрел из окна. Смотрел, смотрел… а потом вдруг неожиданно рассмеялся: в конце концов – мало ли красных мопедов-то?

– Яна я тебе не принесла, ни «Чингисхана», ни «Батыя», это ж художественное чтение, – поправив очки, улыбнулась библиотекарша. – Вот, почитай это, уж не взыщи, единственное, что есть. У нас, кстати, выбор книг куда больше, чем в центральной, даже дореволюционные работы есть, по наследству от бывшего владельца перешли, князя Курбатова. Он, князь-то, после Гражданской эмигрировал в Париж, а книжки у него реквизировали – бога-а-атая библиотека была, чего уж.
– Большое спасибо, – от души поблагодарил Вадим. – Говорите, на десять дней книжки у вас выдаются? Успею.
Работница культуры взглянула вдруг на него с неожиданно вспыхнувшей строгостью:
– Нет, мальчик. Эти книги мы на дом не выдаем – особый фонд. Так что читай здесь.
– Ага… – юноша задумчиво взъерошил затылок. – А… а потом можно еще раз прийти?
– Сколько угодно! Вон, за тот стол присаживайся. Не темно?
– Нет.
– А то смотри, я лампу включу.
Аненненский, Бартольд – аж 1898 года издания, не зря библиотекарша хвасталась! А еще «Путешествие в восточные страны Плано Карпини и Рубрука» – эта выглядела куда как новее других, с картинками – с нее-то Вадим и начал.

Почти на самом выезде из Парижа, у Сервских ворот, образовалась пробка – строители в оранжевых касках не торопясь чинили дорогу. Сидевшая за рулем своего «Жука» Полетт чертыхнулась:
– Ну, вот, теперь часа три тут проторчим! Надо было через Отей ехать.
– Ты еще скажи – через Курбевуа! – Марсель рассмеялся и погладил подружку по голове. – А в Отее сейчас тоже машин полно.
– Хоть велосипед покупай, – закурив «Голуаз», хмыкнула девушка. – Или мопед – вон!
Она кивнула направо, где, прямо по тротуару с треском пронеслась целая толпа молодежи на разноцветных мопедах и мотороллерах.
– Красный мопед, – всмотревшись, подумал вслух молодой человек. – Опять!
– Что-что ты там бормочешь, милый?
– Мопед, говорю, красный проехал. Может, этот твой, Рене.
– Никакой он не мой! – Полетт обидчиво дернула головой. – Никогда мне про него больше не напоминай, и вообще… перестань меня по волосам гладить – прическу испортишь.
– Так у тебя вроде никакой прически и нет.
– У меня нет?!! Я, между прочим, целое утро потратила на парикмахерскую и заплатила недешево, а ты…
– Ну, ладно, ладно тебе…
Марсель вовсе не собирался обижать девушку, просто так уж вышло, и сейчас нужно было как-то загладить свою вину и желательно побыстрее…
– Когда ты сердишься, у тебя такие глаза! Сияющие, словно жемчуг!
– Ага! А когда не сержусь, значит – тусклые, как у рыбы? Ты это хотел сказать?!
– Да что ты, я вовсе ничего такого не думал.
– Тусклой рыбиной меня обозвал! Нет, ну надо же!
– Так! – молодой человек решительно обнял подружку за плечи. – А ну-ка, помолчи… Теперь закрой глаза.
– С чего это я…
– Ну, закрой. Ну, пожалуйста.
– Хм… – Полетт улыбнулась краешком губ. – Ты все равно не видишь.
Марсель быстро снял с девчонки темные противосолнечные очки в пол-лица и нежно поцеловал Полетт в шею…
– Нет-нет, глаза не открывай – ты ж обещала!
Поцеловал шею и уже успевшее загореть плечико, а потом спустил тоненькую бретельку модного синего сарафана, обнажив грудь. Поласкал губами, поцеловал, нежно провел пальцем по родинке, левой же рукой погладил бедро, поднимаясь все выше и выше, вот уже…
Девушка томно вскрикнула, длинные, тщательно подкрученные ресницы ее трепетно дернулись…
– Ах, любимый…
А Марсель уже шептал, обнажив подружку по пояс:
– У тебя какое сиденье лучше откидывается?
– Вот это… твое…
– Тогда иди сюда, милая…
Не обращая внимания ни на кого, они занялись любовью прямо в машине, с такой страстью, какую только мог выдержать старенький «Фольксваген-Жук»! Скрипела – казалось, на всю дорогу – подвеска, и сладостные стоны любви вызвали у сидевших в соседних автомобилях людей явный интерес, одобрение и легкую светлую зависть. Высунувшись из окна, кто-то одобрительно кричал, а какая-то пожилая женщина за рулем древнего «Ситроена Две-Лошади» ругалась и грозила полицией. Вот кто-то, не выдержав, посигналил… А вот уже сигналили все!
– Черт! – обернулся Марсель. – Похоже, впереди уже едут.
– Так пусти меня руль, чудо! Спинку-то подними… Ага! Да чтоб вы сдохли! – бросила девчонка в адрес нетерпеливых водителей. – Не могут чуть-чуть подождать. Все уже, все… поехали.
Светло-зеленый «Фольксваген», наконец, тронулся, покатил, быстро набирая скорость.
– До Вернона километров восемьдесят, – прикидывала вслух Полетт. – И там еще крюк до Живерни. Слушай, где мои очки?
– На.
– А ты что так на меня смотришь? А?
– Ты хотя б оделась, Полет! А то водитель вон того грузовика сейчас устроит аварию. Либо свернет себе шею.
– Ой, – девушка дернулась. – Так помоги же!
Послушно застегнув сарафан, молодой человек чмокнул подружку в щеку.
– Ну ты даешь, – Полетт уже больше не дулась, правда в голову ее неожиданно втемяшилась одна довольно дикая идея, которую девчонка тут же и высказала, будучи уверенной в полной поддержке и одобрении:
– Слушай, а давай с тобой – прямо в саду!
– В саду? – несколько ошеломленно переспросил Марсель. – Там же народу-у-у!
– И что? Да ты знаешь, какой у Клода Моне сад? Целый лес! И пруд еще, и всякие восточные деревья – неужто там не найдется для нас какого-нибудь укромного местечка?
– Но… мы же можем в машине, – молодой человек опасливо покосился на свою подругу. Красива, ах, ну, до чего ж красива… И сарафан этот ей очень идет, по крайней мере, почти ничего не скрывает – ни ножки, ни плечи, ни… И правильно! Пусть все завидуют молодости и красоте!
Ах, Полетт, Полетт… любимая. Только вот идеи… То «новые левые», то… необузданный секс в саду великого художника-импрессиониста. А что ей еще может прийти в голову? Все что угодно. Такой уж характер.

Выйдя из клуба, Вадик решительно зашагал через сквер – так было куда быстрее, ведь утром к нему обещала заглянуть Полинка. Наверное, и заглянула уже… нет, еще для нее рановато, любит эта девушка поваляться, понежиться, поспать, тем более – в выходной-то день.
– Эй, пацан! Закурить не найдется?
Что-то холодное противно сжало юноше грудь. Вот именно так, с этой вот просьбы, обычно и начинаются неприятности, чреватые ограблением, разбитым носом, а то и чем-нибудь похуже – у этих четверых парней, один из которых – приблатненный, в кепочке – как раз и спрашивал гнусавым голосом закурить – наверняка имелись ножи или кастеты.
Бежать? Стыдно. Впрочем, чего уж стыдиться-то, когда четверо на одного? И правда… во-он по той аллейке.
А гопники уже подошли, встали – руки в карманах широченных брюк, угрюмые рожи с дымящимися папиросочками в уголках слюнявых ртов. Ишь ты, покурить спрашивают. Умней ничего придумать не могли? Хотя, а зачем им умнее? Какая разница?
Трое так себе – сявки, примерно одного возраста с Вадимом, ну, пусть чуток постарше, а вот тот, гундосый, в кепочке – парень крепкий, и куда как постарше других, наверняка – главарь. Кепка серым блином, глаза пустые, наглые.
– Ну, так чо?
– А ничо!
Резко толкнув гундосого в грудь, Вадик со всех ног ринулся к аллейке – а вот теперь попробуйте-ка, догоните! Посмотрим еще, кто быстрее бегает. Ну, вот и…
Чья-то серая тень вдруг выскочила из кустов… оп-па – подножка!
Не ожидая ничего подобного, беглец кубарем покатился в траву, правда, быстро вскочил на ноги, разозленный, и увидел перед собой… школьного комсорга Мишку Фунтикова! Стрижечка полубокс, пухлые щечки, только вот очков почему-то не было и взгляд… такой наглый, чужой! Совершенно незнакомый, исходивший лютой, явственно ощущаемой ненавистью, взгляд! Как у волка или у тигра… И глаза, глаза – в них слово светились багровые семиконечные звездочки!
Как так может быть? Комсорг – и с этими заодно? Ведь Фунтиков все ж таки не круглый дурак, понимать должен – город-то маленький, и…
– Ах ты, гад!
Больше не думая, Вадим размахнулся и от души врезал комсоргу по физиономии, после чего пощупывая вдруг заболевшее плечо, вновь бросился бежать – гопники позади что-то кричали.
«Вот тебе, получай! – на бегу думал юноша. – Жалуйся, товарищ Миша Фунтиков, беги к Даздраперме. Заодно объяснишь, что у тебя за знакомые. При всех, на собрании объяснишь».
– Вадик!
Знакомый голос резанул уши. Молодой человек резко остановился:
– Полина! Ты как здесь? Зачем?
– Я сначала к тебе загля…
– Уезжай отсюда, Полинка! Скорей уезжай, – Вадим опасливо оглянулся.
Эх! Преследователи были уже почти рядом.
– Уезжай!
– Но ты, может, объяснишь…
Поздно!
Поздно уже было объяснять, подбежавшие гопники уже схватили девушку за руку, потащили в кусты…
– Я сейчас закричу! – отбивалась Полинка.
– Кричи, – глумливо захохотал гундосый. – Хочешь, я закричу? Ого-го-гоо-о-о!!! Никто не услышит, цыца!
– Сам ты цыца!
– Ох, какие мы… Эй! – главарь обернулся. – Бегуна этого ведите сюда… Или он сам придет? Ага! Шагает.
– Гады!
Извернувшись, Полинка укусила гундосого за руку, тот дернулся и как то по-звериному, по-лисьи, взвизгнул и тут же отвесил девчонке пощечину.
– Подожди, цыца, это только начало.
Вадик бросился в драку, но тут же, получив кастетом под дых, свалился в траву.
– Вот и все, – снова захохотал главарь. – Теперь смотри, как мы цыцу твою… Не-не, – тут же предостерег он своих корешков. – Ничего плохого с ней делать не будем… так просто – пощупаем, погладим… Серый, Кутя, держите этого! Если что – еще приласкайте. А мы тут, с девчонкой…
Один из гопников заломил Полинке руки, гундосый же, ухмыляясь, дернул застежку платья – полетели в траву пуговицы.
– Ох ты, у нее и лифчик еще… Я же говорил – цыца. А ну к…
Полинка дернулась, закричала… А главарь уже обнажил ее грудь, и теперь щупал… а потом, повернув голову, шепнул:
– А, может, мы их тут обоих того? Девка-то сладкая. А за парня плату возьмем.
– А девку – по очереди! – напарник облизал губы. – Только рот ей заткнем и вон к той березе привяжем.
– А ты молодец, Кузя, соображаешь, – покровительственно ухмыльнулся главарь. – Только это не береза, а тополь.
– Умный ты, Гундосый. Так что, потащили привязывать?
– Пошли.
Лежащий в траве Вадик все искал глазами Фунтикова – зачем, и сам не знал. Может быть, потому, что тот был все же знакомым, тем более – комсорг, а тут ведь творилось что-то совсем уж запредельное, страшное…
Главарь и еще один гад – Кузя – уже привязывали полуголую Полинку к березе, щупали, хохотали, а девушка вырывалась, кричала… пока ей не сунули в рот кляп из ее же платья.
Вадим дернулся из последних сил… и получил удар по ребрам. Да такой, что перехватило дыхание.
Ножи! У них ведь должны быть ножи…
Помогая своему аватару, Павел начал действовать спокойно и без сантиментов. Где гопники обычно держат ножи? За поясом… нет – в кармане! Сделать вид, что потерял сознание… нащупать – вот у того, кто сидит в траве рядом… Ну, ну! Ну же… Оп! Есть! Вот он, ножичек – как и предполагалась, в кармане.
Дело значительно облегчалось тем, что караулившие Вадика гопники уже совсем перестали обращать внимание на свою жертву, ведь наблюдать за тем, что творилось у тополя, было куда интереснее! Красивая, уже почти вся обнаженная, девчонка, волновала их все больше и больше.
– Слышь, Кутя, а нам достанется, а?
– Гундосый сегодня добрый.
– Ой, а я еще ни разу не… Чего они тянут-то?
– Гундосого не знаешь? Он любит так… медленно. Чтоб боялись.
Оп-па! Нож уже оказался в руках Ремезова – вовсе не холодное оружие, не какая-нибудь там зэковская, с наборной плексигласовой ручкою, финка, нет, обычный, перочинный, складной – но довольно массивный.
Теперь – крови! Нагнать страх!
Хоп!
Резко вскочив на ноги, Вадим (а, скорее, все-таки Павел) без всякой жалости полоснул по бедру незадачливого Кузю, а его напарнику тотчас же воткнул лезвие в плечо, да еще повернул, чтоб вышло больнее, кровавее.
И тут же, не давая опомниться основным врагам, подскочил к тополю, и, стараясь не обращать внимание на привязанную девушку, резко полоснул по руке подпрыгнувшего было Кузю… Тот завыл, зажимая перебитые вены – ножичек-то оказался острым! – полетел в крапиву тяжелый литой кастет, туда же, завывая и всхлипывая, повалился и гопник, главарь же успел выхватить финку. Идиот! Решил биться на ножичках с профессиональным воином тринадцатого века? С боярином? Ну-ну…
Криво улыбаясь, Вадик (все-таки уже – Павел!) поигрывал ножом, ожидая нападения… которое последовало сразу же, причем в лучших традициях гопоты – с воплями, соплями и сумасшедшим вращением глаз…
В-вухх! Сверкнул клинок финки…
Ремезов едва удержался от смеха – как-то и несерьезно вовсе! После мечей да сабель…
А вообще, хватит уже. Давно пора заканчивать. Убивать? Нет, все же не стоит, правда, гопники, говорят, народ неуравновешенный, мстительный… что ж.
Тогда – вот так!
Дождавшись, когда противник вновь перейдет в атаку, Павел спокойно пропустил его слева, и, стараясь не нанести слишком уж глубоких ран, пару раз полоснул по груди, и один – по лбу – так, чтоб страшно было, чтоб глаза залила кровь! А потом уж выбил и финку.
Гундосый, вопя и ощупывая ладонями залитое кровью лицо, тяжело сел в крапиву, его успокоенные сотоварищи, видя такое дело, даже не дернулись, а скорее всего – и не могли, поскольку находились в полнейшем шоке. Даже свисток на них не подействовал.
Свистели милиционер в синем кителе и галифе, за ним бежали еще трое дружинников-бригадмильцев, а уж позади Вадик неожиданно видел библиотекаршу – тетку в очках.
– Вон он, вон они, гады, – кричала та. – Как вас вызвала, так едва дождалась. Я все видела, все! Эти вот сволочи – этого… и ту девушку… а он… Он отбивался…
– Свидетелем, гражданка, пойдете?
– Пойду.

Рене Шальвар, выходец из бедного пригорода Иври, совершенно не мог бы точно сказать, что именно вдруг заставило его так возненавидеть этого студента, Марселя? Может, потому, что тот сильно нравился девушкам, а, увы, обделенный манерами и шармом Рене подобным людям завидовал с детства. Или дело не только в этом, а еще и в том, что Марсель был любовником Полетт, девушки, которая так нравилась Шальвару. Ах, Полетт… Такая исполнительная, красивая, да и вообще… Жаль, что тогда, с газетами, так получилось. А что было делать? Признать свою ошибку? Так это чревато. Люсьен шутить не любит, так никуда и не поднимешься, останешься навсегда в дешевой квартирке в Иври, или того хуже…
Рене заметил Марселя в Латинском квартале, на улице Школ, когда тот выходил из библиотеки. Проехался следом на мопеде, проводил… недолго, до станции метро у бульвара Сен-Жермен. А потом зачем-то поехал по площадь Данфер Рошро, там, Рене это знал от Полетт, она как-то обмолвилась, в одном из домов Марсель то ли снимал недорогую квартиру, то ли ее ему купили родители… как-то так, Рене тогда не вслушивался, какая разница – кто где живет?
Проехав до Пантеона, свернул на рю Суффло к Люсембургскому саду, на бульвар Сен-Мишель… вот и аллея Обсерватории, там уж совсем рядом – уже через минуту замаячил впереди установленный на площади каменный лев. Бельфорский лев Бартольди.
Знакомый светло-зеленый «Фольксваген» был припаркован прямо у дома. Значит, Полетт – там. Да вот они как раз и вышли, Марсель в джинсах и майке «Джетро Талл», и Полетт в синем ультракоротком сарафане и желтых, почти до колен, гольфах. Уселись в авто, поехали… ехали долго, да еще стояли в пробке – и без всякого стеснения занимались прямо в машине любовью, что, кусая губы, прекрасно видел Рене. Что-то заставило его поехать за ними. Что? Он-то думал – сам так решил, просто от нечего делать. И правда, чего делать-то? Потягивая пиво, пялиться в дешевый телик дома, в Иври? А так… хоть какое-то развлечение. Приятно чувствовать себя Джеймсом Бондом, наблюдать, самому оставаясь невидимым. Вот только этот автомобильный секс… Ах, Полетт, Полетт, какая же ты все же сука! А твой любовник… неплохо бы было пробить ему башку!
Ненависть вновь нахлынула на Рене, не оставляя места никаким другим чувствам… почти никаким, разве что – самую малость – ревности.
Слава святой Женевьеве, хоть мопед был и старым, да зато мотор – перебранным, Рене не зря заплатил парням в гараже папаши Фьякра, что неподалеку от его дома в Иври. Парни сделали свою работу на совесть, двигатель тянул, как танк или паровоз, и держал приличную скорость, которой вполне хватало, чтоб не отстать от «Фольксвагена» даже на загородном шоссе. Одно тревожило – топливо. Надо бы обязательно заправиться в Верноне, иначе дальше может не хватить. Не хватить до чего? Куда они едут-то? Решили предаться любви где-нибудь на берегу Сены? Или собрались куда дальше – в Нижнюю Нормандию, к морю, в Онфлер или Довилль? Или – в Этрета?
Впереди показался указатель к Вернону, «Фольксваген» именно туда и свернул.
Живерни! Ну, конечно же – Живерни, куда же еще-то? Небось, захотелось прогуляться по парку…
Бензин. До Живерни, пожалуй что, хватит… Ладно. Как-нибудь…

Полюбовавшись садом, Марсель и Полетт прошли через дорогу в парк, со знаменитым прудом, кувшинками и мостиком, непостижимой игрою красок запечатленными на картинах Моне. В парке оказалось довольно людно, и даже очень, так что идею заняться любовью именно здесь пришлось оставить, к легкому разочарованию девушки и явному облегчению Марселя.
– Подем во-он туда, к рощице, – выйдя на дорогу, показала рукой Полетт. – Думаю, там не хуже.
– Лишь бы других отдыхающих не было, – молодой человек все же испытывал некоторые сомнения…
…кои улетучились буквально через пару минут, едва только влюбленные вышли из машины.
Дубовая рощица, заросли рябин, нежная зеленая травка, а внизу, у реки – клонящиеся к зеленой воде ивы. Тут, на заросшем ромашками лугу, и решили устроить пикник – расстелили скатерть, Марсель достал из прихваченной с собою корзинки вино и закуску.
– Бордо? – глядя, как юноша открывает бутылку, осведомилась Полетт.
– Твое любимое!
Они выпили и, скинув одежду, улеглись загорать, наблюдая, как идут по Сене груженные товарами баржи. Окруженная ивами и ракитниками река здесь казалась вовсе не широкой, извилистой и какой-то по-деревенски уютной. Слышно было, как рядом мычали коровы, наверное, паслись где-то за рощицей, на лугу.
И, конечно же, случилось все то, что и должно было случиться, о чем так мечтала Полетт. Пусть не в саду Клода Моне, пусть здесь, на лугу, но все же, все же… Ничуть не хуже, чем в авто!
– Ах! – изгибаясь, стонала девушка.
Игриво рыча, Марсель набросился на нее, словно голодный зверь. Вокруг одуряюще пахло клевером, и солнечно-белые ромашки покачивались под дуновением легкого ветерка, одобрительно поглядывая на сплетенные молодые тела.
Полетт закусила губу, сияющие, жемчужно-серые очи ее закатились…
– Ах…
Чья-то тень нависла вдруг сзади, словно бы кто-то подобрался, подполз незаметно в траве. Кто?
– Марсель!!! – в ужасе распахнув глаза, крикнула девушка. – Берегись!
Молодой человек тотчас же отпрянул в сторону… И серый булыжник ударил Полетт прямо в лоб, расколов череп. Потекла кровь, несчастная девушка судорожно дернулась и застыла навеки.
– Не-ет! – громко закричал Марсель. – Не-е-е-ет!!!

– Нет! – проснувшись в холодном поту, закричал Павел.
Полинка тотчас же повернулась:
– Ты что? Что ты кричишь, милый? Привиделось что?
– Да так… – боярин обнял жену, погладил. – Спи, любимая. И я с тобою, дай бог, усну.
Уснуть! Уснуть! Тогда может быть… может быть, удастся изменить хоть что-то, ведь в человеческой жизни, как и в истории, вовсе не все предопределено. Все может случиться так, а, может, и совершенно иначе, все зависит от людей, от их поведения, от их воли, от…
Ремезову удалось забыться лишь под утро. И – снова все тот же сон…
Они лежали в траве, загорали, и Полетт, уже начиная дразнить юношу, погладила его по спине:
– Ах, какой у тебя мощный торс, милый!
– Тсс! – Марсель вдруг приподнялся. – Мне кажется, за нами кто-то следит.
– Следит? Фи! – капризно скривила губы девчонка. – Да кому мы тут нужны-то?
– И все-таки. Я же чувствую!
– Наверное, местные мальчишки. Дети любят подглядывать.
– Я пойду, посмотрю!
– Нет, милый! – Полетт ласково обняла парня за плечи. – Ложись, расслабься. Вспомни, зачем мы с тобой здесь… Ну…
– Правильно, – быстро согласился Марсель (точнее, все подсказывал Павел!) ляжем… и притворимся, будто мы… и поймаем врага на живца! Прямо как хищную рыбу!
– Что-то у тебя с головой, милый. Не иначе на солнышке перегрелся.
Словно доктор, Полетт деловито приложила ладонь ко лбу парня и, дурашливо скривив губы, сказала:
– Ого, дело плохо! Прописываю вам, больной, курс терапии любви. Тотчас же, ни секунду не медля.
– Только давай так – ты просто лежи… и закрой глаза, ладно?
– Как скажете, господин больной. Все для вашего скорейшего выздоровления.
Улыбнувшись, девушка раскинула в стороны руки…
И вот сейчас-то Павлу пришлось нелегко! Лежать рядом с обнаженной красавицей, которую давно любил, и при этом чего-то выжидать, притворяться… Жаль, нет оружия. Хотя вот – штопор.
Потянувшись к корзинке, молодой человек заодно прихватил и бутылку с остатками вина – осторожно облил подружке грудь и животик.
– Ого, – снова улыбнулась та. – Очень все началось интересно! Продолжай, продолжай, я не подглядываю.
Марсель (Павел) осторожно облизал языком упругую девичью грудь, облитую терпким вином и… и наконец-то заметил тень!
А, заметив, сразу же, резко вскочил, всадив штопор в живот… подобравшемуся к влюбленным прыщавому юнцу с длинными сальными волосами. Рене! Ох, и глаза у него были! Сумасшедшие, пылающие злобной ненавистью, глаза дикого зверя! Непонятно какого цвета, с прыгающими кроваво-красными звездочками… которые, впрочем, тут же погасли.
Серый булыжник выпал из рук злодея, Полетт тоже вскочила… Зажимая кровоточащий живот, Рене, петляя, как заяц, бросился прочь с быстротой ветра.
– Надеюсь, я его несильно поранил, – опустив окровавленный штопор, тихо промолвил Марсель.
Полетт опустилась на колени:
– Господи, этот булыжник… Это он им хотел нас… О, святая Женевьева – за что?!
– Успокойся, милая, – молодой человек, обняв, крепко прижал к себе девушку. – Ведь с нами ничего не случилось. Сейчас мы просто поедем в Вернон – и заявим в полицию.
– Может, не нужно в полицию? – засомневалась было Полетт, но сама тотчас же и ответила: – Нет, все ж таки нужно, ты прав. Господи, как же я хочу домой! Чтоб мы были с тобой они, чтоб никто…
– Милая, – Марсель трепетно поцеловал девушку в губы. – Я хочу, чтоб ты знала. Я тебя очень, очень люблю! Очень!
– Я знаю.

Глава 7
Дорога без конца

Лето 1244 г. Западный улус – Улус Джучи 

Павел оглянулся и помахал верным своим людям: Микифору и его малой дружине, что проводили своего боярина на север, почти до самых переяславских земель. Именно оттуда Ремезов должен был явиться на постоялый двор, якобы из Смоленска, так уж придумал в последний момент хитроумный Ирчембе-оглан, придумал для пущей безопасности всего предпринятого дела. Всем известно – и стены имеют уши, тем более если эти стены – всего лишь кошма походной юрты. Кто-то мог прослышать о посланце, случайно или намеренно… лучше уж перестраховаться.
Вот и поскакал тиверский наместник сначала, с малой своей дружиной, на север, а уж потом повернул на юг, к шляху, и дальше ехал на плохом коньке, уже не спеша, имея при себя письмо от брянского работорговца Овдея Хромого. Устраивал дядька племянника… и одновременно – наказывал, посылал в исправление. Что-то еще скажет на такое письмецо почтеннейший иранский купец Халед ибн Фаризи? Может, и вовсе подобного гопника не станет в приказчики принимать, а просто пошлет подальше, несмотря на всю свою дружбу с Овдеем?
Вполне может так и поступить: Павел-то нынче весьма подозрительный тип! Конек – так себе, непонятной рыжевато-белесой масти, у д’Артаньяна и то был получше, а этот, похоже, что и вообще краденый. Одет Ремезов тоже весьма даже вызывающе для скромного помощника негоцианта – из-под рваного кафтана яркой небесно-голубой расцветки недвусмысленно выглядывала коротенькая, чуть тронутая ржою, кольчуга, а за цветным красно-желтым поясом торчал изрядной величины нож, больше похожий на небольшую саблю.
Холеную бородку свою Ремезов сбрил по совету тщательно подбиравшего ему имидж все того же многоопытного мингана-тысячника, зато отпустил вислые, как у половцев-кипчаков, усы, отчего стал напоминать цыгана либо промышляющего не понять какими делами пройдоху «палец в рот не клади». По мысли Ирчембе-оглана, иранец все равно будет относиться к новичку с подозрением, да все время мысленно спрашивать себя – почему? В чем нового приказчика подозревать-то? Не дай бог искать начнет, разбираться, копаться… А тут уже сразу по виду ясно, что тот еще тип – глаз да глаз – и ничего особенно серьезного ему поручать нельзя, себе дороже выйдет. Тут минган тоже страховался – как же так получается, что купеческий приказчик торгового дела толком не знает? А вот так и получается, парень-то – оторви да брось! Вот и не поручал ему прежний хозяин – дядюшка Овдей – ничего серьезного, вот и отправил с глаз подальше, зная, что у иранского торговца Халида ибн Фаризи рука тяжелая, а слуги – на расправу скорые.
– Только ты, Павел, там особенно-то не выступай, – напутствовал Ирчембе-оглан. – Так, поначалу покочевряжься для виду, а потом, как обломают рога, подчинись и все поручения купца исполняй достойно. Думаю, все как надо, сладится – ехать-то вам не так уж и далеко. До Сарая доберетесь быстро, а вот там… там я тебе ничего подсказать не смогу, там дальше уж сам думай, как на Субэдея выйти, да так, чтоб никто ничего…
Да уж, да уж… Переодели хулиганом и хотят, чтоб никто ничего… Ремезов посмотрел в небо, выгоревшее и бледно-синее с едва заметными полосками рваных полупрозрачных облаков – словно пьяной кистью мазнули. Чистый абстракционизм – что хотели сказать, поди, догадайся.
Далеко-далеко впереди небо сливалось со степью, туда, змеясь средь кустов и травы, и вела дорога, изъезженная тысячами телег. Гордо высматривая добычу, в небе парил орел, внизу же, в высокой траве, тоже кипела жизнь – кто-то шмыгал, фыркал, верещал, кто-то на кого-то охотился, кто-то кого-то ел.
А вот неожиданно где-то слева запела иволга, видать, хоронилась пичуга в кустах, чем-то напоминавших зеленый «Фольксваген», какой был у Полетт в Париже начал семидесятых. Полетт и Марсель… Как так случилось, что этот «левый» черт Рене не убил ее камнем? Значит, что же, выходит, он, Павел Ремезов, никакой не наблюдатель, а больше того – экспериментатор! Выходит, и там можно проводить эксперимент, изменяя своей волей общий вектор развития различных, непосредственно касающихся реципиентов, событий. И в случае с Марселем и Полетт, и так же – с Вадимом и Полиной. Вовремя тогда Павел вмешался, чего уж. Интересно, что при этом чувствовали эти двое – Вадик и Марсель? Отдавали ли себе отчет о происходящем или уже и не вспомнят толком ничего? И эти сны… Павел потом еще раз пробовал попасть хоть в кого-нибудь – а что-то не получалось! Может, это как-то с расположением светил связано, с фазами луны? Надо будет гораздо тщательнее за всем понаблюдать, зафиксировать, не пускать больше на самотек подобного рода явления. Да-а, интересно… И еще больше интересно другое – почему Рене хотел Марселя убить?! И, главное, так нелепо – камнем. Такое впечатление, что просто-напросто схватил что попалось под руку. Да так оно и было! А как он оказался в Живерни? Случайно? Или ехал сзади, следил? Недаром ведь красный мопед показался Марселю подозрительным еще там, в Латинском квартале. Но где Латинский квартал, а где Живерни? Пятый квартал Парижа и Верхняя Нормандия. Далековато… для простого совпадения далековато! Да и вообще, в действиях Рене, в этой его ничем не оправданной ненависти непонятно многое, если не сказать – всё. Почему так? Ну да, наверное, парень неравнодушен к Полетт, и что, из-за этого по голове – камнем? Так вот просто… Или Рене – душевнобольной, состоит на учете у психиатра? Может и так, сейчас точно не скажешь. А вот тот гундосый гопник – этот-то чего? Впрочем, с ним и его гоп-компанией как раз все более-менее ясно, не ясно с другим – с товарищем Фунтиковым. Зачем он подставил Вадиму подножку, и куда потом делся… Убежал? Ну, а куда ж еще-то? И что, он помогал откровенной шпане? Зачем? Тоже загадка.
Ремезов сдвинул на затылок войлочную кипчакскую шапку. Действительно, тут подумать надо, как-то систематизировать полученный в ходе эксперимента материал, разложить, так сказать, по полочкам, постараться обнаружить хоть какие-то закономерности, поискать что-то общее. Общее – вот именно, вот с этого и начать! Что общего было в поведении несостоявшегося убийцы Рене и главаря дворовой шайки? Немотивированная ненависть? Пожалуй, так… А еще – у Рене – взгляд. Странные такие глаза, будто в них вспыхнула и отразилась звезда ярко-красного… нет, скорее, багрового цвета. У гундосого стояло в глазах что-то подобное? Кажется, нет. У гундосого – нет. Но ведь и там, в сквере у дома культуры, Павел что-то подобное видел, точно видел. У кого же? У кого-то из шпаны? Да нет вроде… Стоп! У Фунтикова! У комсорга Фунтикова! А при чем тут комсорг? Он ведь никаких активных действий не предпринимал, так, подножку только подставил… так теперь вот Павел засомневался – специально ли? Может, так, случайно все вышло? А черт его знает. Маловато информации, не разобраться сейчас.

На самой окраине славного города Шехр-аль-Джедида, на террасе неприметной харчевни, под тремя раскидистыми каштанами сидели, в числе других посетителей, двое – в уголке, отдельно от других, беседовали неспешно, потягивая ароматный шербет. Один – Суань Го, вторым был коренастый малый с плоским лицом и уныло повисшим носом, вскоре подсел к ним и третий – удалой кривоногий татарин, воин из сотни Еремчи.
Все трое явно друг друга знали и, похоже, давно, а кидань Суань Го выступал среди них за старшего: остальные двое внимательно его слушали да время от времени кивали.
– Поручи своим людям потихоньку сеять здесь смуту, уважаемый Харимбек, – так и не притронувшись толком к шербету, Суань Го пристально посмотрел на плосколицего, после чего, сделав маленький глоток, перевел взгляд на татарина. – Ты займешься тем же самым, Варис, и будь осторожнее, говорят, новый тиверский бек Павел отличается завидным умом и коварством, так же, как и все его люди, назначенные на различные должности. Я хочу, Варис, чтоб эти должности заняли твои люди! Начни с малого – старосты кварталов, писцы, учетчики в гавани, смотрители рынка. Не спите, уважаемые мои! Сейте раздоры, собирайте сведения обо всех, кто приехал вместе с вашим правителем, кто в будущем может быть полезен нам. И помните – у каждого человека есть свой крючок: кто-то любит деньги, кто-то вино и женщин или даже мальчиков – предложите им и то, и другое, и третье. Действуйте хитрее, до поры до времени никто из тех, на кого направлено ваше внимание, не должен знать, что за всеми их приобретениями стоите именно вы… а за вами – я, ха!
Кидань неожиданно засмеялся, мелко и дребезжаще, словно беззубый старик, хотя стариком вовсе не был, а зубам его позавидовал бы и морж!
– Сейчас получите деньги, – отсмеявшись, Суань Го понизил голос. – Серебро и даже золото. Четверть – вам. Остальное – на дело. Зря не тратьте, но и мертвым грузом пусть не лежит. И помните – за каждую деньгу отчитаетесь передо мной лично! Все, больше я вас не задерживаю.
Поднявшись с кошмы, татарин Варис поклонился и поспешно покинул террасу, а вот плосколицый Харимбек задержался, поправляя красивый, синий, с серебряными вышитыми цветами, халат:
– Хочу доложить кой о чем, уважаемый Суань Го. Не знаю, правда, стоит ли отвлекать ваше внимание подобной мелочью, но… все-таки доложу. Вчера мне невзначай удалось подслушать один разговор в походном гэре мингана Ирчембе. Он отправляет кого-то в орду Бату-хана. Кто-то поедет от имени господина тысячника к Субэдею, вот только не знаю, зачем.
– Та-а-ак, – выслушав, заинтересованно протянул кидань. – Благодарю тебя, славный Харимбек, это и в самом деле интересная новость. О-очень интересная, вне всяких сомнений. Не спрашиваю, удалось ли тебе узнать имя посланца, думаю, вряд ли – если б ты знал, ты б сказал… Значит, кто-то из Западного улуса… из улуса… Один или несколько?
– Ирчембе сказал – посланец, – собеседник повел плечом.
– Тогда один. – Суань Го задумался, почесывая небольшую остроконечную бородку. – А, может, и несколько – Ирчембе-оглан хитер. Ладно, уважаемый Харимбек, еще раз благодарю за весть и… не смею больше задерживать.

На следующее утро гости из далекого Каракорума – Ли Чань, Игдорж Даурэн с племянником и Суань Го – в сопровождении воинов охраны и торговцев тронулись в путь в Улус Джучи. К этому же каравану примкнул со своим обозом и почтенный иранский работорговец Халед ибн Харизи. Навьюченные тюками верблюды везли в славный город Сарай золотую посуду и дорогие ткани, синие поливные изразцы и стекло, восточные пряности, вино и сушеные фрукты. Однако вовсе не это являлось главным, не посуда и ткань, и даже не пряности – люди. Невольники, славянские рабы, почти за бесценок приобретенные иранцем на рынке Шахр-аль-Джедида! Юные девушки, женщины, подростки – хитрый купец рассчитывал продать их в Сарае, взамен же приобрести сильных мужчин, годных и в слуги, и в воины. На рабов мужчин в Персии был большой спрос, и стоили они дорого, куда дороже, ежели на невольничьих рынках Улуса Джучи.
Невозмутимо шествовали верблюды, ревели тащившие телеги быки, погонщики ослов, перекрикиваясь, весело помахивали палками, дюжие надсмотрщики, сопровождавшие живой товар, угрожающе щелкали бичами. Не раз и не два уже опускались их плети на голые плечи несчастных – мальчикам-подросткам доставалось сполна, женщин и дев же старались не трогать, не портить товарный вид.
Сам купец Халед ибн Фаризи – дородный круглоголовый толстяк в чалме и длинном светло-зеленом халате с желтым шелковым поясом – поглаживая крашенную хной бороду, ехал в середине обоза на белом коне, красавце, куда более приставшему бы какому-нибудь храброму нукеру, нежели простому торговцу людьми, пусть даже и такому богатому, как этот иранец.
Шел уже третий день пути, когда с одним из людей купца Халеда ибн Фаризи, недавно нанятым в Шехр-аль-Джедиде погонщиком, молодым парнем по имени Исфан, произошло несчастье – бедняга, пытаясь поймать упрямую ослицу, упал, да так неловко, что напоролся животом на острый, незаметно торчавший в высокой траве кол. Несчастный кричал от нестерпимой боли так, что казалось, его слышали даже в Каракоруме. Покричал и очень скоро скончался в страшных судорогах, увы, ничем ему помочь не смогли, да и не особо-то, честно говоря, пытались – и так было ясно все.
Похоронили Исфана тут же, в степи, у дороги, и почтенный работорговец Халед лишь скорбно покачал головой да молитвенно сложил на груди руки – ничего не поделаешь, у каждого своя судьба. Особенно-то никто и не огорчился, парня мало кто знал – недавно наняли.
– Судьба, – тихо повторил купец и, пригладив рыжую от хны бороду, торопливо махнул рукой. – Поехали, что стоим-то?
Надсмотрщики за живым товаром бросились подгонять невольников – плетьми, пинками, затрещинами:
– Давай, давай! Живей! Поторапливайтесь!
Торопились. Боялись отстать. А вдруг нападет кто? Ведь кого только в степи нет!
Мелькали плети надсмотрщиков, ревели ослы, вдруг поднявшийся ветер гнал по разнотравью степи серебристо-изумрудные волны, и горький запах полыни казался вечным, как небо.
Впереди вдруг послышался стук копыт, кто-то скакал, и почтеннейший работорговец прищурился, стараясь рассмотреть всадников. Да, именно всадников, ведь их было двое, один – вооруженный луком и стрелами монгол, воин охраны, второй же… Второй оказался молодым парнем явно славянского вида, темно-русым, с вислыми усами и синими насмешливыми глазами. Насмешливыми и наглыми.
– Его зовут Аким, – подъехав ближе, монгол прокричал по-тюркски. – Говорит, ты, Халед, встретишь его как родного.
– Как родного? – купец недоуменно моргнул, внимательно всматриваясь в незнакомца.
Голубой, распахнутый на груди кафтан, пусть и рваный, но явно не из дешевой ткани, вовсе не скрывал сверкавшую на солнце кольчугу, малость, правда, ржавую, но вполне годную для того, чтобы спасти своего хозяина от удара шального меча или сабли. Мягкие юфтевые сапоги, красно-желтый пояс с большим торчащим ножом – таким и вместо меча запросто орудовать можно!
– Это – купец Халед, про которого ты спрашивал, – махнув парню рукой, монгол повернул коня и скрылся в туманной степной дымке.
– Здрав будь, почтеннейший, – спешившись, незнакомец вежливо поклонился…
Вежливо-то вежливо, да вот в глазах так и стояла насмешка! Опытный работорговец хорошо разбирался в людях, вот и этого парня определил сразу – наглец и пройдоха. Но! Это мог быть полезный наглец.
– Здрав будь и ты, – не спуская с наглеца подозрительного взгляда, так же, по-русски, отозвался торговец. – Что пожаловал?
– Так ведь к тебе, почтенный гость Халед! – молодой человек ухмыльнулся и вытащил из-за пояса… нет, не нож, а свиток. Небольшой, пергаментный.
– Прочти, уважаемый, там все сказано.
– Прочту.
Развернув свиток, Халед ибн Фаризи быстро прочел написанное, вздохнул и задумчиво посмотрел на парня:
– И куда ж мне тебя приставить, Аким? Твой дядюшка и мой старый компаньон Овдей Хромой пишет, что ты был его помощников в Смоленске. А чем именно ты там занимался?
– Да всем! – не моргнув глазом отозвался парень. – Дядюшка Овдей меня очень уважал и поручал все самое-самое важное, знал – уж я-то его не подведу!
– Да? – торговец даже не счел нужным скрывать насмешку. – Что-то здесь все наоборот написано. Гм, гм… Ты читать-то умеешь?
– По-русски – а как же! А вот по-вашему, по-персиянски, не понимаю.
Купец хмыкнул:
– Не понимает он. Дядюшка-то твой не зря письмецо по-персидски написал! Просит найти тебе какое-нибудь дело и хоть чему-нибудь научить.
– Это я знаю. Не пойму только, что значит – хоть чему-нибудь?
– Дай срок, поймешь, – уважаемый негоциант говорил по-русски очень даже неплохо, с едва заметным акцентом. – Ладно! Так и быть. Из уважения к моему старинному компаньону сыщу для тебя дело. Мне как раз не хватает погонщика. Старайся! А там посмотрим, может, и повыше должность твоя станет.

Караван оказался очень большим, куда более, нежели представлял себе Ремезов, и, похоже, состоял не только из одних сбившихся вместе торговцев и нанятых ими воинов, но и из кое-кого еще. Как-то поутру, собирая отбившихся от стада ослов, молодой человек обнаружил целый отряд монголов. С цветными – синими и белыми – бунчуками, в сверкающих на солнце кожаных латах, это явно не были простые воины, о нет! Наверняка охраняли какого-нибудь важного вельможу… или даже вельмож. Павел нарочно затянул поиски, внимательно присматриваясь к разбитым несколько в стороне от остальных караванщиков походным шатрам – и увидел знакомые лица! Двух важных китайцев (или уйгуров) и монгола. Последнего звали Игдорж Даурэн, это Ремезов помнил, а вот имена остальных уже подзабыл, да, честно говоря, не особо-то в свое время интересовался.
Что ж, все правильно – эти трое наверняка направлялись в Улус Джучи, в Орду Бату-хана, как говорил о том Ирчембе-оглан. Ничего в этом не было ни необычного, ни угрожающего, и все же Ремезов проявил осторожность, счел за лучшее побыстрее вернуться к своим, опасаясь, как бы кто-нибудь из троицы его не узнал, ведь средневековые люди, а особенно степняки, отличались феноменальной по меркам современности наблюдательностью и великолепной памятью, ведь от этого часто зависела жизнь. Так что вполне могли бы узнать, вспомнить… даже при всем при том, что все европейцы казались монголоидам похожими, как родные братья, все на одно лицо. Точно так же, впрочем, как и монголоиды европейцам.
Итак, они ехали вместе, и это следовало учитывать, вряд ли посланцам Гуюка и хитрой Туракины-хатун понравилось бы известие о верном человеке Ирчембе-оглана, пробирающемся в улус Джучи под видом погонщика Акима.

Когда Павел вернулся к своим, в лагере уже давно собрались, и купец Халед ибн Фаризи метнул на погонщика недовольный взгляд – мол, где шатаешься? Правда, ничего не сказал, даже не выругался – спасибо и на этом.
Заняв свое место в седле свободного от поклажи ишака, молодой человек погнал остальных осликов вслед за верблюдами с тюками, а уж следом за ним двигались и рабы, точнее сказать, в большинстве своем – рабыни: молодые женщины и девушки, мальчиков было довольно мало.
Убедившись, что все порученные ему животные спокойно следуют в заданном направлении, Ремезов чуть поотстал, намереваясь пообщаться с надсмотрщиками – тремя дюжими парнями самого разбойного вида, из которых один шел позади, время от времени щелкая плеткой, двое других же, похоже, что расслаблялись – шагали себе чуть впереди и о чем-то болтали. Светскую беседу вели, типа о футболе там или о рыбалке… хотя нет, скорее – о бабах. Павел прислушался: говорили по-тюркски, ну да, они же были кипчаки… неужели са-авсэм нэ гаварат па русски?
– Ай-йай, ай йай-йай, – фальшиво запел погонщик какую-то пришедшую на ум степную песенку, кою неоднократно слыхал от пьяного сотника Еремчи, что, несомненно, говорило о популярности сего незатейливого мотива… незатейливого, если сравнивать с дурацкой российской попсой.
– Ай йай… йай-йай-йай…
– Э, погонщик! – на Павла, наконец, обратили внимание. – Откуда ты нашу песню знаешь?
Спросили по-русски, впрочем, того и следовало ожидать, ведь половцы-кипчаки и русские столетиями воевали-дружили-женились. Как говорится – братья навек! Пусть не родные – двоюродные.
– А у меня был в Смоленске один знакомый кипчак, звали Арапча. Хороший парень, веселый, особенно когда выпьет.
Надсмотрщики захохотали:
– Когда выпьем, все мы веселые. А песня хорошая, только грустная. Знаешь, о чем поется?
– Конечно, знаю – любовь-морковь, сопли-слезы. Он ее любил, а она его – нет, или наоборот. Вот примерно так, кажется.
– Ну да, – детинушки переглянулись. – Наверное.
Скучновато, конечно, идти вот так, изо дня в день, помахивая плеткой – никаких развлечений, ну, разве что постегать немного какого-нибудь мальчишку-раба, рабынь-то хозяин не позволял трогать – портить товарный вид. Хотя… и на двух юных отроков тоже указал, чтоб не били – мало ли, понравятся какому-нибудь знатному извращенцу?
– Меня, парни, Акимом кличут.
– А я – Уброк, – один из надсмотрщиков приветственно отсалютовал плеткой.
Второй ухмыльнулся:
– Кармаль – так матушка прозвала.
Вот и познакомились. Павел улыбнулся – славные парни. Оба молодые, сильные, с широченными, как у борцов или штангистов, плечищами, оба, словно близнецы, похожи. Похожи-то похожи, да не совсем: Уброк – чернявый, с вечной щетиною, увалень, а вот Кармаль – голубоглазый блондин, правда, до черноты загорелый… да все караванщики загорелые, вон и сам-то Ремезов давно уже забронзовел, словно не ишаков по кустам ловил, а в какой-нибудь пошлой Турции на песочке «все включено» задницу парил. Кстати, блондинистый Кармаль лицо имел широкое, скуластое, как и положено степняку, а вот его чернявый напарник больше напоминал испанца или итальянца. Наверное, черкес.
Сразу после знакомства, для пущего укрепления взаимных симпатий, молодой человек рассказал «борцам» (как он уже именовал про себя надсмотрщиков) несколько похабных анекдотов, вполне современных, но адаптированных к местным условиям, после чего принялся исподволь выспрашивать об улусе Джучи и всем таком прочем, не касаясь особо большой политики и взаимоотношений ханов – об этом Ремезов уже был довольно неплохо осведомлен благодаря «аватарам». Знал, что еще во время Западного похода сын великого хана, старого пьяницы Угэдея, Гуюк вусмерть рассорился со своим двоюродным братцем Бату, и с тех пор никто из них, похоже, не искал примирения, возможно, из-за интриг матери Гуюка коварной регентши Туракины, коей весьма хотелось бы видеть в качестве верховного хана своего сына. Бату же вовсе не считал Гуюка достойным представителем на царствование, и даже в Каракорум, на выборный курултай, ехать не собирался, да и не поехал, сказавшись больным. А на курултае (во многом благодаря Туракине) ханом выбрали (точнее, еще выберут) именно Гуюка. Кто бы сомневался, ха!
Еще был третий надсмотрщик, угрюмый и нелюдимый Хасым, недавно нанятый хозяином безродный бродяга лет тридцати пяти, жестокосердный и сильный, скорее всего – из бывших разбойников, точнее «борцы» не знали, да Павел и не расспрашивал – к чему? Что ему до какого-то там надсмотрщика? Кармаль, правда, сказал, что Хасым из Нового города. Из Шехр-аль-Джедида, значит. Земляк. Там, в Шехре, его и наняли. Хасым службу свою исполнял честно, и даже с излишним рвением – к примеру, совсем недавно так отходил плеткою одного из невольников, долговязого безобидного парня, что бедняга кричал от боли на весь караван! Правда, не помер и подвижности не потерял – многоопытный Хасым знал, как бить.
Летнее степное солнце иногда жарило так, что невозможно было идти, и тогда белобородый аксакал караван-баши объявлял привал, рассылая гонцов по всем обозам. Таким же образом предупреждали и о переправах – деле долгом и трудном, через Днепр переправлялись два дня, а впереди еще ждал Дон.
Солнце пекло, на хоть какой-нибудь ветерок не было и намека, и золотистые степные травы застыли недвижно, не шевелясь.
Утерев пот рукой, Ремезов с остервенением взглянул в знойное блекло-синее небо, похожее на вываренные добела джинсы. Достала уже эта жара, ох, как достала! Молодой человек прищурился и приложил ладонь ко лбу, закрывая глаза от солнца: кто это там скачет? Гонец от караван-баши? Ну, конечно, гонец! Слава богу!
Посланца – молодого парня на быстром монгольском коне – увидали все, и все смотрели с надеждой, даже сам купец Халед ибн Фаризи. Конечно, можно было бы сделать остановку на свой страх и риск, но… Это значило бы отстать от каравана, сделавшись легкой добычей «бродников», лиходеев степных дорог.
– Прива-а-ал! – громко закричал гонец.
Возблагодарив Господа… или Аллаха – уж кто кого – караванщики принялись растягивать на длинных шестах навесы от солнца, а почтеннейший работорговец Халед даже послал слугу – угостить гонца шербетом. Загнав рабов под навес, «борцы», Уброк и Кармаль, тоже подошли к гонцу – поздороваться да узнать последние сплетни.
– Как твое здоровье, славный Ишлак? О чем говорят? Чего нового?
– Что может быть нового в степи? – важно отозвался посланец. – Разве что новые травы? Впрочем, есть одна новость, не очень добрая.
– Говори, славный Ишлак, и такую! И недобрая новость – новость.
Допив шербет, парень покачал головой:
– Ночью, точнее, где-то под утро сломал шею Шавлан, приказчик купца Муртазы. Зачем-то погнал своего ишака да свалился в овраг – не заметил. Жаль, неплохой был человек, услужливый, покладистый, вежливый. Мир его праху.
– Мир.
«Борцы» скорбно кивнули, а Уброк, вдруг вскинув глаза, спросил:
– Не тот ли это Шавлан, земляк нашего старого погонщика, недавно погибшего точно так же нелепо?
Гонец скривил губы:
– Не знаю уж, кто кому земляк – я с вашими погонщиками не знаком. А только вот так несчастный Шавлан и погиб – осторожней быть надобно, особенно – спросонья.
Вернув подскочившему слуге чашу, Ишлак хлестнул коня и был таков. Особо-то не поговорили.
– Знал я Шавлана, – развязывая турсук с водой, негромко промолвил Уброк. – Даже пару раз видел – он к земляку своему приходил. Надо же – оба земляка, и погибли. Хорошие парни, правда, не пили почти совсем. Эх… Шавлан вот, в овраг упал, а погонщик на кол грудью наткнулся.
– Как это – на кол? – удивленно переспросил Ремезов. – Здесь, в степи что, повсюду колья? Я так, к примеру, ни одного не видал.
– Всяко бывает, – татарин пожал плечами и растянулся в траве. – Поспать, что ль, покуда в теньке.
– Ага, поспать, – хмыкнул Кармаль. – А невольников кто караулить будет? Один Хасым? Так он тоже, небось, захочет вздремнуть. Ла-адно, не дергайся. Сам пока посмотрю, а полночи ты будешь, идет?
– Добро, дружище, договорились.
Повернувшись на правый бок, надсмотрщик закрыл глаза и тотчас же захрапел.
Собрав своих ишаков, Павел присел в тени рядом, спать ему не очень хотелось – ночью выспался, зато как раз сейчас появилось время подумать, а ведь было – о чем! Об этих странно нелепых смертях. Действительно, нелепых и странных, вот как так – свалиться в овраг, чтобы сломать себе шею? Или, пуще того, наткнуться грудью на кол! Это ж сколько надобно выпить?! Так Уброк сказал, будто они и не пили, ни приказчик, ни погонщик, на место которого, как теперь понял Ремезов, его и взяли. Оба погибших – земляки, из славного города Шехр-аль-Джедида! Не есть ли именно в этом подвох, истинная причина столь странных смертей? Кто-то уничтожает людей по признаку их места жительства? В таком случае сильно рискует и Павел, ведь он тоже как бы оттуда – из Западного улуса, не так уж и далеко от Тиверы до Шехра! Че-о-орт! Так ведь, в таком случае мудрый Ирчембе-оглан оказался прав, когда столь надежно подстраховался, отправив Ремезова на север, а уж оттуда… Он ведь из Смоленска, а вовсе не из… Господи! А не его ли это ловят? Не его ли пытаются убить? Уничтожают всех, кто может быть… посланцем мингана Ирчембе! Просто кто-то (может быть, даже из той троицы гостей, даже, может быть – все!) уничтожает возможного посланника, неведомо кого. Бьет, галдюка, по площадям, авось повезет, авось на кого-то попадет, угодит в кого надо! Павел, наверное, и сам поступил бы подобным же образом, если уж на то пошло. Правда, для начала б попытался дознаться, разговорить подозреваемых, выпытать… а эти (этот) что же? Сразу валить! Почему ж не пытали? А потому что невозможно это в пути! Это время, задержка, а «бродники», как скопом называли весь степной криминальный сброд, разбойников, всю разноязыкую полукочевую сволочь, дремать не будут. Та-а-ак…
Ай, молодец Ирчембе-оглан, ай, хитер! У этого скромного молодого человека, несомненно, есть чему поучиться. Ведь как все рассчитал, подстелил соломки.
Значит, кто-то из троих… скорее всего, больше кому надо-то? Впрочем, вполне мог быть и кто-то другой, четвертый, но для его идентификации пока не имелось абсолютно никакой информации. А вот эти трое гостей… Игдорж Даурэн и двое китайцев… или кто там они – кидани, уйгуры?
Поднявшись на ноги, Павел осмотрел своих ишаков и, пройдя к дремавшим невольникам, уселся рядом с Кармалем.
– Что, не спится? – улыбнулся тот. – Хочешь, кумысом тебя угощу? Правда, не очень свежий.
От кумыса Ремезов, не раздумывая, отказался бы и от свежего, сие довольно-таки специфическое пойло было для него пригодно разве что в качестве сильного рвотного или слабительного. А потом что – сиди в траве? Ни поговорить, ни поесть толком, ни выпить. Впрочем, насчет последнего у купца Халида было строго. Сам работорговец не пил вина вообще, поскольку был ревностным мусульманином и пять раз в день творил намаз, а запасов хмельного для обслуживающего персонала не делал. Вот и обходились в пути лишь водичкой. Агнцы!
– Ну, как знаешь, – надсмотрщик тут же отпил из небольшого турсука и, вытерев белые губы рукавом, довольно рыгнул. – Хар-рашо! Хмельненько даже!
– Слышь, Кармаль, а ты не знаешь, кто еще с нами едет? Какие-то, говорят, важные китайцы, монголы…
– Да, есть такие, – парень охотно поддержал разговор, похоже, ему сейчас было все равно, с кем поболтать, лишь бы не сидеть в одиночестве, молча. – Ишлак рассказывал, да и я видал, когда на привале бродили с Уброком вдоль всего обоза – ну, интересно же с другими людьми поговорить, да посмотреть, да себя показать, правда?
– Конечно же, интересно, – согласно поддакнул Ремезов. – И что, со многими уже познакомились?
– Да нет, – половец улыбнулся.
Голубые глаза его напоминали островки цветущей ковыли посреди безбрежного моря степных трав.
– Нет, не успели просто. Хозяин, вишь, не всегда отпускает, так мы иногда тайком… А что? Скучно же!
Павел снова кивнул:
– Я понимаю, что скучно. Степь да степь кругом.
– Степь как раз нескучная! – тотчас же возразил кипчак. – Она – разная. Зимой – снежная, солнечная, и такая белая – что больно смотреть! Осенью – золотистая от ковыли, в начале лета – серебряная, а весной – красная от цветущих маков.
– Ну, ты поэт, – улыбнулся Ремезов. – Или – художник, Клод Моне или Писсарро. Картины маслом не пробовал рисовать?
– Кар-тины?
– А песни, случайно, не сочиняешь?
Неожиданно смутившись, собеседник потупил глаза:
– Ну… иногда сочиняю. Хочешь, спою? Только тихонько.
Вот только половецких песен Павлу для полного счастья и не хватало! Пришлось слушать, а куда уж денешься? Сам в собеседники напросился.
– Ай, небо-небо-небо желтое, синее, красное! – негромко затянул Кармаль.
Кстати, молодец – сообразуясь с лингвистическими познаниями своего слушателя, одну строчку половец пел по своему, вторую – по-русски.
– Ай, трава в степи золотая, серебряная, огненная!
Такой вот ранний Маяковский получался, Ремезов даже заслушался со всей искренностью. Похвалил:
– А неплохо у тебя выходит!
Кармаль ах покраснел от удовольствия, видать, его песенный фовизм нравился далеко не всем. Да перед всеми-то петь парень, наверное, и стеснялся, одно дело – когда один слушатель, которому, если недовольный будет, так можно и в морду по-простому двинуть, и совсем другое – когда таких слушателей много, да сидят они все на пиршественной кошме – а где еще петь песни? На коне еще, когда впереди, и позади, и справа, и слева одна бесконечная степь – разноцветная, разнотравная, такая же, как и сто лет назад, и двести, и тысячу.
– Так ты, друже Кармаль, хотел про знакомцев своих рассказать. Ну, про тех, важных.
– А-а-а, – озадаченно протянул половец. – Про этих. Да я и не знаю-то про них ничего – слишком уж для меня важные. И воины их – прищурив глаза на тебя смотрят, да через кривую губу разговаривают. Да и не разговаривают, а так, слова цедят.
– Важные, значит?
– Хо! А ты думал? Дать бы им дубьем по башке, вся б важность слетела, – Кармаль вдруг улыбнулся. – Вот ты, Аким, сразу видно – человек простой, достойный. Слышь, а нам хозяин про тебя тако-ое рассказывал, предупреждал.
– Ну-ка, ну-ка! – оживившись, переспросил молодой человек. – Что ж такого он про меня говорил?
Кипчак огляделся:
– Только ты это… Тсс! Молчок.
– Честное пионерское! – поклялся Ремезов. – Чтоб я сдох! Могила!
– Говорил, будто ты в приказчиках у купца одного ошивался, да что-то такое натворил, и купец тот тебя послал к нашему хозяину в исправленье. Не так?
– Ну да, – Павел охотно кивнул. – Было дело. Только не совсем так… понимаешь, Кармаль, женщина в этом деле замешана, одна купецкая дева.
Тут неожиданно затрубил рог, возвещая о конце привала.
– Тьфу ты, черт! – кипчак в сердцах помянул нечистого, видать, тоже был христианином. – На самом интересном месте. Вот что, Аким! Ты потом нам ночью, мне и Уброку, расскажешь, лады?
– Лады! Расскажу, заметано. Только вы раньше времени не усните.
– Да кто еще уснет?
Парни стукнули рука об руку и быстро разошлись. Ремезов побежал к ишакам, а Кармаль принялся поднимать пинками невольников:
– Эй, хватит спать! Вставайте!
Женщин и девушек, надо отдать должное, надсмотрщик не трогал – все попадало отрокам. Ну, а кому же?
А вот Хасым действовал по-другому – не плеткой, и не ногой – ладонью. Так отхлестал по щекам зазевавшуюся было девчонку, что бедняжка рыдала до вечера! А другую оттаскал за косы, едва не лишив скальпа. А нечего спотыкаться!
Даже сам хозяин, Халед ибн Фаризи со своего верблюда покивал одобрительно головой. Хороший надсмотрщик попался, и строг, и товар не портит, не то что эти увальни Уброк с Кармалем. Правда, от них убеги, попробуй! Словят враз. А что еще от надсмотрщиков нужно-то?

Вечером, перед сном, сам хозяин неожиданно обошел горевшие костры своих приказчиков и слуг. С кем-то перебросился парой слов, кого-то спрашивал подробно, на «борцов» же неожиданно взъярился: мол, почему за товаром не уследили? Один из мальчишек что-то начал хромать.
– Так, сможет, споткнулся, – опустив глаза, оправдывались парни. – Как же за ними за всеми уследить?
А Хасым ничего не говорил в свое оправданье, просто молча поклонился.
Однако досталось от купца и ему:
– А ты что молчишь? Что кланяешься? Я за этого хромца, ежели он не сможет идти, из вашего жалованья вычту!
– Он сможет идти, – тихо промолвил Хасым. – Вперед других побежит, еще и подпрыгивая. Ручаюсь!
– Ну, раз так… – Халед махнул рукою, и тут взгляд его остановился на Ремезове.
– А ты, парень, что скажешь?
– А что мне надобно говорить? – усмехнулся в ответ молодой человек.
– Дерзишь? – купец тряхнул бородою. – Ну-ну.
– А про рабов так скажу, – неожиданно заметил Павел. – Надо их заставлять себе для переходов лапти плести – кустов-то по пути много. А так, босиком-то, наступишь невесть на что, или, не дай бог, змея укусит. Одни убытки.
– Хм, разумно, – иранец оценил идею на раз. – Слышали, парни? Завтра же заставите всех лапти плести. А ты умный, Аким. Не врал твой дядюшка.
Работорговец немного помолчал и прищурился:
– Может, ты еще и в шахматы играешь?
– Когда-то в детстве играл, – улыбнулся Ремезов. – До разряда, правда, не дотянул, бросил, ушел в авиамодельный.
– Хэк! – Халед ибн Фаризи довольно потер руки. – Чуть погодя зайди в мой шатер. Посмотрим, что ты за игрок.
– Как скажешь, уважаемый.

Первую партию молодой человек проиграл, как и вторую, и третью, а вот четвертую неожиданно для себя выиграл – купец-то оказался достойным противником, хоть и Павел не был в этом деле профаном.
– Вах! Вах! – переставляя изящные нефритовые фигурки, восклицал торговец. – А мы так пойдем… А теперь – вот этак, конем. Ага! Что скажешь? Ах, ты так… шах! Угу, угу… А вот и мат теперь! Расставляй, Аким-джан, фигуры. Сколько у тебя от будущего жалованья-то осталось, а? Небось, совсем ничего?
– Отчего ж ничего? Еще есть немного. Отыграюсь завтра.
– Ай, Аким, ай! – Халед ибн Фаризи наставительно покачал пальцем. – Не те глупцы, что играют, а те, что хотят отыграться! А с лаптями ты неплохо придумал, хвалю. И, знаешь, зря наговаривал на тебя дядюшка твой Овдей! Ежели, так и дальше пойдет – быть тебе приказчиком. Подберу что-нибудь.
– Благодарствую, господин.
Купец вдруг расхохотался, хитро прищурив глаза:
– Заодно и жалованье у тебя побольше будет… Все равно – ха-ха! – мне его проиграешь. Не так?
– Не в жалованье, уважаемый господин Халед, дело – в учении, – во всей возможной серьезностью откликнулся молодой человек. – Может, у тебя такому научусь, что потом и дядюшку за пояс засуну!
– Может, и научишься, – одобрительно покивал купец. – Пока же… давай, напоследок сыграем. Ставлю на кон… девчонку, рабыню. Есть там такая, уже порченная, дорого за нее не возьмешь…
– Так вы ее, господин – мне?
– На ночь, шайтан тебя разрази! Только на одну ночь. И то, если выиграешь.

Девчонку звали Мария, Маша, и была она родом откуда-то из небольшого городка в той части Волыни, что два года назад легла под копыта конницы Субэдея. Небольшого роста, стройненькая, если не сказать – худышка, с милым приятным лицом и золотистой косою, Мария казалась словно бы не от мира сего, ни о чем не спрашивала, просто пару раз моргнула, окатив изумрудно-зеленым взглядом «погонщика Акима», к которому ее и привел все тот же надсмотрщик Хасым, повинуясь хозяйскому приказанью. Ухмыльнулся, грубо толкнув девчонку в траву:
– Ну, погонщик, принимай свой подарок!
Ремезов озадаченно подергал усы – и что теперь ему с этой Машей делать? А главное – где? Ночевал-то он до сих пор под открытым небом, кибитки своей не было.
– У нас там, за кустами, навесик есть, – подойдя, улыбнулся Кармаль. – Идем, покажу, друже. Рад за тебя. Впрочем, девка так себе – слишком уж тощая.
Он сказал – тощбя, сделав ударение на последний слог, тут все так говорили.
Кивнув – не отказываться же от хозяйской милости! – молодой человек поднялся на ноги и зашагал следом за половцем.
– Надо бы головню взять, – оглянулся тот. – Темнеет в степи быстро. Хотя… дойдем и так, а уж утром выберешься.
– А девчонка эта? – Ремезов кивнул на шедшую позади Марию. – Она тоже со мной до утра?
– Господин сказал – так. А обычно здесь многие ее пользуют, не ты первый, не ты последний. Она ж порченая, дешевка.
В словах Кармаля не слышалось ни осуждения, ни презрения, ни уж тем более похвальбы или злобы, он просто констатировал факт. Даже улыбнулся, кивая на натянутый за кустами навес – что-то типа полуоткрытой палатки:
– А вообще, она девка хорошая, добрая. Ты ее не забижай, Аким-друже. На вот вам, – кипчак протянул узелок. – Мы с Уброком поесть вам собрали. Тут и сыр, и вяленое мясо, а еще – сушеный инжир. Вина, извини, нет, водица только.
– Ничего, – забирая узелок, от души поблагодарил Павел. – Спасибо вам, парни.
Кармаль исчез, растворяясь в фиолетовой дымке наползающей ночи, черной, густой и звездной, с узеньким серпиком золотистой луны.
Поглядев на луну, на темно-голубое, с оранжевыми отблесками только что закатившегося солнца, небо, Ремезов уселся на сухую траву, набросанную под навесом, и, задумчиво посмотрев на стоящую рядом девушку, покачал головою:
– И что с тобой делать-то? Говоришь, зовут Машей?
– Мария.
Павел наконец-то услышал ее голос, нежный и приглушенно звонкий, словно треснутый колокольчик.
– Давай-ка, Маша, для начала поедим. Небось, хочешь есть-то? Да ты садись, не стой, в ногах правды нету.
Невольница послушно уселась в ногах у Павла:
– Давай, господин, я тебя разую.
– Сначала поешь, чудо! На вот тебе сыр… а вот мясо. Не стесняйся, бери.
Девчонка несмело протянула руку, взяла кусочек сыра… и торопливо бросила в рот, словно боялась, что отнимут.
– Кушай, кушай, – Ремезов жалеючи погладил Марию по волосам. – Отъедайся. Водички хочешь?
– Угу.
Юная рабыня пила с той же ненасытной жадностью, что и ела, видать, купчина держал своих невольников впроголодь… или – не всех? Эта с потерянной девственностью девчонка кому была нужна? И в наложницы ее вряд ли купят, разве что в девки-чернавки, в служанки, госпоже пятки на ночь чесать да тешить страшными сказками. В сущности, для этой несчастной – по нынешним временам не столь уж и плохая доля. Главное, в хорошие руки попасть, и путь этот вынести – а путь нелегкий, и Марию-то особенно никто не подкармливает, даже, пожалуй, воды досыта не дают. Надо будет попенять на это «борцам» – жалко девчонку, хоть и рабыня, а ведь человек все же!
Пока ели-пили, стемнело так, что и собственных рук стало не видно. Похолодало – а ведь только что, днем, жарило, как в адском пекле!
– Ты из какой семьи, Маша? Ой… – Павлу показалось, что девчонка всхлипнула, и он мысленно укорил себя – ну, дуралей, нашел, что спросить!
Ясно ведь, что с ее семьей сталось.
– Из смердов мы, – тихо откликнулась девушка. – На боярина Тучкова землях живаху… пока мор не пришел… Я одна осталась, и…
Снова всхлип. Понятно. Значит – мор, не татары. Осталась девчонка одна, а уж что с ней случилось потом – вполне догадаться можно.
– Ты не плачь, Маша. Что случилось, то уж и случилось, о будущем думать надо.
Вот тут девчонка изумилась, не поняла даже, дернулась, вскинулась вся:
– О чем?
– Ты б к какому хозяину попасть хотела?
– К доброму, конечно, – наевшись, невольница потихоньку разговорилась. – Чтоб не морил голодом, не бил зря. Ох… навряд ли такой сыщется. Я ж… меня ж даже в наложницы не возьмут. Порченая. Не дева.
Мария произнесла эти слова с такой обреченностью, с такой безнадегой, что Павлу на миг стало страшно.
– И выкупить меня некому, и не умею я ничего, разве что обычный наш крестьянский труд – так кому он в татарах нужен? Коров доить да за птицей-скотом ухаживать все могут, оттого и стоит наш брат так дешево, что дальше уж и совсем бесплатно бы отдавать.
Вот тут она была права, права полностью и бесповоротно. Не пышгногрудая девственница, которой прямая дорога в гарем, не искусная вышивальщица или там, сказочница… сказочница…
– Маша, ты кипчакскую речь знаешь? Или татарскую?
– Нет. Так, понимаю через раз.
– Плохо. Учи!
– Учить-то, господине, трудно.
Ремезов хмыкнул:
– Ну, сказанула – трудно ей! А ты думала – в сказку попала? Ладно, ладно, не плачь, не всхлипывай. Спать, эвон, на травку ложись…
Зашуршала солома.
– Хорошо тебе?
– Да, господин.
– И не называй меня господином. Я – простой погонщик, слуга.
Молодой человек с хрустом потянулся:
– И я с тобой рядом прилягу. Обижать не буду, не бойся.
– Я, господин Аким, не боюсь. Ты добрый.
Ишь ты – добрый! И как зовут, знает.
– Эх, спина моя, спина…
Павел улегся на солому и с наслаждением вытянулся: честно-то говоря, ишачок не слишком-то удобный вид транспорта для путешествия на дальние расстояния – трясет больно. А уж поясницу ломит – сейчас бы какой-нибудь фастум-гель как раз впору, и это несмотря на то, что заболотскому боярину-то сколько? А лет двадцать шесть, или меньше чуток…
Маша пошевелилась рядом:
– Давай-ка, господине Аким, я тебе спину вправлю.
– А ты умеешь?
– Переворачивайся, рубаху я с тебя сама сыму.
Зашуршав соломой, боярин улегся на живот и хмыкнул – может, и в самом деле, поможет девчонка?
Забегали по спине ловкие девичьи руки, помяли, погладили, ах, как чудесно это все ощущать, ну до чего же приятно – прямо аж мурашки по коже!
– Эй, эй, ты что делаешь?
– Тесемка у тебя, господин Аким, на портах тугая больно… ослаблю.
– Давай, ослабляй… ой, штаны-то оставь!
– Не можно, господине. Так вот куда лучше.
А ведь Маша сидела на нем голая! Это Ремезов вдруг ощутил только что, вот сейчас – и горячие бедра, и… чем она там водила по спине? Грудь?
– Ой, Маша, Маша…
– Теперь перевернись, господине.
Не то чтоб Павел, подобно подлому рабовладельцу, воспользовался своим привилегированным положением… просто не стал противиться натиску, уступил, раз уж так все сложилось. К тому же он был во многом обычный молодой мужчина, а мужчина без женщины все равно, что пистолет без обоймы. Ладно… пусть так.
Возбужденная девчонка между тем уже перешла к поцелуям, причем весьма активно, в полном соответствии с пословицей о тихом омуте и чертях.
Ремезов погладил Марию по горячим бедрам, по спине, пальцами нащупал пупок, поласкал языком грудь… девушка застонала, выгнулась…
Ой, до чего ж сладко!
Павел, наверное, в первый раз за все начало своего не особенно-то добровольного вояжа наконец-то ощутил себя по-настоящему расслабившимся, от души, без дураков.
– Ты прямо волшебница, Маша! И вся такая… горячая, страстная… Извини, если обидел.
– Обидел? – жарко дыша, девушка вновь приникла к ремезовской груди. – Нет, не обидел, ничуть. Ты добрый, ласковый. И с лаптями нашими хорошо придумал.
– С какими лаптями? – не понял молодой человек.
– Ну, ты же сказал, чтоб мы плели, – девушка поцеловала Павла в губы. – После того, как этот черт Хасым едва не угробил Яцека… это отрок, невольник из Польши. Он хромал – поранил пятку колючкой, а Хасым велел идти, прыгать… А ты сказал про лапти хозяину. Вот я и плела, на всех почти.
– Плела, говоришь, лапти? – шепотом переспросил Ремезов.
– Да, я это умею.
– Ты, девчоночка, я смотрю, много чего умеешь.
Маша отпрянула. Обиделась? Нет. Вот снова зашуршала солома.
– Господин Аким. А теперь ты мне спинку погладь, ага?
Павел чуть было не присвистнул – во, дает, девушка! Что ж…
– Давай, поглажу… так хорошо?
– Ага… очень, господин Аким, о-очень… о-о-о…
У нее оказалась такая спинка, что молодой человек снова забыл обо всем, забыл на миг… но так хотелось, чтоб этот миг длился вечность!
Они так и уснули вместе, обнявшись, на постели из пахучих степных трав. А на рассвете проснулись от истошного крика надсмотрщика Кармаля:
– Вставайте, эй, поднимайтеся все! Хасыма в кустах дальних нашли. Со стрелой в спине.

Глава 8
Засада

Лето 1244 г. Донские степи 

Стрела с серым оперением сокола торчала меж плечами надсмотрщика, слегка покачиваясь и словно бы ухмыляясь – вот, мол, я! А догадайтесь-ка, кто меня выпустил?
– Мертв, – обернувшись, негромко промолвил Уброк. – Мертвее мертвого.
– Та-ак, – подойдя, протянул почтенный Халед ибн Фаризи. – Та-ак. И кто его? Бродники, ы-ых, шайтан их отец!
Купец по-персидски витиевато выругался и, сплюнув, презрительно посмотрел на охрану:
– Больше ничего мне не скажете, ребята?
Один из стражей – косматобородый десятник в потертом кожаном панцире – смущенно потер лоб:
– И чего его только в эти кусты понесло?
– Приспичило человеку! Понос! – взорвался торговец. – А вы где все в это время были? Мхх, ифритовы дети!
Десятник в ответ лишь вздохнул, а больше ему и сказать-то было нечего, причем все окружающие это прекрасно понимали, включая и самого купца, ругавшегося так, для порядку. Ясно, что к каравану приглядывались степные разбойники, случайно попавшиеся на глаза незадачливому надсмотрщику Хасыму, который уже теперь о них, увы, ничего не расскажет. Сколько было лихих людей? Конные? Пешие? Пешеходам, в принципе, в степи нечего делать, но бывали и такие шайки, что еще не в полном достатке обеспечили себя лошадьми, а потому и высматривали именно конные караваны.
– Ну? – хозяин все никак не мог успокоиться. – Что молчите-то все? Песка в рот набрали?
Ремезов неожиданно для всех сделал шаг вперед:
– Хасым ведь, кажется, из Шехр-аль-Джедида?
– Ну да, так, – шевельнул крашеной бородою Халед. – И что нам с того?
– Да ничего, – Павел пожал плечами, глядя, как за спиною купца возник взволнованный чем-то слуга, молодой, бледный, как полотно, парень с еще не знавшим бритвы лицом. – Просто и те двое мертвецов – помните? – тоже были из Шехра.
– Да, но там был несчастный случай… Хотя…
Сжав губы, работорговец пристально посмотрел на Ремезова и, засунув руки за пояс, задумчиво вздохнул:
– Так ты полагаешь… Нет! Мы поговорим с тобой в другом месте – идем.
– Господин, – бросился на колени только что подбежавший слуга. – Не вели наказывать, но у меня для тебя плохие вести.
Почтеннейший негоциант как-то по-детски обиженно заморгал и развел руками:
– Опять плохие вести! Вот ведь день-то начинается, а?! Ну, что там у тебя, говори!
– Двое твоих невольников, юноши, они… – слуга замялся, увидев вспыхнувшие нешуточным гневом глаза купца.
– Что – они? – вскричал работорговец. – Сбежали?
– Да, господин. Только далеко не ушли. До оврага… А там сломали себе шеи.
– Нет, ну видано ли дело? Вот и солнце уже… Что вы здесь столпились? Прочь! Подите прочь, не мешайте мне творить намаз… И коврик! Живо принесите мне молитвенный коврик.
Пока господин молился, все его неправоверные (в большинстве своем христиане несторианского толка) слуги почтительно ожидали в лагере. Без дела не стояли – навьючивали ослов и верблюдов, сворачивали навесы, в общем, готовились к очередному переходу, к очередному знойному и трудному дню.
– Погонщик Аки-и-м! – только что затянувший седельную подпругу Павел услышал за своей спиной чей-то истошный крик.
– Аки-и-им!
Ремезов поспешно выпрямился и обернулся, увидев кричащего и размахивающего руками слугу – того самого бледного молодого парня.
– Чего орешь? Еще что-нибудь случилось?
– Господин велит тебе срочно прийти к оврагу. Бросай все дела и пошли, я провожу.
– Велит – сходим, – похлопав ослика по крупу, добродушно согласился молодой человек. – Чего б не сходить, раз уж просят? Веди меня, о, достойнейший юноша. Тебя как, кстати, зовут?
– Салтан.
– Салтан, хм… почти что султан, надо же.

Несостоявшихся беглецов уже вынесли из оврага и положили рядом, в траве. Совсем еще юные ребята, почти дети. За что их? Просто не повезло, так же, как и надсмотрщику Хасыму – нарвались на шайку бродяг? Или – просто свалились один за другим с кручи, вполне могли в темноте и не заметить оврага, а падать тут высоко, склоны крутенькие, шею сломать – запросто. Если один – да, тогда бы ничего подозрительного, но сразу двое… а если считать и ту, прошлую, смерть – то трое. И еще тот, напоровшийся грудью на кол. И Хасым… Не многовато ли получается?
– Осмотри здесь все, – махнув рукою, быстро приказал Павлу купец. – Потом нас догонишь, я оставлю с тобой коней и двух стражников.
– Понял. Нагоню. Доложу, что увижу.
Не тратя времени на пустопорожние разговоры, Ремезов осторожно спустился в овраг и тщательно исследовал его склоны, весь измазавшись в глине и исцарапав руки о колючие кусты. Покончив с оврагом, выбрался на поверхность, прошелся вокруг… да-а-а… наследили, намяли траву – словно стадо слонов прогулялось! Как бы выразилась старший следователь Полина – никакой тебе охраны места происшествия. Попробуй тут что-нибудь узнай. Хотя… кое-какие выводы уже сделать можно.
Подозвав ожидавших его всадников, Павел взметнулся в седло, и небольшой отряд во всю прыть понесся по следам недавно ушедшего каравана. Заболотский боярин потратил на осмотр оврага и прилегающей к нему местности примерно около часа, а за час караванщики могли уйти вперед километра на четыре, максимум на пять, вряд ли более. Вообще, скорость в двадцать – двадцать пять километров в день считалась в те времена более чем приличной даже для воинов, чего уж говорить о торговых обозах.
Золотистая ковыль, разбавленная пурпурными венчиками кипрея, тянулась, как океан, до самого горизонта. Местами попадались ярко-голубые оазисы васильков, а кое-где бил по ногам белесыми метелками мятлик. Прямо из-под копыт вспархивали, уносясь в небо, серые куропатки и жаворонки, пахло горькой полынью и сладким клевером – запахом дальних степных дорог.
Солнце взошло уже и постепенно набирало силу, чтоб уже скоро вновь вынудить караванщиков остановиться на дневку, спасаясь в тени навесов от нестерпимого зноя. А, может быть, где-то впереди, уже рядом, усталых путников ждал караван-сарай, с хорошей пищей, фуражом и прохладной колодезной водою. Да, вода – это все, запасы уже подходили к концу, но никто не делал из этого проблему: как предполагал Ремезов, совсем скоро впереди должен был показаться Дон. А уж там-то воды – хоть залейся! И напиться можно будет, и искупаться, и вымыться. Ах, красота! Ах, скорей бы!
Павел даже повеселел от таких мыслей – не заметил, как и сам стал уже истинным караванщиком.
Впереди заклубилась пыль – степь местами сменялась песчаниками – и кто-то из воинов довольно взмахнул плетью. Ну, как же не радоваться? Почти догнали. Недолго уже.

– Я все осмотрел, – подъехав к белому верблюду с важно восседавшим на нем купцом, доложил Ремезов.
– Ну? – Халед ибн Фаризи повернул голову. – И что скажешь?
– Пока ничего, – молодой человек тряхнул головой, будто бы отгоняя назойливую муху. – Теперь я хотел бы опросить надсмотрщиков и рабов.
– Опрашивай! – согласно кивнул торговец. – Я прикажу говорить тебе всё!
– Ммм, – Павел несколько замялся. – Думаю, это стоит сделать как можно быстрее, не откладывая. Прямо на ходу. Я поеду сзади, а надсмотрщики пусть подводят ко мне невольников.
Купец удивленно тряхнул бородою:
– Ты что же, с каждым по отдельности говорить собрался?
– Конечно! – твердо заявил боярин. – Ведь все – это никто, и слова толпы не пришьешь к делу.
– Ты мудр, – пристально посмотрев на Ремезова, работорговец молитвенно сложил руки. – Впрочем, я это знаю – иначе б не поручал тебе ничего. Действуй!

Надсмотрщиков новоявленный следователь опросил быстро, ничего особенного ни Уброк, ни Кармаль ему не рассказали, что, впрочем, и следовало ожидать, ведь побег – если это был побег – и все три смерти случились как раз в смену Хасыма.
– Нет, нет, ничего такого подозрительного Хасым не говорил, и вел себя, как всегда – плевался, ругался да махал своей плеткой. Кого-то и постегал – белобрысого парня отделал, будьте нате!
– Это вчера?
– Да, как раз вечером. Говорил, чтоб меньше хромал. Разошелся, мы с Кармалем его едва от белобрысого оттащили – прямой был бы убыток хозяину, заставил бы возмещать.
– А раньше? Раньше Хасым никуда не ходил, ни с кем не разговаривал, не встречался? Вы ж говорили, что иногда к чужим кострам ходите… ну, к другим караванщикам.
– Ходим, бывает, да. Но – не Хасым! Он угрюмый, неразговорчивый, а развлечений ему и тут хватало: ка-ак взмахнет плеткой, так все рабы трепещут, словно трава на ветру! Хасыму это нравилось.
Павел махнул рукой:
– Хорошо. Веди ко мне… гм… с кого бы начать-то? Давай хоть с Машки. Тьфу! Так она ж со мною всю ночь провела. Ладно, таскайте ко мне всех по очереди.
Увы, к словам надсмотрщиков невольники могли мало чего прибавить, что и понятно – утомлялись за день до такой степени, что уже вечером, получив скудную пайку, просто валились от усталости с ног. Хоть вроде бы двадцать – ну, тридцать – верст в день, расстояние так себе – а под знойным солнцем? Пешком, на своих двоих? Павел на ишаке-то выматывался хуже, чем у колхозного трактора, когда в пору своей студенческой юности поднимал к телеге наполненные картошкой, турнепсом или морковью ящики. Не-ет, от рабов невелика следствию помощь! Да и что они могут знать? Надсмотрщик Хасым с беглецами не шушукался, если и бил, так не больше, чем остальных, а, ежели парни по глупости и замыслили побег, так, скорее всего, ни с кем своими планами не делились. А если и делились, то тот – или те – кто был в курсе, теперь уж точно не проболтаются. К чему?
– Ой, какие лица! Машенька! – завидев девчонку, Павел не сдержал самой радушной улыбки – ну, до чего ж красотулечка, в темноте-то не рассмотрел, а сейчас… Толстые, золотистыми ручейками, косы, из-под темных ресниц – очи сверкающими изумрудами, а грудка, а талия… и ножки стройные, в лаптях. Сама и вязала. Чего пришла, интересно?
Мария, подойдя, поклонилась:
– Здрав будь, господин Аким.
– Давненько не виделись! И ты будь здорова.
– Вот, напросилась. Сказала, что хочет поговорить, – озадаченно пояснил Кармаль. – Я и привел. Не надо было?
– Да нет, все правильно ты сделал, друг. Раз хочет, так выслушаем, в нашем деле любая зацепочка хороша.
Посмеиваясь, надсмотрщик поспешно повернул коня в сторону – хозяин строго-настрого наказал не подслушивать, а лишь четко исполнять приказанья погонщика… Погонщика ли теперь?
– Господине Аким, – девушка неожиданно засмущалась, покраснела, опустив очи долу.
И так вот – молча – довольно долго шла рядом с ишаком Ремезова. Молчала, думала что-то, пока Павел не выдержал, не переспросил:
– Так ты что сказать-то хотела?
– Ничего, – Маша неожиданно лукаво улыбнулась. – Просто хотела попросить…
– Ну, проси, душа моя! – негромко рассмеялся молодой человек. – Уж чем смогу, помогу, только вот власти мне нынче мало дадено.
Девушка вскинула глаза, окатила изумрудной волною, да, кусая губы, промолвила:
– Господине Аким, можно… можно ты меня еще когда-нибудь позовешь?
Оп-па! Вот так дела! Ремезов и сам смутился, искоса поглядывая на юную красавицу рабыню. Что же она, влюбилась, что ли?
– Нет, правда, – девчонка вдруг погрустнела. – Мне так было с тобой хорошо, я даже и забыла, что невольница, раба…
– Ага, ага, – покивал Павел. – Понимаю – я для тебя как наркотик.
– Чего, господин Аким?
– Говорю – постараюсь. Спрошу у хозяина.
– Ой, он тебя послушает! – обрадовалась Мария. – Ты только не забудь попросить, ладно?
– Да уж попрошу, душенька, не забуду.
Ремезову все ж таки было жаль эту девчонку, как и всех остальных невольников и невольниц, угодивших в страшные руки торговцев людьми. Жаль, да. Но чем он, Павел, мог им помочь? Подготовить побег, восстание? Чушь. Все эти люди степи не знают и погибнут неминуемо. Правда, если рассуждать с тех позиций, что лучше умереть стоя, чем жить на коленях, то… тогда всем окружающим было бы лучше умереть, здесь каждый кому-то подчинялся, от кого-то зависел. Как вот и Павел Петрович Ремезов – кандидат наук, изобретатель! – зависел от какого-то монгольского тысяцкого.
– Хорошо мне с тобой рядом идти, – помолчав, призналась Маша. – Даже как-то спокойно, радостно. Ты хороший, добрый, господине Аким – мне такие люди нечасто встречались, а как в полон попала – так и вообще никогда. Ни един доброхот не попался! Вот только ты.
Павел опустил глаза, все ж он был живой человек и сейчас чувствовал себя довольно паршиво… все из-за Марии. Эх, девка, девка… Выполнить, что ли, ее желание? Спросить у купца. Господи… Ой, как все гнусно-то, господи!
А ведь придется спросить – вон она как смотрит! Как сверкает глазищами! Попросить… А, если понадобится, обойтись и без купца – просто договориться с «борцами», те не откажут, приведут девчонку по-тихому.
– Маша, – покусав губу, Ремезов пристально посмотрел на девчонку. – А ты мне про всех ваших расскажи. Ну, что знаешь.
– Да я мало что знаю, – похлопала ресницами рабыня. – Никто ж почти ничего не рассказывает, так, попервости только. Поначалу-то говорили, потом плакали, а сейчас вот и плакать уже перестали. Никто никого и не жалеет уже, каждый о своем думает. Я вот только еще жалею – и хромого Яцека – ну, как такому идти? И отроков этих мертвых. Самые старшие они у нас были, да еще вот Яцек, остальные-то совсем еще мальцы. Ну, из парней, а из женщин… из женщин много старших.
Павел прикрыл глаза: а вот это было уже интересно. Неведомый убийца убрал самых старших из купленных в Шехр-аль-Джедиде невольников… Которых вполне мог посчитать за скрытых посланцев тысяцкого Ирчембе! А что? Под видом рабов… поди кто догадайся! Если так, то…
Опросив всех хозяйских рабов часа за три, заболотский боярин нагнал белого верблюда:
– Есть новости, господин купец!
Работорговец повернул голову:
– Так!
– Ты, достопочтенный Халед, очень скоро рискуешь остаться вообще без рабов.
С силой тряхнув бородою, купец удивленно вымолвил:
– Да-а-а. Вот это новость.
– Я все обскажу, если позволишь.

После этого разговора достопочтенный Халед ибн Фаризи назначил Ремезова на должность старшего надсмотрщика, вместо погибшего Хасыма, чему были весьма рады «борцы», да и невольники, многие из которых уже прознали об отходчивом и незлонравном характере «господина Акима». На свое место погонщика Павел рекомендовал юного раба Яцека, тем более что тот все равно отчаянно хромал, а так хоть мог ехать на ишачке и приносить хозяину какую-то пользу.
Да! Еще и рейтинг Маши в глазах купца сильно поднялся, после того, как новый надсмотрщик рассказал о таланте девчонки к плетению лаптей. Халед откровенно радовался:
– Вот уж правы русские – никогда не знаешь, где найдешь, а где потеряешь. Уж теперь-то ее вполне можно будет выгодно в Сарае продать, такую-то мастерицу. И с этим хромым рабом ты, Аким, неплохо придумал, а то я уж было собрался бросить его где-нибудь в степи, либо умертвить из милосердия.
Работорговец, прищурившись, посмотрел вдаль, на низкое блеклое небо, на высохшую от зноя степь.
– Скоро переправа, а потом места пойдут нехорошие: солончаки, барханы. Одно хорошо, тогда уж совсем немного останется. – Купец перевел взгляд на Павла и, словно бы нехотя, со значением, усмехнулся:
– Ты вот что, Аким. Найди мне этих неуловимых убийц как можно быстрее!
– При всем моем желании, я, уважаемый господин Халед, не могу допросить все наши караваны, – осторожно промолвил молодой человек. – Здесь много чужих, а я не знаю о них ничего. И никто мне не в силах ничего о них рассказать.
Торговец неожиданно засмеялся – смех у него был неприятный, скрипучий, отрывистый, словно ворона каркала или кашлял, харкая кровью, чахоточный больной.
– Э-э! – отсмеявшись, иранец шутливо погрозил пальцем. – Никогда не говори – никто. Всегда найдется тот, кто хоть что-то да знает. К примеру – я. Что смотришь? Стесняешься допросить своего хозяина? Загляни в мой шатер сегодня, поговорим, заодно и в шахматы сразимся.
Ремезов дернулся, как будто у него вдруг неожиданно заныл зуб. Опять эти шахматы! Этот чертов гроссмейстер Халед, похоже, надумал отыграть у своего нового надсмотрщика все его жалованье!
– Ну, все, – купец пригладил бороду. – Можешь пока заниматься своим новым делом. А вечером – жду. Что стоишь?
– Хочу попросить… – вспомнив Машину просьбу, замялся Павел. – Та девчонка, рабыня…
– Ага, понравилась? – достопочтенный Халед ибн Фаризи снова расхохотался. – Она ничего. Пусть слишком уж тощая, но – в походе сойдет и такая, ведь верно?
– Истинно золотые слова, – охотно поддакнул молодой человек.
– Так и быть, заберешь ее сегодняшней ночью – тебе, как старшему надсмотрщику, теперь полагается отдельный шатер. Правда, он не очень большой и немного дырявый, но хоть есть где укрыться с женщиной, пусть даже рабыней, ага!

Маша ждала его в шатре с полночи, все то время, покуда «господин Аким» успешно продувал в шахматы все свое жалованье. Нет, правда, иногда он все же выигрывал – но очень и очень редко, и вовсе не потому, что так плохо играл. Просто соперник играл слишком уж хорошо, вот в чем было дело! На уровне Карпова или Каспарова, а если и ниже – то только самую чуточку.
– О, господин Аким, наконец-то ты пришел! – обрадованно воскликнула девушка, едва молодой человек вполз в шатер, представлявший собой простую палатку, очень даже невысокую – в полный рост не встанешь при всем желании. Зато раскинуть такой шатерик можно очень даже быстро и практически где угодно – не упадет и от ветра не завалится.
Ох, опять эти пухлые девичьи губы, лобзания, и нежный шепоток, и горячая шелковистая кожа…
– Маша, ты всегда без одежды спишь?
– Только когда жду тебя, господин Аким. Сейчас – ждала. И очень-очень тебе рада!
– Я тоже рад… – прошептал Павел, заваливая девушку на солому.
И снова все повторилось, только вовсе не так, как в первый раз: теперь оба точно знали, кто чего хочет и кто что любит, используя весь арсенал знакомых Ремезову ласк… наверное, кое что здесь перепадало и от Марселя, к примеру, вот эта поза… не слишком ли вычурно?
– Ой! – стонала, извивалась девчонка. – Я и не знала, что можно вот так…
Ее грудь, налитая любовным томленьем, казалась Павлу обжигающей, как ядерный реактор, и тяжелой, словно пушечное ядро. Ах, эти бегающие по спине пальцы… мурашки по коже… А если перевернуться? Вот так… Кажется, партнерше понравилось.
– Еще, любый, еще!

Они занимались бы любовью и до утра, благо Ремезов предусмотрительно разбил шатер на самой окраине лагеря – вроде бы ему некого было бояться, даже неведомого убийцу или убийц – ведь те искали людей из Шехр-аль-Джедида, а «господин Аким» приехал с севера. За что же его убивать?
– Яцек хотел поговорить с тобой, господин Аким, – уже засыпая, вспомнила вдруг Маша. – Он что-то вспомнил про тех парней. Или про покойного ката Хасыма.
– Так про кого ж все-таки? – молодой человек приподнялся.
– Да не помню я… Завтра он к тебе подъедет, хорошо?
Павел согласно кивнул:
– Пусть так.
И тут только обратил внимание на одну странность, словно бы что-то здесь, в шатре, изменилось. А что могло здесь измениться? Обстановка? Какая, к черту, обстановка – мебель, что ль? И все же…
– Что-то как-то слишком темно.
– Так я, господине, все дырки заштопала.
– Рукодельница… Дай поцелую! Да спи уже, спи, ладно.
Иметь наложниц или даже нескольких жен в те времена было в порядке вещей даже у несториан, практиковали такое и православные – конечно, из власть имущих, и Ремезов в этом отношении ничуть не выбивался из общего ряда. И все же, все же, что-то глодало душу, как безродный пес гложет брошенную кем-то кость. Все ж свербило на сердце, хоть молодой человек и понимал, что поступил правильно. Откажись он от невольницы – что бы подумал купец? К чему лишние подозрения? Да и сама Маша – кажется, он внес в ее загубленную жизнь маленький кусочек счастья. Пусть хоть так.
Ах, милая Полинушка, знала бы ты! А если б знала бы – простила? Да простила б конечно же, тем более в это-то времена женщины рассуждали по-иному. Да их за людей-то никто не считал! Так – хозяйство да дети.
Ремезов утешал сам себя, настраивал на благодушный ряд, однако, увы, выходило как-то не очень. Все равно не давали спать разные не особо приятные мысли, и перед глазами все чаще вставал образ супруги.
Но Маша же не супруга! И ею никогда не станет. А вместе им сейчас хорошо, и ему, Павлу, и Маше. Напрашивалась бы к нему в шатер юная красавица рабыня, ежели б было иначе? То-то.

Белобрысый Яцек – парнишка лет пятнадцати, – подъехав к Ремезову, быстро слез с ишака и почтительно поклонился:
– Благодарю тебя, пане, за все.
Он заметно хромал, этот тощий, с узким загорелым лицом и впалыми щеками отрок, светло-серые глаза его смотрели на Павла серьезно и преданно:
– Я никогда не забуду, пан.
Понятно, что не забудет – по сути-то Ремезов спас парня от неминуемой смерти. Кому в степи нужен хромой раб?
Боярин усмехнулся:
– Ладно, хватит благодарностей. Садись на своего осла и поезжай рядом. Заодно – рассказывай, что ты там хотел мне сказать. Только предупреждаю – негромко.
– Слушаюсь, господин.
Яцек приложил руку к груди, поспешно исполняя приказанное, даже несколько раз оглянулся, прежде чем говорить, оглянулся опасливо, с подозрением.
– Карась и Лещеня подговаривали меня бежать, – наконец, вымолвил юноша.
Павел поначалу не понял:
– Кто подговаривал?
– Ну, те двое… что нынче мертвы, – Яцек нервно мигнул и продолжил, время от времени переходя на польский, который Ремезов тоже немножко понимал – была когда-то возможность поучиться.
Из сбивчивого рассказа парня Ремезов быстро уяснил, что в побег оба несчастных раба собрались не просто так, наобум, а имея заранее обдуманный план. Обдуманный и, более того – согласованный с каким-то их земляком из числа караванщиков!
– И этот неведомый земляк – здесь, в караване Халеда ибн Фаризи? – тут же уточнил молодой человек.
– Не знаю, – собеседник поник головой, и длинные спутанные волосы его упали на грудь с такой обреченностью, что Павел счел за благо подбодрить отрока:
– Ну-ну! Говори же, что знаешь!
Знал парень немного, но и не так уж мало: о том, что двое невольников замыслили побег и вот, об их земляке, который находился уж точно не в караване работорговца Халеда, а где-то в каком-то другом.
– Может, он с татарами или с другими купцами ехал, они не рассказывали, – со вздохом поведал Яцек. – А я не расспрашивал, просто слушал, что говорят.
– А как они с ним, землячком своим, связывались? – Ремезов искоса посмотрел на парня.
Как-то слишком уж тот волновался, бледнел, теребил пальцы, даже чуток заикался иногда. Был не искренен? Или…
– Ты, отроче, всегда такой нервный?
Яцек опять вздрогнул:
– Что, господин?
– Все время дрожишь, бледнеешь.
– Так, господин, – юноша неожиданно закивал, часто-часто, так, что казалось, его голова вот-вот свалится с тонкой цыплячьей шеи и заживет какой-то своей, отдельной от тела, жизнью. – Все время то руки дрожат, то бледность, то еще что-нибудь… да наши все знают, – коротко пояснил парнишка. – У меня и дома так раньше было, а уж здесь… Здесь уж без конца.
– К невропатологу бы тебе, чудо, – Павел покачал головой и напомнил о только что заданном вопросе.
– Как связывались? – дернув шеей, повторил Яцек. – Да не знаю, к нам, невольникам, точно никто не приближался, кроме надсмотрщиков, язви их сатана!
Ремезов на такое ругательство, между прочим, обиделся:
– Я тоже надсмотрщик.
– Ты, господин, хороший, добрый человек, – убежденно произнес подросток. – Да и Кармаль с Уброком парни неплохие – зря не ударят, все только за дело. А вот Хасым… Знаешь, господине Аким, хоть и нехорошо про мертвых плохо, а все ж… Надеюсь, что Хасым сейчас в аду на сковородке подпрыгивает, чертей веселит!
– Так достал?
– Чего достал?
– Говорю, приставал сильно?
– Приставал, – Яцек скорбно поджал губы. – И ко мне, и к другим, и вон, к Маше тоже. За каждым шагом следил, бил при малейшей оплошности. Не так быстро со сна вскочили, или слишком медленно шли, пролили несколько капель воды – за все наказывал плетью. Вон, господин, могу задрать рубаху – живого места нет. Я не жалуюсь, просто, раз уж разговор зашел о Хасыме…
– Значит, он не мог с беглецами заодно быть? – живо уточнил Ремезов.
Отрок хлопнул глазами:
– Да нет, конечно же! Кто угодно, только не Хасым – вот уж был злыдень.
– А, может, он просто таким притворялся? Чтобы никто внимания не обратил. А сам – тем самым земляком и был, а? Что скажешь?
– Еще раз и скажу – быть такого не может, святой Девой Марией клянусь! – набожно перекрестился юноша. – Он ведь бил-то не понарошку, я на своей шкуре чувствовал, и парни тоже. С Лещени вон, за пролитую воду едва кожу не снял! Так изгалялся… Нет! Не он.
– Тогда кто же? Не может быть, что никто к невольникам не приходил – как же тогда беглецы про доброхота своего узнали?
– Как-то узнали, – Яцек шмыгнул носом. – Может, им просто весточку передали… Ну, кто-нибудь из другого обоза, кто мимо проезжал или на привале.
– Ты ж говоришь – не приходил никто.
– Не приходил – да, но мимо-то многие проходили, парой слов перекинуться, ясно, могли.
Парой слов… Маловато для подготовки побега! Не такое уж это простое дело, слишком многое надо учесть: подготовить припасы, разработать маршрут, да и сам побег организовать без сучка, без задоринки, каждому свою роль расписать. Не-ет, парой слов тут никак не отделаешься… если готовиться, то как следует, по-настоящему, без дураков! А вот, если не по-настоящему, а так, замыслив устроить фальшивый побег, чтоб просто выманить парней ночью к оврагу, да там и убить? Тогда, верно, и нескольких слов хватит. Только вот как-то надобно было будущих беглецов убедить – а на это требовалось какое-то время, и опять же – беседа, и не одна. Замкнутый круг получается.
Отпустив бедолагу Яцека, Ремезов задумчиво подогнал коня. Кто-то явно приходил, кто-то проезжал, передавал весточку… через Хасыма? Ведь его тоже убили, как ненужного свидетеля, скорее всего. Или по-другому все было? Надсмотрщик просто исправно нес службу, бдил, вот и заметил, как под утро двое невольников куда-то там поползли – и рванулся в погоню, да и словил спиною стрелу. Интересно, кого первым положили – беглецов или надсмотрщика? Или – одновременно? Если так, тогда убийца явно не один.
Тьфу ты! Порывом внезапно поднявшегося ветра сорвало метелочку мятлика, швырнуло Павлу в лицо. Сплюнув, молодой человек вздохнул и пожал плечами – один, не один, что уж тут гадать? Действовать надо. Искать связного – пожалуй, теперь только так и можно было добраться до убийцы… или убийц.
Добраться! Обязательно добраться, ибо Ремезов прекрасно понимал, на кого шла охота. На него самого! На посланца!
Итак – связь. Имелся, имелся связник, несомненно – кто-то такой, кого все знали, чье появление в любом обозе не вызвало бы никаких подозрений… кто им мог быть? Кто везде бывает, везде ездит… или ходит… Кто? Есть такой человек?
Ну, конечно же!
Павел неожиданно дернулся и едва не свалился с коня. Ну, конечно же, есть, и это – доверенный человек самого купца Халеда ибн Фаризи, гонец и посланец Салтан! Молодой слуга с бледным лицом и отрешенным взглядом. Салтан! Вот он-то и ездит по всему каравану – по поручению хозяина уточняет маршрут и места привалов у караван-баши, передает какие-то вести, просьбы, поручения, в общем, бывает везде, не вызывая никаких подозрений. Работа у него такая, служба!
И этим кто-то мог воспользоваться, завербовать столь подходящего человека. Ну, конечно же: от кого-то же неведомый злодей узнал о всех возможных посланцах! От Салтана? Покуда нельзя вот так голословно утверждать – надо все хорошенько проверить.

Вечером, когда остановились на ночлег у стен караван-сарая – всем просто не хватило места внутри – иранец вновь пригласил Ремезова на партию в шахматы. Пригласил на этот раз не в шатер, а на террасу в харчевне караван-сарая, или «яма», как его называли монголы. Там, скромно пристроившись в уголке, и стали играть, вдыхая аромат горячего плова, только что приготовленного лично хозяином «мотеля» для самых важных и дорогих гостей.
За плов заплатил купец, еще бы – он уж и так выиграл у Павла почти половину жалованья, и молодой человек подозревал, что это еще не предел. Плов оказался невероятно вкусным, а вот с шахматами боярину, как всегда, не очень везло – большинство партий проигрывал. Ну, а каков же будет результат, когда юниор осмелился биться против гроссмейстера?
– А вот шах тебе, уважаемый Аким! Внимательнее быть надо.
Задумчиво тронув рукой слона, молодой человек краем глаза увидел покинувших террасу «китайцев» – монгола и двух киданей… или уйгуров. Как же их звали-то? Монгол – Игдорж Даурэн, а кидани… ммм… Суань… Лю Чань? А, черт, не до них.
– Рассеянный ты сегодня игрок, – закончив партию очередной победой, довольно ухмыльнулся работорговец. – Вот, скажи-ка, ты о дядюшки своего, Овдея, точно приказчиком был? Или, может быть, подвизался в охране?
А вот это уже было опасно! Сия скользкая тема могла выдать Ремезова с головой, ведь невозможно предусмотреть все, вдруг да купец знает о своем контрагенте что-то такое, о чем не ведали Ирчембе-оглан и Павел? Вот возьмет сейчас и спросит. И надо будет отвечать… Впрочем, ответить всегда можно – осторожно, уклончиво, напирая на то, что большую часть времени он, Аким, все-таки проводил в Смоленске, а в брянской конторе своего дядюшки купца был лишь наездами.
– А сколько тебе платил Овдей? – отпив шербету и широко зевнув, неожиданно осведомился работорговец. – В год выходила полтина?
Полтина, – лихорадочно соображал Павел, – полрубля, сто серебряных денег – по тем временам сумма немалая.
– Да нетё не выходило полтины-то, жадничал дядюшка.
– А немецкими монетами выдавал?
– Марками бывало, и шиллингами…
– Хм… – купец замолк, глядя, как Ремезов расставляет фигуры.
– А штука фризского сукна в Смоленске нынче в какую цену будет?
– Штука? Да не помню уже. Цены – они ж каждый раз меняются.
– А дукаты златые, фряжские, у вас попадалися?
– Дукаты? Пожалуй, нет… Ваш ход, господин.
– Угу, угу.
Задумчиво потеребив бороду, Халед ибн Фаризи сразу пошел конем, на что Павел ответил в стиле Остапа Бендера, передвинув королевскую пешку с Е-2 на Е-4.
Передвинул, дождался ответного хода… спросил:
– А вот Салтан, слуга, у вас давно служит?
Иранец удивленно поднял глаза:
– Гонец мой? Паренек прыткий, правда недалекого ума, так ум-то ему в его деле не особенно нужен. Скорее – память, да способность все в точности передать. А что ты про него спрашиваешь?
– Так, – словно бы нехотя обмолвился Павел. – Есть у меня на его счет некоторые сомнения.
Халед ибн Фаризи пристально посмотрел на собеседника и даже забыл сделать очередной ход:
– Вижу, у тебя есть какие-то новости. Говори!

Со всеми, приведенными Ремезовым доводами купец согласился, как и с тем, что возможного сообщника убийц надо тщательно проверить, прежде чем ему что-то предъявлять, ведь настоящих зацепок по сути-то не было никаких.
– А почему посланницей из Шехр-аль-Джедида не может быть женщина? – подумав, работорговец высказал здравую мысль. – Ее даже выгоднее послать, нежели мужчину – меньше подозрений. Согласен, Аким?
– Конечно, – Павел отрывисто кивнул.
– Вот и поручим кому-нибудь из моих рабынь проверить Салтана, – потерев руки, иранец переставил ладью. – Снова тебе шах, уважаемый господин старший надсмотрщик!
– А мы – так! – боярин судорожно прикрылся слоном.
– Тогда я ем – амм!!! – купец радостно засмеялся, показав крупные желтые зубы и, неожиданно подмигну сопернику, шепотом произнес: – Я даже знаю, кому мы поручим все дело. Ты не догадываешься, кому?

Уходя, молодой человек чувствовал спиной подозрительный взгляд работорговца и гадал – поверил ли тот ему на самом деле? Ведь Салтана купец нанимал сам, а вот «приказчик Аким» являлся для него темной лошадкой. Тем не менее иранец все же решил сыграть по предложенным правилам, и даже пошел далее того, почти что перехватив инициативу из рук Ремезова.
Маша. Именно ее и выбрал хитроумный Халед ибн Фаризи для своего, точнее – совместного с Павлом – плана, мотивировав тем, что «эта урусутская рабыня Мириам не так уж и глупа, как кажется», к тому же и «новоиспеченный надсмотрщик Аким» ее неплохо знает и уж сумеет лучше, чем кому-либо другому, растолковать, что к чему.
Ну, что ж – Маша так Маша. Ремезов сразу и согласился, правда, согласия его купец особо не спрашивал. В конце концов, и впрямь – девчонка она умная, а помочь хозяину разобраться с убийцами – дело неплохое, может, Маше с него еще что-нибудь и выгорит.

– Ты, главное, не тушуйся, – уже на следующий день инструктировал молодой человек. – И веди себя, как всегда. Салтана ведь часто видишь?
– Постоянно возле нас проезжает. Как и все.
– Вот и заговори с подружками, когда он рядом проезжать будет. Улучи момент. Главное, чтоб гонец понял, что ты – из Шехра!
– Да нехитрое дело. Слажу!
На дневку караванщики остановились у неширокой реки, многие тут же принялись поить и купать коней, мыться. Павел тоже нырнул пару раз, да, быстро одевшись, зашагал к невольникам, еще издали помахав рукой «борцам»:
– Эй, парни, давайте на реку. А уж рабов я пока посторожу.
– Вах! – надсмотрщики обрадованно переглянулись. – Эх, Аким, ты настоящий друг! Так мы побежали?
– Давайте, давайте, мчитесь. Только смотрите, недолго там.
– Да мы быстро.
Миг – и парней уже след простыл, еще бы! После утомительного и знойного перехода, словно в сказке – камыши, зеленая травка, река: купайся, смывай пот, пей сколько влезет.
Ремезов расслабленно привалился спиной к высокому колесу арбы, налетевший откуда-то ветерок шевелил мокрые волосы, навевая воспоминания о пионерском детстве – красные галстуки, лагеря, турслеты…
– Эй, эй, до-олюшка, долюшка моя-а-а! – нежным, чуть ломким голосом внезапно запел кто-то…
Павел распахнул глаза: Маша! Ну, кому же еще-то? Вон и Салтан тут – рядом, коня расседлывает, небось, с хозяйского соизволения, тоже к речке собрался. А Маша-то, Маша – хитра!
– Ох, Машенька, – откликнулся кто-то из невольниц. – А у нас, на Рязанщине, не так эту песню поют.
– И у нас, в Менске, не так.
– А у нас – так! – Маша задорно повысила голос.
– Да где у вас-то?
– В Тивере! Это недалеко от татарского Новгорода – от Шехр-аль-Джедида.
Оп-па! Чуть приоткрыв глаза, Ремезов почувствовал, как гонец навострил уши. Нет, право же, действительно – навострил, прислушался. Подпругу-то он уже рассупонил, теперь снимай себе седло – чего стоять-то? Ан нет, стоит, ждет чего-то… слушает. Ага! Оглянулся. На Машу посмотрел. И, сняв, наконец, седло, неожиданно подошел к Павлу.
– Здрав будь, Аким.
– И тебе того же. Добрая водица в реке, прохладная.
– Сейчас испробую, – бледное и всегда серьезное лицо парня внезапно озарилось улыбкой. – А невольников хозяин купать будет? Я б на его месте выкупал, коль уж есть такая возможность, а то запаршивели все, заросли грязью. Слышь, Аким – ты б прогулялся до хозяйского шатра, когда парни твои придут, сказал бы. Купец тебя послушает.
– А и прогуляюсь, – не стал возражать молодой человек. – Охотно. Ты прав, Салтан, рабов выкупать, конечно же, надо, а то смердят, дышать рядом тошно.
– Вот-вот, и я про то говорю.

Живой товар купали под пристальным присмотром надсмотрщиков и стражи, не то чтоб опасались, что кто-то сбежит – куда бежать-то? Так следили, для порядку, на всякий случай. Мало ли, уплывет да утонет кто – хозяйскому кошелю потеря. Все наблюдали охотно, еще бы – за голыми-то девами, а те поначалу стеснялись, а потом, глядя на обнажившуюся красавицу Машу, тоже поскидывали свои лохмотья. И правда, чего рабыням стесняться-то? Еще невольничий торг впереди предстоял, да у многих – почти у всех – и был уже все в том же Шехре, когда продавец выставлял их – товар! – голыми, – а покупатели тщательно осматривали, в зубы смотрели, да в срамные места, щупали, словно скот, трогали.
А тут-то никто в зубы не смотрит! Река, прохлада, господи… да что же стоять-то, жеманиться? Тем более сам хозяин приказал – купаться, так что попробуй, ослушайся, вмиг кнута отведаешь.
Вот и бросились в воду. Вслед за первой – Машей – сначала одна женщина разделась да поплыла, за нею все остальные. Яцек да малые отроки – те, понятно, давно уже были в воде.
Ремезов прищурил глаза… Ага! Вот и Салтан. На бережку, рабынь дожидается… Нет, в воду вошел, поболтал со стражниками, с надсмотрщиками перекинулся парой слов… нырнул, прям как был – в штанах, в рубахе… Вынырнул, рубаху стирать принялся… потом протянул ее Маше – выстирай, мол, да опосля принеси. Ох, и хитрый! А с виду – бледная немочь.

Маша явилась к Павлу вечером, уже после переправы, когда караванщики, раскинув на берегу шатры, уже запалили костры, и десятки сиреневых полупрозрачных дымов потянулись в голубое, быстро темнеющее небо. Золотисто-багряный закат выцветил яркими красками реку, словно в картинах Матисса или Вламинка, у самого горизонта медленно таяли мелкие вытянутые облачка, а над рекой вставала призрачная вечерняя дымка.
Сейчас бы на рыбалку. Закинуть удочку, посидеть, вытащить какую-нибудь плотву или щучку – многие, караванщики, кстати, сейчас именно этим и занимались. И Павел хотел было… но вот пришла Маша.
Как обычно, девушку привел надсмотрщик, на этот раз – Кармаль, долго болтавший с Павлом о водяных, джиннах, ифритах, русалках и прочем глупом вздоре. Так и проболтали до темноты, чего ж?
– Я бы усилил ночью охрану, – уходя, внезапно обернулся Кармаль.
Павел вскинул глаза:
– С чего бы?
– А ты, друже Аким, в реке ничего странного не замечал?
– Нет, – честно признался Ремезов. – Да я за рекой и не следил вовсе.
– И другие не следили, – тряхнув белокурой шевелюрою, усмехнулся «борец». – Все смотрели на девок, рабынь. А я потом вон что нашел!
Кармаль вытащил из-за пояса щепку:
– Вот, прихватил, тебе показать, потому что ты умный, и хозяину все, как надо, скажешь. А другие насмехаться начнут, скажут, дескать, Кармаль зазря труса празднует!
– Похоже на обломок весла, – покрутив щепку, негромко промолвил Ремезов.
– Оно и есть! – парень просиял ликом. – И ведь свежий разлом-то! Вот и ты догадался, я же говорю – умный. Весло – это лодка, ладья, а ладья – это бродники! Караван у нас, конечно, большой, в открытую не нападут, но ночью пощипать могут.
– Благодарю за службу, славный дружище Кармаль! – подтянувшись, истинно по-генеральски выкрикнул Павел. – Родина… в смысле – хозяин – нас с тобой не забудет. Сегодня же обо всем ему доложу, ступай себе спокойно, обломок только оставь.
– Да он-то мне, друже, не нужен.
Надсмотрщик ушел, и Маша, забравшись в шатерик, прильнула к Ремезову:
– Аки-и-им! Как я по тебе соскучилась!
Сглотнув слюну, Павел погладил девушку по спине. Сейчас ему почему-то вспомнился «Маленький принц» Экзюпери, наверное, потому что – «мы в ответе за тех, кого приручили». Вот как он – Машу. И что теперь с этой девчонкой делать-то? Вернее, не теперь, а потом, в Орде или, как обычно говорили – «в татарах». Вот так взять и бросить? А что, рабыня ведь, не человек вроде. Тьфу! Ну и мысли. Бросит, конечно, можно бы… Только потом как самого себя называть-то? Гнусным подлецом или циничной сволочью? Циничной сволочью, наверное, лучше – и звучит красивей, и есть в этом словосочетании какой-то философский оттенок – киники-циники…
Прижав девчонку к себе, Павел вздохнул – а ведь ее теперь и не бросишь. Надо что-то думать, придумывать… Ну, вот сейчас «возьмут» с Машиной помощью убийц… хотя бы для начала их связника, Салтана. А уж потом… потом можно будет попросить за Машу купца. В конце концов выкупить ее – мол, понравилась, а уж там, в Сарае видно будет, куда девчонку девать? Город большой, русских купцов много – отправить с ними домой… Домой. А есть у нее дом-то? Нету. Вот то-то! Тогда одно остается – монастырь, это и для знатных пленниц часто единственная дорога. Монастырь… Не сахар, конечно. Да и понравится ли эта идея Маше?
Ладно, потом поговорим, время есть еще. Может, что и иное придумается, а придумать надобно обязательно, не с собой же ее волочить в обратный путь – и опасно, и… Не во вторые же жены брать! И не в наложницы – подло это по отношению к боярышне Полине. А вот сейчас пользоваться этой наивной девчонкой – не подло? Так она сама вроде бы…
Тьфу ты, черт. Совсем запутался…
– Ты что так тяжело вздыхаешь-то? – Маша обняла Павла за плечи. – Устал?
– Да есть немного.
Помолчав, Ремезов поцеловал девушку в губы и тихо спросил:
– Как Салтан? Клюнул?
– Клюнул, – шепотом откликнулась невольница. – Как за рубахой пришел, отвел в сторонку, да все выспрашивал про Шехр да Тиверу. Я говорила, как ты научил.
– А он?
– Он сегодня же встречу назначил. Сказал, мол, есть тут у меня земляки, помочь мне хотят, из рабства дремучего выручить.
– Молодец! – кивнул Ремезов. – Так где встреча-то?
– Недалече, в кусточках. Я как раз от тебя и уйду… – Маша неожиданно засмеялась. – Ежели что, ты виноват будешь. Не уследил.

Еле слышно плескали, бились о низкий, заросший густым камышом берег, волны, ветер то дул, пронося над росшими вдоль реки ивами и красноталом низкие серые облака, то вновь затихал, ни единая веточка не шевелилась, казалось, застыв, словно в колдовской сказке, навечно. Вот кто-то пискнул в траве, и тут же вспорхнула, забил крыльями неясыть, а за ней поднялся в небо ястреб.
Уже начинало светать, звезды блекли, а за рекой, на востоке загоралась алая – в полнеба – заря. Близилось утро, стоял тот самый предрассветный час, когда все ночные хищники уже утомились и подыскивали себя место для сна, дневные же звери и птицы как раз еще спали. Впрочем, не все – вот засвистал коростель, где-то на том берегу гулко закуковала кукушка, а вот затянула свою песнь иволга.
– Что-то рано, – поправив саблю, прошептал надсмотрщик Кармаль.
Расчетливый купец Халед ибн Фаризи дал для засады не очень-то много воинов, не считая самого Ремезова и Уброка с Кармалем, еще рядом с ними, под плакучею ивою, стояла по щиколотку в воде лишь пара стражей. А куда больше-то? Только спугнуть. К тому же у Павла имелся рог, потрубив в который можно было бы тотчас же вызвать помощь – на случай, если убийцы явятся целым отрядом.
Скоро, скоро уже раскроется тайна! Наконец-то, ну, сколько же можно? Боярин поежился – несмотря на дневную жару, утренники стояли прохладные и вода заметно холодила ноги. А больше ведь и укрыться-то негде, кроме как здесь, под ивою.
Чу! Разнеслись над водой чьи-то приглушенные голоса, мужской и женский.
– Приготовились, – вытащив из-за пояса нож, шепнул остальным Павел.
Да воины и без того уже были готовы и, чуть раздвинув ветви, с нетерпением вглядывались в предутреннюю мглу.
Голоса приближались, вот уже стало возможным разобрать и слова.
– У нас в Тивере много чего хорошего есть, – не забывая наставления Ремезова, болтала Маша. – Вот, как вернусь обратно, выстрою себе дом, усадьбу целую, большую-большую, чтоб с теремом, с крылечком высоким. На крыльце лавку прикажу сладить, буду по вечерам сидеть, орешки каленые щелкать. Любишь, Салтан, орешки-то?
Павел довольно улыбнулся: молодец девчонка, сразу давала понять, кто шел с нею. Да-а, никаких сомнений больше не имелось, оставалось лишь поймать убийц.
– Если что – бейте на поражение, – обернувшись, боярин тихо предупредил своих. – И так, особо не подставляйтесь.
Он потрогал висевший на шее рог – не за себя беспокоился, за девушку – ежели что пойдет не так, то можно сразу же позвать на помощь. Но пока тихо было. И, кроме этих двоих, никого.
– Нам далеко еще идти, Салтан? Где лодка-то?
– Сейчас, сейчас…
Слуга забормотал в ответ что-то невнятное, так, что и понять невозможно было – то ли челнок следует ждать, то ли всадников. Ага, вот послышался стук копыт!
– Вот они, – радостно воскликнул Салтан. – Земляки твои. Явилися! Ну, пошли, что ль?
– Пошли… Стой! – Маша вдруг начала осторожничать. – А это точно – наши? Вдруг да кто другой? Вдруг – стража?
Гонец хохотнул и негромко свистнул. В ответ тотчас же послышался точно такой же свист.
– Ну, теперь слышишь? Они! Идем скорее.
Тут и Ремезов махнул рукою своим – пора! Вот уже где-то рядом захрипели кони, вот кто-то вскрикнул…
Трое. Всадников было трое. Всего-то!
– Главное, не дать им ускользнуть, – пригибаясь, прошептал Павел. – Дождемся, когда спешатся… Вы, парни, держите лошадей, а мы с людьми справимся. Усекли? Тогда пошли!
– Э-эй! – выбравшись из кустов, громко выкрикнул Павел. – Люди добрые, коня мово тут не видали? Хороший такой конь, пегий.
В-вухх!!! Свистнула, пролетела мимо уха стрела. Почуяв чужих, заржала, взвилась на дыбы лошадь. Чья-то тень шарахнулась в сторону, кто-то выругался, а кто-то истошно закричал:
– Держи-и-и-и!!!
– Ах ты, сука! Выдала!
Злобно ощерив зубы, Салтан бросился на Маше с кинжалом:
– Так умри!
Боярин не успел добежать. И знал, что не успеет. Поэтому даже не торопился – просто метнул нож на голос… и, судя по слабому вскрику, попал!
Вот теперь и бежать можно.
– Маша, ты как? Маша-а-а!
Что-то просвистело в воздухе. Кто-то пронесся вскачь темной стремительной тенью.
– Уйдут! – поднявшись из травы, закричала девушка. – Уйдут же!
– Никуда не денутся.
Ремезов поднес к губам висевший на груди рог, затрубил, протяжно и утробно. Наверное, как-то похоже когда-то ревели мамонты. Или динозавры, кто знает?
– Маша, ты не…
– Нет. Руку только чуть-чуть оцарапал, я же настороже была, знала, с кем связалась.
– Молодец ты, Машенька. О! Слышишь, скачут?
Судя по раздавшимся звукам, к реке несся целый эскадрон, скакали ничуть не таясь – с посвистом, с боевым кличем. Как видно, загоняли, оттесняли вражин к реке. Так ведь те и через реку переплыть могут. Уйдут!
Павел повернул голову:
– Парни-и-и! Вы где?
– Я тут, – откликнулся чуть погодя чей-то голос.
– Кто ты-то?
– Уброк. А Кармаль ранен.
Тьфу ты, этого еще не хватало! Ладно, разберемся… сейчас главное злодеев не упустить. Да не должны бы…
Приложив руку к шее упавшего в траву слуги – точно, готов! – боярин махнул рукой Маше и, бросившись к трофейной лошади – увы, только одной – прыгнул в седло.
– Эге-й! – орали в степи. – Эге-не-гей!
Хлестнув коня по крупу, Павел понесся на крик, рискуя в любую минуту сломать себе шею. Правда, светлело уже прямо на глазах! Черные ветви кустарников приобретали зеленовато-золотистый оттенок, небо становилось голубовато-белым, а от быстро угасших звезд остались лишь едва заметные бледные тени.
Через пару минут Ремезов обнаружил всадников: целый отряд во главе с начальником караванной стражи окружил двух узкоглазых всадников – теперь уж их хорошо можно было рассмотреть. Павел даже узнал эту парочку, когда подъехал ближе. Ну, конечно, что и следовало ожидать! Посланцы. Монгол и китаец. Игдорж Даурэн и… Ли Чань? Суань? Как бишь их там?
– Ты славно сегодня поработал, Аким, – вышел скрывавшийся в тени деревьев купец Халед ибн Фаризи. – Славно. Где остальные?
– Там, у берега. Кармаль, похоже, что ранен. А изменник Салтан – убит. Я просто вынужден был…
Тут только Павел подумал, что оставил там, в траве, нож… в траве или в спине убитого им предателя. Надо бы вернуться, забрать…
– Я их проведаю, – молодой человек сунул ногу в стремя.
– Постой, – повелительно махнул рукой начальник стражи – коренастый, с испещренным шрамами плоским лицом, монгол.
Его поддержал и торговец:
– Да, Аким. Не спеши. Мы ведь все не спешим – видишь.
Не спешат они… Странно!
– Но ведь нужно искать третьего.
– А чего его искать? – иранец неожиданно расхохотался, тряхнув крашеной бородой. – Вон он!
Он кивнул куда-то за спину Павлу, и молодой человек со всей поспешностью обернулся, увидев прямо перед собою, в числе других всадников, желтолицего киданя с черной остроконечной бородкой и усиками.
– Меня зовут Суань Го, – не слезая с лошади, но слегка кивнув, светски улыбнулся кидань. – Впрочем, мы знакомы. У меня хорошая память даже на бледнолицых демонов… не так ли, господин Павел?

Глава 9
Бродники

Лето 1244 г. Улус Джучи 

Массивная деревянная решетка из толстых жердей делила небо на клеточки, вполне удобные, кстати, для игры в крестики-нолики. Или, скажем, дети могли бы прыгать по небу, играя в классики, если б, правда, небо было бы не небом, а, скажем, весенним асфальтом, черным и влажным после только что сошедшего снега. Как там поется в детской песенке? Мелом расчерчен асфальт на квадратики…
Вот именно, на квадратики. Такие, что не проскочишь. Руку, конечно, просунуть можно, но ведь до решетки-то хотя бы дотянуться нужно. А никак! Высоко, метра четыре, а то и выше, и кому только пришло в голову выкопать здесь такую глубокую яму? Хотя… судя по стойкому запаху гнили, в ней хранили овощи и прочие припасы, да, вероятнее всего так, просто оставляли, куда-нибудь едучи, а потом, на обратном пути, забирали – Ремезов о таких складах слыхал. Правда, вот самому в него угодить, да еще в качестве узника – это уж ни в какие ворота. Вот уж попал-то! И главное – как глупо.
Эх, недооценил ушлого иранского купца! А тот-то прочухал, что к чему – умный. Гроссмейстер долбаный, мать ити. Наверняка что-то заподозрил давно уже, а уж после того разговора, в котором выпытывал про цены и все такое прочее… Павел тогда обмишурился, а понял это только сейчас! И цен толком не знал, и марки с шиллингами – чисто счетные единицы – посчитал реальными деньгами. Ну, какой он приказчик? За версту видать – никакой. А родной дядюшка, между прочим – купец, да еще очень даже известный. И батюшка был купцом, и ему, «Акиму» такая же судьба начертана – как и всем в те времена. Кругом династии, вертикальная мобильность низкая.
Ай, купец, ну до чего же хитрый торговец! Все ж пришел, сволочуга краснобородая, к верному выводу. И снюхался с Суань Го и его присными. Все правильно, раз уж на кону стояла прибыль – в поисках посланца кидани могли всех рабов перебить, запросто, тот же Ремезов в этом купца и уверил, как теперь выяснилось – на свою голову. Поразмыслив, подумав, Халед ибн Фаризи решил избавиться от самого подозрительного – от Павла. А этот чертов кидань еще оказался таким памятливым, вот и верь теперь басням, что для китайцев все русские на одно лицо!
И что теперь? А что теперь… Весь день молодой человек шагал, привязанный арканом к верблюду, под неусыпным присмотром стражников. Это вам не на ишаке ехать! Там-то, хоть и тряско, да все не на своих двоих. Да еще все время под палящим солнцем, боярина едва удар не хватил.
Шли на этот раз долго, и все вдоль реки, как стало потом понятно – до брода, где речушку и форсировали всем караваном, после чего расположились на ночлег вполне по-цивильному – в карван-сарае. А эта вот продуктовая яма – «ледник» – как раз на заднем дворе и располагалась. Сиди теперь, кукуй. Не выберешься!
Хорошо хоть попить дали – лично Суань Го принес, его пошлую бородку с усиками – этакий китайский Джек-Воробей – Ремезов надолго запомнил. Ага, забудешь тут… Нет, внешне кидань был сама любезность – и воды самолично принес, опустил кувшин на веревочке, и про еду не забыл – пусть и лепешка, но не такая уж и черствая, да еще с вяленым мясом. Хоть что-то.
А пока узник ел да пил, кидань его просвещал насчет всякого рода пыток, которые намеревался к Ремезову применить. Вытащить специальными щипчиками жилы, привязать к животу железную клетку с дырой, а в клетку запустить голодных крыс, либо разрезать живот и затолкать туда муравьев – это были еще не самые изыски!
Павел даже возмутился, посмотрел вверх:
– Ты пугать-то кончай, господин Маньжчоу Го…
– С твоего позволения, любезнейший Павел – Суань Го. Легко запомнить.
Заглянув через решетку в яму, кидань ухмыльнулся:
– Я тебя ничуть не пугаю, уважаемый господин, просто хочу, чтоб ты понял, и был для моих вопросов открыт.
– Я и сейчас открыт, – занервничал Ремезов, которому что-то не очень хотелось испытывать на себе болезненные причуды больного воображения киданя. – Спрашивай!
– Э, нет! – Суань Го погрозил пальцем. – Всему свое время. Я приду под утро, а до того времени посиди, подумай… и помни – сначала я могу прислать палача. А могу и не прислать, это уж как мне захочется. Так что сиди пока, уважаемый господин Павел, сиди и думай. Очень хорошо думай, каждый раз, когда ты солжешь, я буду отрезать тебе палец… Так можешь и совсем без пальцев остаться.
Обнадежил, гадина желтомордая!
Мхх! А чего ругаться, спрашивается? На себя нужно ругаться, купца-то до конца не просчитал. А работорговец оказался куда умнее, чем предполагали, умнее и расчетливее… Впрочем, если это так, то… То над Ирчембе-огланом явно нависла опасность! Ведь, выдав – пусть даже не зная точно – доверенного человека мингана, купец явно подставлялся сам, и уже больше не мог рассчитывать на благорасположение властей Западного улуса. И это еще мягко сказано. Так зачем торговцу подобные заморочки? А низачем. Значит, одно из двух – либо достопочтенный Халед ибн Фаризи никогда больше не собирается в Шехр-аль-Джедил, либо… либо власть там уже очень скоро сменится! В чем купца наверняка убедил тот же пресловутый Суань Го – а уж убеждать этот парень умел. Ишь, как наехал – вроде бы вежливо все, с улыбочкой, а – мороз по коже.
Суань Го… Суань Го, Ли Чань, Игдорж Даурэн. Что же – все трое посланцев были врагами Ирчембе-оглагна? Или тут все гораздо сложнее? Один враг – Суань Го – этот-то налицо, остальные же могли просто ему подчиняться, или им было все равно. Все трое прекрасно знали, кто такой Павел Ремезов – видели на пиру, и нынче следовало хорошенько подумать – что теперь говорить, а чего не договаривать.
Так, может, имеет смысл сказать правду? Мол, так и так, Ирчембе-оглан послал к Субэдею, узнать, за кого тот выступит – против Гуюка или «за»? Подставить Ирчембе? Но, ведь кроме тысяцкого, больше никаких других покровителей в стане Бату у боярина нет! И еще не следует забывать о семье, о беременной супруге, о своих верных людях – если Ирчембе-оглан узнает о предательстве Павла, что с ними со всеми станет? Он же, кстати, об этом и предупреждал. Так, на всякий случай. И, похоже, как раз такой случай настал. И что теперь? А ничего – думать, как выбираться, надо. Не рассказывать ничего, бежать… или – погибнуть с честью. Только желательно б не под пытками – просто броситься на кого-нибудь, выхватить у тех же стражников сабли или копье, и тогда посмотрим! Убьют, конечно, но – сразу, без всяких особых мучений. Как говорил один мрачный персонаж из кинофильма «Место встречи изменить нельзя» – «Мы тебя не больно зарежем».
Небо над головой узника быстро темнело, в яму уже с любопытством заглядывали звезды и золотистая половинка луны. Павел уже привык к запаху гнили и разложения и думал теперь лишь об одном – как половчей встретить смерть. Именно так, раз уж ничего другого не оставалось… Не оставалось ли? Ремезов все ж таки был кандидатом наук и вовсе не считал себя фаталистом. Что-то нужно было делать, делать немедленно – прямо сейчас.
Интересно, к яме приставили стражников?
– Эге-гей! – запрокинув голову, закричал Ремезов. – Тут есть кто-нибудь?
– А кого тебе надо? – в яму заглянула чья-то усатая морда в круглом железном шлеме с бармицей.
Страж отозвался по-русски, значит, кипчак, половец или татарин, но татарин местный, из Улуса Джучи, вовсе не из далекого Каракорума. Ага… пост-то доверили все тем же стражничкам, что охраняли и караван. Своих людей гнуснопрославленный извращенец Суань Го не выставил… или ему не дали. И это уже хорошо!
– Хотел передать пару слов достопочтенному господину Халеду ибн Фаризи, торговцу лю…
– Знаю я, кто таков почтенный Халед! – не дослушав, перебил воин. – Говори, что ты хочешь ему сказать, я передам, как сменюсь.
Согласился он как-то слишком охотно, быть может, был специально проинструктирован? Или Павел все же сгущал краски, ну, кто такой этот Суань Го? Папаша Мюллер?
– Скажи, я очень виноват перед ним, о чем сожалею.
– Поздновато спохватился! – гулко расхохотался изнывающий от безделья страж.
Ремезов улыбнулся:
– Лучше поздно, чем никогда.
– Думаю, купец будет доволен твоими словами, – похоже, воин вовсе не боялся выражать свое мнение.
Ну, точно – караванный страж. Охранная контора какого-нибудь бывшего десятника. А что? Тут много таких.
– Он-то будет доволен, – Павел подергал ус. – Только вот и я бы хотел получить удовольствие перед казнью…
Молодой человек внезапно осекся – с чего он вообще взял, что его казнят? Для работорговца, да, он теперь ненужный свидетель, а вот что касается киданя…
– Так что ты там хотел получить?
Ладно. Черт с ним, с киданем, все равно ничего хорошего от него ожидать не приходится. А вот от купца…
– Понимаешь, я девок очень люблю…
– А кто их не любит? Гы! – стражник глумливо ухмыльнулся и поправил съехавший набок шлем.
– Так вот, ты б передал, мол, не мог бы достопочтенный торговец прислать мне сюда девчонку… он знает, какую.
Воина перекосило от хохота:
– О, ты совсем обнаглел! Девчонку тебе в яму?!
– Да не в яму. Просто поплясала бы здесь, на решетке… Я б хоть последний раз на женскую красоту поглядел. Умирать было бы легче.
– Ишь ты какой. А как ты красоту увидишь-то? Стемнеет скоро уже.
– Так, всяко, факел можно зажечь. Или свечечку.
– Свечечку ему, хэ!
– Так ведь не восковую прошу, сальную.
Светила в небе половинка луны. Загадочно мерцали звезды. А узник все говорил, говорил, нес всякую чушь… и так вот, помаленьку, уговорил стражника. И еле дождался, когда тот сдаст напарнику пост.
А почему б купцу не исполнить просьбу, тем более последнюю? Он ведь должен подспудно испытывать какое-то чувство вины, и именно это чувство заставит его… А, может, и не заставит. Может, зря все… Может, и зря – но попробовать-то надо!
Устало привалившись спиной к земляной стене, Ремезов смежил веки, ненадолго погрузившись в дрему… прерванную нежным знакомым голосом.
– Господин Аки-им. Да откликнись же!
Вот тут Павел вздрогнул, вскочил, задирая голову:
– Господи! Маша!
– Я пришла танцевать для тебя. Купец дал и свечку, и бубен.
– Ты надолго отпущена?
– Купец сказал – хоть на всю ночь.
– Тсс!!! На всю ночь – это слишком.
– Мне начинать?
– Начинай, но… – Павел понизил голос. – Вокруг много стражников?
– Целая дюжина.
– Что ж, пляши и… сделай так, чтоб мы могли бы перекинуться парой слов. Чтоб ты бы меня услышала, а они – нет, поняла?
– Поняла, господин Аким.
Выпрямившись, девушка стала на прутья решетки и, ударив в бубен, запела:

Ай-люли, ай, люли,
Во поле с тобой пошли…

Ничего себе оказалась песня, веселая, даже, можно сказать, танцевальная. А уж какая заводная! Особенно, когда в такт песне невольница стала скидывать с себя одежду – не дура, быстро сообразила, чем можно отвлечь стражников!
Ай-люли, ай-люли… – полетела наземь накидка.
Ай-люли… – следом отправился и пояс…
Ай-люли… – девчонка задрала платье почти до бедер… Стражники одобрительно взвыли.
Ай-люли!
Оп! И на девчонке уже ничего не осталось, даже самого дешевенького ожерелья или браслетика. Да и что могло быть у рабыни? Только душа… и еще – юное, соблазнительно красивое тело!
Изогнувшись, танцовщица подхватила брошенный бубен, ударила… бум-бум…
Припала к решетке… бум-бум… бум-бум-бум…
Стражники внимали, как зачарованные.
Павел увидел сверкнувшие сверху очи. Улыбнулся:
– Теперь слушай меня, девочка…
Сказал все, что хотел, ну точь-в-точь, как Штирлиц и радистка Кэт, слава богу, еще только что родившегося младенца не было.
Закончив танец, Маша подняла с земли длинную штопаную рубаху из выбеленного на солнце льна – вот и все платье. Натянула. Улыбнулась стражникам:
– Может быть, я еще сегодня приду… если купец отпустит.
– Ого! – воины оживились, захлопали по плечам своего сотоварища, коему, видать, и выпадала очередь нести сейчас службу. – Повезло тебе, Аксалык, повезло. Этакая пери пляшет!
– А купец может и не отпустить.
Да отпустит. Отпустил уже! Павел слал в небо молитвы. Лишь бы теперь получилось все, лишь бы Маша все, как надобно, сделала… как уговорились только что. Да сделает. Сладит. Что ей терять?
С момента ухода невольницы прошло не так уж и много времени, а боярину показалось – годы. Откуда-то сверху доносились чьи-то отдаленные голоса, смех… потом все стихло, остались лишь луна да мертвенно-холодные звезды, презрительно смотревшие вниз.
Чу!
Чьи-то шаги… шорох… и резко оборвавшийся крик!
Скрипнув чуть сдвинулась в сторону решетка… Показалось все? Нет, точно – сдвинулась!
– Маша, ты?
– То я, Яцек, пан. Маша вокруг посматривает… Ага! Идет уже. Сейчас мы вдвоем…
Вдвоем дела пошли куда лучше, решетка еще немного покочевряжилась и, наконец, со скрипом отъехала в сторону.
– Уфф!
Упала к ногам веревка – положенный всякому погонщику аркан. Ремезов поплевал на руки… и тут же оказался наверху, улыбнулся:
– Спасибо, родные мои! А теперь – помоги нам Бог.
Они стояли втроем, в темноте, смутными, освещаемыми тусклой половинкой луны, тенями, чуть согбенные, словно знаменитые «Три тени» Родена. Вокруг стояла мертвая тишина… нет, вот за оградою резко закричал ишак.
– Стражник? – обернулся Павел.
– Я убил его, – Яцек посопел носом. – Свалил арканом, а затем – его же ножом.
Боярин покачал головой – от кого бы ожидал, только не… В общем-то, и неплохо, что Маша подговорила парня.
– Дай нож сюда… На выходе сколько?
– Пятеро. Играют в шиш-беш.
– Многовато… но ладно.
Склонившись, молодой человек проворно разрезал связывающие деревянные прутья решетки веревки, улыбнулся:
– Эти жердочки вы потащите на своих плечах. Надеюсь, у ворот нынче не люди Халеда?
– Н-нет, – Яцек дернулся и помотал головой. – Не наши воины. Чужие.
– Славно, – потерев руки, Ремезов помог парню и девушке поудобнее примостить на плечах жерди. – Яцек. Не забудь свой аркан.
– Он всегда при мне, потеряю – высекут!
– Та-ак… – Ремезов быстро метнулся к убитому стражнику. – А что тут у нас еще? Сабля… угу. И больше ничего интересного, даже мелочи нету. Видать, бедолага игрок… был. А, вот и плеточка! Очень она нам сгодится, очень! Ну, что стоите, глаза таращите? Пошли. И умоляю – все вопросы потом.
Хозяйственно прихватив саблю и плеточку с обычной, ничем не примечательной ручкой, боярин, велев своим спутникам идти прямо на главный двор, важно зашагал сзади, а, как только процессия оказалась ввиду азартно бросавших кости стражей, громко заругался и замахал плетью.
У ворот ярко горел костер. Стражники оглянулись.
– Поживей, гнусный помет ишака! Да что вы тащитесь, как навозные мухи? Поторапливайтесь, говорят вам, иначе отведаете плетки, грязные дети извращенных ифритов! Помесь ишаков и гиены! Ленивые сволочи! Инсургенты! Гниды пучеглазые!
Один из стражников даже покачал головой:
– Ну, насчет гнид – это ты уж слишком.
– Хозяин велел разбить еще один шатер, – озабоченно сплюнув, пояснил Ремезов. – На ночь-то глядя, не мог раньше распорядиться. Теперь вот иди, гони этих ленивых тварей. С ними ведь и до утра провозишься!
– Это точно! – стражник махнул рукой. – Ворота сами отворяйте, там все просто – засов. Ну, что?! Твой ход, Касым-ага! Посмотрим, повезет ли тебе на этот раз?
– Обязательно повезет, доблестный Чангак! Разве ж мало я молю об этом Аллаха?

Покинув постоялый двор, беглецы поспешно зашагали к реке, и минут через десять оказались у брода, все с теми же жердинами – Ремезов сменил по пути Машу, подставив мужское плечо. Жалко было Яцека – парень все еще хромал, правда, уже не так сильно, как прежде. Спасибо Павлу – вовремя порекомендовал молодого раба в погонщики.
– Господин Аким, – дойдя до воды, обернулась девушка. – А зачем нам эти жерди, ведь тут брод?
– Нам не нужен брод, Маша, – боярин ободряюще улыбнулся. – Нам нужна река. Мы поплывем. Давай свой аркан, Яцек – сейчас свяжем небольшой плотик.
Плот вязали долго, наверное, с час, однако с этим стоило повозиться – запутать вполне возможную погоню, да и так – все не пешком идти. Небо уже начинало светлеть, и в темных водах отражались еще непогасшие звезды. Кроме жердей, беглецы нарезали тростника, связали объемистыми пучками и, крепко-накрепко все связав, наконец, оттолкнулись от низкого берега.
Плеснули волны… Колыхнулись черные берега.
– А ведь плывем! – опасливо оглянувшись назад, прошептал Яцек. – Ой, Матка Бозка!
Ремезов тихонько засмеялся:
– Плывем, а как же! И не говорите мне, что лучше пешком.
– Нет, – согласно кивнула Маша. – Не лучше. Но и здесь… – девушка передернула плечами. – Опасно как-то.
– Так ты меньше вертись, не то на излучине живо полетишь в воду.
Посмеиваясь, заболотский боярин деловито управлялся самой длинной и крепкою жердиной, предусмотрительно оставленную в качестве средства управления. Его спутники тоже имели подобные же шесты, только поменьше.
Широкая у брода, река постепенно сужалась, неся беглецов со все большей скоростью, так, что Павел всерьез опасался налететь с разгона на камень. А запросто можно было!
– Ой, как все перед глазами мелькает! – похлопала ресницами девушка. – Господине Аким, а мы куда плывем-то?
– А здесь в город одна дорога, – пошутил было Ремезов, но, увидев испуганные глаза своих спутников, счел за лучшее кое-что им разъяснить… пока еще течение не стало слишком уж шумным.
– Плывем, сколько можем и, как вы поняли – вниз по реке. Полагаю, это приток Дона.
Снова взглянув назад, Яцек нервно дернулся.
– Что ты там высматриваешь? – обернулся Павел. – Ждешь погони?
Подросток молча кивнул.
– А я вот так не думаю, – обнадежил всех Ремезов. – Караванщики – люди сухопутные, наверняка в степи искать будут. Все, сколько могут, прочешут, всю округу. Но мы-то уже не в округе будем – ишь, как несет-то!
Течение и в самом деле все убыстрялось, вдруг сделавшаяся довольно бурной река несла плот с беглецами, словно бумажный кораблик или почти невесомый, оторвавшийся от дерева, лист. Правда, Павел предполагал, что так будет длиться недолго – выбравшись из теснин, река неминуемо разольется, замедлится, и тогда придется прижаться к берегу и работать шестами.
Что ж… Лишь бы не появилась погоня. Да, конечно, обозники – люди сухопутные, да и достопочтенному работорговцу Халеду по большому-то счету время на поиски тратить жалко. Кого ловить-то? Хромого да порченую девку, путь даже та умеет ловко лапти плести? Невелика и потеря, и незачем отправлять на поиски охрану – ну, разве что уж совсем рядом взглянуть.
А вот Суань Го может рассуждать по-другому! И, ежели он не очень торопится, запросто вышлет воинов, да и сам поисками займется… пока не обнаружит либо беглецов, либо их трупы, точнее – труп Ремезова, ведь мертвый уже никому и ничего не расскажет. Не доложит тому же Ирчембе.
Светало, и первые лучи невидимого пока солнца уже золотили легкие белые облака, на глазах таявшие в алой дымке рассвета. Как и предполагал Ремезов, река и впрямь расширилась, разлилась, так, что расстоянье от берега до берега составляло по меньшей мере два перестрела. Вот уже заголубело все небо, исчезли, растворились в искрящейся солнцем лазури звезды… и в какой-то момент работавшие шестами гребцы вдруг потеряли дно.
– Руками загребай, руками! – крикнув, Павел и сам показал пример, направляя утлое плавательное средство к левому берегу, подальше от возможной погони. Впрочем, кто знает, в какую сторону бросятся искать беглецов? Может, и вовсе никуда не бросятся, а…
– Всадники! – присмотревшись, вздрогнула Маша. – Вон там, на берегу!
– Гребем назад!
Нащупав шестом дно, Ремезов оттолкнулся изо всех сил, и, увидев метрах в десяти от себя, в камышах, воина, целящегося из лука, понял, что уже поздно.
Подняв белые брызги, трое всадников въехало в воду по грудь коней, по центру важно восседал в седле смуглолицый, кряжистый, с русой окладистой бородою, мужик, обликом напоминавший былинного Соловья-Разбойника. Разбойником он и был, как и все эти люди: лиходеи, «бродники», сброд.
Вытащив из топкого ила шест, заболотский боярин обернулся… ничего хорошего для себя не увидев: из-за излучины уже выгребали две разбойничьи лодки. Прав был купец – весло-то они потеряли-сломали.
– Ну? – «Соловей-Разбойник» грозно сдвинул брови. – Сами на берег выйдете, аль притащить?
– Лучше уж сами, – криво хмыкнув в ответ, Павел с силой отправил плот в камыши. Деваться было некуда.
– Глянь, тут и девка! – один из разбойников – маленький, кривоногий, с круглым – сковородкой – лицом, ущипнул Машу за бок, ухмыльнулся. – Ух, и повеселимся топерь, братцы!
– Ты, Ахметко, грабли-то не тяни, – перебил его сотоварищ, здоровущий, голый по пояс, детину метра под два ростом, с бритой наголо головой и аспидно-черной бородищей. – Тут атаману – первое слово.
– Само собой, – связывая девчонке руки, согласился Ахматко. – Разве ж я против?
Детинушко тем временем живо спеленал Яцека и, бросив парня в кусты, с нехорошим прищуром взглянул на Павла. – Ты эт, парнишо, сабельку-то свою кинь. А то ведь мы и стрелой можем, Ахметко – суслика в глаз бьет.
– Дуб-Дубыч прав, – ухмыльнулся в седле атаман. – Бросай, паря, саблю, не гневи зря.
Пожав плечами, Ремезов швырнул трофейную саблю в траву – а что еще оставалось делать? Трое – во главе с атаманом – на лошадях, двое – Ахметко и Дуб-Дубыч – на берегу, еще на реке, в лодках, бог знает сколько. Не-ет, так просто, на рывок, не уйти, слишком уж неравны силы. Надо бы придумать что-нибудь, срочно что-то придумать… только что?
– За вами погоня, братцы, – перепрыгнув с плота на берег, Павел с видимой покорностью протянул руки. – Сотня караванных стражей. Эти воины скоро вот-вот будут здесь.
– Иди ты – сотня! – недоверчиво прищурился главарь. – Что тут караванщикам делать-то? Нас ловить? Сомнева-а-аюсь, одначе.
– Не вас, – боярин тряхнул головой. – Нас. А вас уж заодно на куски порубают.
Переглянувшись с Ахметкой и Дуб-Дубычем, атаман озадаченно почесал бороду и, махнув рукой лодочникам, распорядился:
– Пленных – в лодки возьмете, да давайте, не мешкая, вниз по реке. А мы берегом двинем. А с вами, – разбойник оглянулся на беглецов, – после поговорим, к вечеру ближе.
Ремезов возликовал в душе, садясь в утлую лодку – все же сработало! Все же не стоять здесь, не ждать неведомо чего, хоть куда-то двигаться, до вечера, ну, а вечером… там видно будет, уж всяко за полдня хоть что-то придумается, атаман-то, по всей видимости – не семи пядей во лбу, хотя – смел, решителен, этого не отнимешь. Ишь, как быстро распорядился, единолично, ни с кем не советуясь, все в меру собственного разумения. Он тут сам себе голова… и это хорошо, замечательно просто.
Приняв на борт пленников, «бродники» ловко заработали веслами, погнав свои не столь уж и утлые челны вниз по течению реки, судя по всему – к Дону. Солнце скрылось за плотным белым облаком, похожим на вату, целое стадо подобных пробиралось по бледно-синему небу к югу, и свежий речной ветер бросал в лица гребцам крупные брызги. Плыли быстро, даже появляющиеся иногда на излучинах всадники – атаман и все прочие – не всегда поспевали за лодками.
Ах, как хорошо плыли! Оставалось только запеть песню «Из-за острова на стрежень». Ремезов и запел бы, если бы не сложившаяся сейчас ситуация, полностью соответствующая поговорке – из огня да в полымя. Хотя это еще как посмотреть! В лапах Суань Го Павлу вряд ли было бы лучше.
Солнце уже начинало клониться к закату, заметно посвежело, и усилившийся ветер гнал от берега к берегу крупные жемчужно-серые волны. Лодки нещадно черпали воду, и «бродники» снизили темп, отчего, однако, начало заливать еще больше.
– Так и потонуть недолго, – вполне логично пробурчал про себя кормщик одного из челнов и, обернувшись к своему соратнику, махнул рукой: – К берегу пошли, Силяйко!
– К берегу? – на миг бросив рулевое весло, засомневался было тот. – А Курдюм?
– С атаманом как раз там и встретимся, на берегу. Вон и наши уже скачут.
Действительно, на заливном лугу, покрытом дивной зеленой травою, показались несущиеся всадники, и первым скакал главарь. Как его… Курдюм.
Причалившие к берегу лодки бродники живо втащили в камыши, замаскировали, и атаман, подозвав к себе нескольких одетых в вывернутые бараньи шкуры парней, что-то им приказал, показывая на небольшую полянку меж береговыми зарослями краснотала и неширокой дубравою.
– Ну, а теперь – рассказывай, – распорядившись, Курдюм уселся на выброшенный на берег топляк и с интересом посмотрел на Павла. Именно на Павла, не обращая почти никакого внимания на остальных… хотя нет, Машу-то он все ж таки зацепил похотливым взглядом прожженного бабника. Скривился, посмотрел, заценил девчонку этак по принципу – на безрыбье и рак рыба.
– Говори, говори, не стесняйся, вижу, ты у них за главного.
Ремезов хмыкнул – еще бы не видеть, это ж надобно совсем слепым быть – да нагло, уже в открытую, ухмыльнулся:
– Ты бы, добрый человек, руки мне да людям моим развязал и напиться позволил. А то какая же беседа, коль в горле пересохло?
Курдюм кивнул Дуб-Дубычу:
– Развяжи. Но – присматривай. Ежели что…
– Да никуда мы от вас не денемся, – обидно засмеялся боярин. – Не птицы, чай, и не рыбы, и мест здешних не знаем.
– Ты зря-то не болтай, – нетерпеливым жестом прервал атаман. – По делу говори. Кто таков? Откуда? Кто и почему за вами гонится?
Ремезов рассказал все, ничего особенно не скрывая, умолчав лишь о поручении Ирчембе: дескать, оказался в плену у киданей, тех, что шли с караваном в Сарай, к Бату. Ну и все такое прочее.
– Кидани? – Курдюм удивленно приподнял левую бровь. – Что-то про таких не ведаю.
– Из татар они, батько, – вскользь пояснил Ахмет. – Чингису, хану, помогали править, и многим другим.
– А тут они что забыли?
– То, батько, у пленника спрашивать надобно.
– И спросим! – атаман перевел взгляд на Павла. – Ну? Что молчишь?
– Кидани – Суань Го, Ли Чань, Игдорж Даурэн – едут в Сарай, как тайные соглядатаи Гуюка, хана из далекой Монголии.
– А тебя чего они ловят?
– Так я ж прознал, кто они на самом деле такие! И мои люди, – Ремезов кивнул на Машу с Яцеком, – тоже про то ведают. Вот и ловят. Чтоб поскорее убить.
– Чего ж раньше-то не убили? – резонно поинтересовался Курдюм.
Боярин повел плечом:
– Так пытать хотели сперва, а мы – сбежали. Ежели хочешь, так расскажу – как.
– Расскажи, – пригладив растрепанную ветром бороду, охотно покивал атаман. – А мы все послушаем. Верно, робяты?
– Верно, батько, верно.
Все, свободные от исполнения атаманских приказов разбойники с видимым удовольствием расположились на бережку – кто уселся на топляки, кто забрался в замаскированные лодки, а кто и просто развалился в траве, зеленой, как глаза юной красавицы Марии.
Пожав плечами и напившись, Ремезов тут же рассказал о побеге все, причем с такими подробностями, о коих вполне можно было б и умолчать, да вот только Павел молчать не счел нужным, поведав и о реакции стражей, и о приватном Машином танце.
Хлопнув себя по ляжкам, Курдюм посмотрел на девушку:
– От ты так, голышом, и плясала? Отвечай, когда спрашивают!
Маша опустила глаза:
– Плясала. Что ж. Господине Аким много добра для нас сделавши.
– Эх, была б ты, девка, погрудастей, да пополнее… А то что на тебя пялиться-то – кожа да кости одне!
Бродники расхохотались, а вспыхнувшая со стыда девушка еще больше потупила взор. Детинушко Дуб-Дубыч поднялся на ноги, похлопал красавицу по плечу:
– Ничо, дева. Ничо! От тя не убудет.
Разбойники снова захохотали, заржали, словно перекормленные кони, и пуще всех – атаман Курдюм, явно положивший глаза на Машу, что сильно не понравилось Павлу.

Выставленная в эту ночь засада на возможную погоню никакого результата не принесла – никто близ реки не появился: ни караванная стража, ни Суань Го со своими людьми. Впрочем, совсем уж неудачным ночное дежурство считать было нельзя – уже рано утречком Дуб Дубыч доложил атаману о нескольких больших лодках с товарами, кои как раз под утро прошмыгнули вниз по течению.
– Баконя грит – ночесь прошли, видать, к Азаку направились. Лодки полные, осадчивые – с товаром.
– Добро, – Курдюм осклабился и неожиданно подмигнул всем, бывшим с ним рядом, бродникам, четверо из которых – довольно еще молодые парни, судя по скуластым лицам – половцы – не сомкнули глаз с полночи, бдительно охраняя пленных. Даже и сейчас настороженно присматривали, Ремезов даже скривился:
– Да не убежим мы никуда, зря вы волнуетесь.
– Убежите – не убежите, – высморкавшись, философски заметил главарь, – а присмотр все одно нужен.
Павел пожал плечами – кто бы спорил? Хотя, наверное, его слова все же возымели действие – с пленниками остались только двое разбойников, все же остальные, повинуясь приказу своего атамана, скоренько собрались и двинулись вниз по реке – кто на челнах, а кто и по берегу – на лошадях. Ясно было – куда: конечно же, торговые ладьи грабить!
– Как ты, Маша? – проводив взглядом лодки, боярин присел на топляк, рядом с девушкой. – Никто не приставал ночью?
– Никто, – юная красавица улыбнулась и, хлопнув ресницами, зевнула, быстро перекрестив рот. – Я-то, господине Аким, не спала, все в траве ворочалась, слыхала, как эти почитай всю ноченьку про что-то сговаривались. Слыхала, вроде и про нас говорили – мол, то ли убить от греха, то ли в Азаке, на рынке, продать, есть у них там верные люди.
Азак, он же – Тана, будущий Азов – торговая фактория Генуи на топких берегах Азовского моря, ныне платящая дань татарам.
Ремезов покусал губы – в принципе, подобного решения он и ждал, чего еще ожидать от разбойников? Благородными они только в старых книгах бывают, на самом же деле… Лиходейничают-то не от благородства, скорее – от безысходности, а с пленниками поступают известно как: если нельзя продать, так убить. Еще вариант – принять в шайку, что тоже вполне могло быть, но при данном раскладе касалось только Ремезова – сильного и опытного в воинском деле молодого мужчины. Все еще хромавший Яцек в этом смысле для бродников никакого интереса не представлял… а вот Маша вполне представляла. Как на нее смотрел атаман! Да и все остальные… И что с того, что кричали – худа! Подкормят чуток, а не успеют, так все равно используют, скорее, рано, чем поздно – они ж тут как солдаты славной Советской Армии – в женском вопросе неприхотливы и не сильно разборчивы. Оно, конечно, эти бравые парни, ежели б имели возможность выбирать, предпочли бы какую-нибудь дородную бабенку с арбузной грудью, однако вот выбора-то у них сейчас никакого не было, а была Маша… Тощая, да, слишком уж для этого времени стройненькая, но… уж что есть. И с этим нужно было что-то делать, не рассусоливая, как можно быстрей. А что делать? Бежать, не зная степных троп? Так можно долго пробегать, до полного истощения, и стать легкой добычей каких-нибудь кочевников-степняков, что явно не имело смысла. Пробираться вдоль реки к Дону и в тот же Азак? Ага… самим явиться на невольничий рынок. А куда же еще-то? Чужаки, они везде чужаки, и поступать с ними можно как душе угодно, никто не заступится, никто не ответит. Так что поспешное бегство – не вариант. Эх, был бы проводник, хоть кто-то, знающий степи… А в принципе – можно и в степь, хоть так уберечь девчонку, пусть даже на какое-то время. Найдут? Поймают? Очень может быть, бродники же здесь – дома. Однако ж делать, похоже, нечего – для Марьи иных вариантов просто нет.
Зря! Зря прихватил с собою девчонку!
Ремезов покачал головой, скривился, подумав, что зря он себя корит – что же, лучше было б девчонку в караване оставить? Это после всех-то событий. Нет, все-таки здорово она ему помогла… и теперь стыдно девушку вот так, на произвол судьбы, бросить, не по-мужски это, не по-мужски!
– Парни, в кости играете? – повернув голову, Павел посмотрел на своих стражей.
Скуластые, смуглые, в сермяжных, продранных и местами неумело заштопанных зипунах, в круглых барашковых шапках, до такой степени засаленных и грязных, что там, похоже, уже даже блохи не жили, молодые разбойники больше напоминали стоящих на паперти нищих, нежели бесшабашных ловцов удачи. Даже сабель у них не имелось, лишь луки со стрелами да за поясами – ножи. А лица? Какие у них были лица! Истинно степные, без всякого выражения, непроницаемые, как у индейцев, со щелочками-глазами и презрительно опущенными уголками губ.
Впрочем, до разговора с пленными один все же снизошел:
– В кости-то мы играем, бачка, только атаман приказал руки вам не развязывать и крепко-накрепко следить. А не уследим – башка с плеч! Атаман – он такой, горячий.
– Все понятно, – покивал Ремезов. – Значит, играть не будем. И долго нам тут так, истуканами-то, сидеть?
Вместо ответа страж лишь повел плечом и сплюнул – не знал и сам. Хорошо хоть еще разговаривал, в отличие от своего немого напарника, что давало возможность хоть что-то узнать о шайке атамана Курдюма.
Искоса взглянув на воина, Павел шмыгнул носом:
– Горяч, говоришь, атаман?
– Горя-а-ач!
– А шайка… ватага-то ваша удачлива?
– Да когда как, – отозвавшись, разбойник тут же спохватился, исправился – мол, есть и хуже.
Потом, чуть помолчав, вызверился, взглянул с угрозой:
– А ты что меня все выспрашиваешь, а?
– Думаю, – боярин улыбнулся как можно шире. – Думаю – нас он к себе не возьмет, а? Оружием я владею любым, а людишки мои с ножами да арканами управляются изрядно. Может, и сгодились бы вам?
– Про вас не знаю, а девка – точно сгодится!
Ухмыльнувшись, молодой лиходей глумливо посмотрел на сидевшую рядом, на плавнике, Машу и тяжко вздохнул:
– Йэ-эх, наказал атамане не трогать. А так бы… Так бы весело у нас вышло, а, девка?
Встав на ноги, он подошел к девушке ближе и, грубо ухватив за подбородок, посмотрел в глаза:
– Что, корвища, поваляемся потом со мной? Уж конечно, поваляемся… Опосля атамана! Гы-гы…
Парень гнусно заржал, поддержанный в своем глумливом хохоте и напарником, оказавшимся точно не глухим и, наверное, не немым тоже.
Побледнев, Маша прикрыла глаза, Яцек дернулся было – но вызвал еще более громкий хохот.
– От ты смотри, Анвар, с ножиками они управляться могут. Мы тоже можем, еще как! Эх…
Анвар, дотоле спокойно сидевший на корточках, тоже поднялся и, подскочив к Маше, схватил ее левой рукою за грудь, а правой – за горло. Захохотал:
– Титьки есть, Кишоха! Правда, ма-асенькие.
– Это плохо, что масенькие. Я большие люблю.
– И я большие…
Ремезов закусил губу, глядя, как, оставляя за собой мокрые соленые дорожки, текут по Машиным щекам слезы. Боярин надеялся сейчас только на одно – вряд ли эти разбойные сволочи осмелятся нарушить приказ своего атамана. А вдруг все же посмеют? Вон как оба дышат – как паровозы! – совсем уж девчонку облапали, залезли руками под платье…
А головой этому в брюхо, а тому… Главное, руки б освободить, развязаться бы!
– Ишь, ревет, корвища. Не реви, небось, не забидим.
С реки вдруг донесся свист, заливистый и громкий; бродники, враз перестав лапать девку, схватились за луки, бросившись в камыши… И тут же расслабленно поднялись, замахали руками:
– Наши.
– Быстро они нынче управились.
– Да-а, кажись, не пустые.

Ремезов, а следом за ним – и Маша с Яцеком поднялись на ноги, присмотрелись. И в самом деле, оба разбойничьих челна сидели в воде едва ль не по самое некуда, меж скамьями-банками виднелись какие-то бочонки, тюки и большие глиняные кувшины.
Вот снова раздался свист – свистел сидевший на носу одного из челнов Ахмет. Откуда-то с берега тоже послышался свист – видать, и остальные разбойники возвращались, конная, так сказать, рать – все три человека во главе с «горячим» парнем Курдюмом.
– Все ль подобру, поздорову? – помогая втащить на берег челнок, осведомился Кишоня.
Кормщик, Силяйко, довольно захохотал:
– Вот токмо-то подобру, парни! Купчишки, как нас увидали, так, как листы осиновые, задрожали. Думали – мнози нас. Атаман свистать по брегам велел, вопить, орать что-то, да тут еще и челны. Куда купчишкам деватися? Некуда. Вот и отдали. Не все, часть – так ведь подобру, поздорову.
Павел покусал ус – похоже, рэкет удался на славу: окромя всего прочего, шайка приобрела и вино… или что там было в кувшинах? Медовуха, хмельной квас, брага?
Ухмыляясь во весь рот, Курдюм спешился, небрежно бросив поводья подскочившему Кишоне и тут же спросил про пленных: мол, как себя вели?
– Да ничо! – осклабился молодой бродник. – В ватагу нашу просились. Энтот, вон, – он кивнул на Павла. – Говорил, мол, дело ратное знает изрядно.
– Ратное дело? – главарь шайки прищурился, пригладил рукою бороду и, неожиданно кивнув, хлопнул боярина рукой по плечу. – Что ж! А мы тебя, паря, спытаем! Сторожа наша сегодня конных на том берегу видала – не по вашу ли душу?
– И много их? – встрепенулся Ремезов.
– Чуть меньше дюжины, а куда больше-то на вас тратить?
Курдюм громко расхохотался, уперев руки в бока, следом за своим главарем заржали и остальные разбойники, похоже, такой уж у них был ритуал. Нечего сказать – веселые парни!
– Пойдешь с нами один, – отсмеявшись, атаман понизил голос и продолжил на полном серьезе: – Присматривать за тобой будут, ежели что не так – стрелу спиной словишь, а людишек твоих… – он плотоядно оглянулся на Машу, – лютою смертию порешим. Все понял, или еще объяснить?
Боярин повел плечом:
– Да куда уж больше-то. Понятно. Да не бойтесь вы – не подведу и лишним не буду.
– А мы и не боимся, – холодно отозвался Курдюм. – Это тебя бояться надо.
Он повернулся к своим, повелительно махнув рукою:
– Развяжите его.
Павел с наслаждением растер затекшие от крепкого кожаного ремня запястья и вскинул глаза на атамана:
– Оружие-то дадите?
– Потом, – осклабился тот. – Там, на месте, и разберемся. Сулицу получишь, но… смотри!
– Ты ведь предупреждал уже. Сколько можно?

Оставив несколько человек на плесе для присмотра за награбленным добром и пленниками, бродники во главе со своим атаманом быстро переправились на другой берег и, спрятав челны под ивами, зашагали к густым ореховым зарослям, тянувшихся широкой темно-зеленою полосою к утесу, у которого их и встретила выскочившая из кустов сторожа.
– Там они, – указав рукой, шепотом доложил один из «сторожей», маленький, средних лет, мужичок с кустистыми бровями и сморщенным лицом, всем своим обликом похожий на типичную канцелярскую крысу.
Крыса-то – крыса, однако – и нож, и татарская сабля, и – за спиной, в саадаке – со стрелами лук. Наверное, неплохо сей мужичонка справлялся со всем этим богатством, иначе и не носил бы… несмотря на внешний вид, рубака опытный, другого бы в караул не послали. Звали его, кстати, Трегубом.
– Десяток всего, все конные, – на ходу пояснял Трегуб. – Сегодня, в третьем часу дня, появились…
В третьем часу дня… – Павел переводил про себя в привычные меры. – Значит, через два с лишним часа после восхода солнца. Раненько явились, впрочем, по нынешним временам – в самый раз.
– Трое татар, остальные – половцы, – продолжал караульный. – Луки, стрелы, сабли. Сейчас остановились у овражка – обедать. Костер не жгут – пасутся.
– Можно спросить? – боярин нагнал идущего впереди атамана.
Тот махнул рукой:
– Спрашивай.
– Как выглядели татары?
– Желтолицые, важные, – не задумываясь, отозвался Трегуб. – От половцев отличаются сильно.
– А кто-нибудь в красном халате средь них был?
– В красном? Да, был один в красном, с коркодилами-зверьми золотыми…
– С драконами, – машинально поправил Павел. – Плоское лицо, небольшая острая бородка, усы.
– Все так.
– Ну, что? – выслушав, Курдюм обернулся. – По твою душу?
– Они.
– Выходит, не врал. Ладно, поглядим. Дуб-Дубыч, дай-ко ему сулицу!
Сулица. Пусть хотя бы так. Короткое метательное копье, коим, конечно, при нужде можно действовать и в рукопашной, но все же не так, как рогатиной или пикой – слишком уж слабовато древко, удары не парируешь, бить надобно наверняка.
И все же, ощутив в руках тяжесть боевого оружия, Павел несколько воспрянул духом: теперь оставалось лишь не ударить в грязь лицом, проявить себя, отмести лишние подозрения, а уж потом… потом – видно будет.
Ремезов быстро оглянулся: интересно, кому именно наказано, ежели что, стрелять ему в спину? Наверное – всем, на милых и беззаботных друзей бродники вовсе не походили. Ух и рожи! Один Дуб-Дубыч чего стоит или, там, Ахметко. Да и сам главарь. Такие в спину стрелой – запросто, нисколечко не задумываясь, словно два пальца… Такие уж люди, и время такое – средние века.

Конечно, остановившиеся на короткий отдых – даже не распрягали коней – воины Суань Го (он ведь и был главным организатором погони) вовсе не походили на праздношатающихся туристов или там, рыбаков. Выставили часовых… коих успешно сняли разбойники, хорошо знавшее все потайные тропки, овражки и все такое прочее, чего не ведали люди Суань Го. Да, они были опытны, но бродники знали в округе всё! Буквально каждый кустик, а на реке – каждый камень, каждую мель. Знали и действовали четко, слаженно, быстро – Ремезов и глазом моргнуть не успел, когда мигом обернувшийся Трегуб, выскочив из кустов, вытер об траву окровавленный ножик и ухмыльнулся:
– Всё, атаман. Можно!
Павел хмыкнул – похоже, часовых сняли быстро и качественно, «без шума и пыли».
– Силяйко, и вы трое – туда, – не тратя времени даром, распоряжался главарь щайки. – Ты, ты и ты – к овражку, вы двое – к лошадям. Трегубе, сколько стражей было?
– Двое.
– Значит, всего осталось восемь.
А разбойников насчитывалось чуть меньше пары дюжин… человек двадцать точно. Бедный, незадачливый Суань Го!
– Ты, Аким, со мною пойдешь…
Ремезов даже не понял сперва, к кому обращаются. Потом только сообразил – «Аким».
– Дуб-Дубыч, Ахмет – вы сзади.
Ага, понятненько, вот кто, значит – в спину…
– Я тоже с вами. Вперед! Там, как кусты кончатся, в траве ползите – змеями.

Так и позли – змеями, в густой пахучей траве, меж ромашек и ядовито-желтых лютиков, меж зарослей пастушьей сумки и тяжелых цветков кипрея. Долго ли ползли или быстро, Павел бы не смог сказать наверняка, скорее – быстро, казалось, едва только нырнули в траву, как атаман, чуть приподнявшись, с силой метнул секиру, с ходу раскроив череп кому-то из киданей… Увы, не Суань Го! Даже стрела его не взяла, не задела, а стрелы бродники выпустили первым же делом, после чего – тут же! – выскочили из зарослей кипрея этакими чертями!
Ох, как славно действовали, умело, профессионально – еще и атака толком не началась, а половина противников уже была убита!
– Хэй, хэй! Ого-го! – громкий заливистый клич прорезал округу – казалось, кричали со всех сторон, сея неуверенность и панику.
Враги заоглядывались, похватали оружие… Монгол Игдорж Даурэн – Павел узнал его сразу – сплотил вокруг себя оставшихся воинов, возглавив быстро организованную оборону… которую оказалось не так-то просто подавить, несмотря на все усилия разбойничьей шайки!
Потрясая своим коротким копьем, Ремезов бросился в атаку вместе со всеми, не отсиживаться же в траве? А раз завязался бой, так надо действовать без всякого гуманизма – война есть война, и схватка есть схватка!
Вот и Павел…
Ударил копьем подскочившего половца, угодив в небольшой круглый щит. Сулица там и застряла, да куда же ее девать? Отбросив щит прочь, половец взмахнул саблей – и Ремезов, подхватив с земли давно присмотренный нож, выроненный кем-то из уже убитых, с силой метнул его, целя сопернику в грудь, слава богу, бездоспешную. Попал! Угодил прямо в сердце и, не испытывая никакого сожаления, с наслаждением почувствовал в правой руке тяжесть трофейной сабли! Соперник-то оказался неопытен, слабоват, а сабля – это вам не сулица! Уж теперь-то…
Стиснув зубы, Павел бросился в самую гущу схватки, тут же отразив удар Игдоржа Даурэна, рыцаря далеких монгольских степей. Тот узнал его, Ремезов понял это по глазам монгола, в которых вдруг вспыхнули ненависть и гнев. Он оказался хорошим воином, Игдорж Даурэн, действуя тяжелой саблей настолько ловко, что Ремезов даже позавидовал, зауважал. Впрочем, заболотский боярин и сам был в этом смысле не в лесу найден, много чего умел и опыт более чем солидный имелся.
Удар! Павел быстро подставил клинок… Звон! Искры! Доспехи монгола из маленьких сверкающих на солнце пластинок вряд ли пропустили бы саблю, разве что затупили б клинок. Не было смысла быть в доспех… куда-то около – в горло бы, в лицо.
Вот как раз сейчас – удобный момент! Боярин ударил… соперник вовремя пригнулся, и сабля, соскочив с покатого шлема, прошлась зубилом по бармице, угодив в плечо. Конечно же роскошные латы монгола выдержали, но удар оказался силен – Ремезов бил от души, как учили, в данный конкретный момент используя тяжелую саблю как меч – не прошибить доспех, так хоть переломать кости! И, судя по всему, его удар достиг цели – правая рука врага обмякла, но воин, с силой швырнув в соперника щит, немедленно перехватил саблю левой… коей и действовал с не меньшим искусством! Молодец – сноровисто уклонившись от щита, Ремезов невольно восхитился.
И тут же последовал удар! И это было плохо – с левшой всегда плохо, хотя в это время фехтование еще не достигло своей истинной высоты, чаще всего били просто «на раз», стараясь поразить соперника первым же ударом. Ну, а если уж с первого раза – вот, как сейчас – не выходило, уж тогда приходилось долго кружить, отбивать удары, атаковать.
В-вух!
С противным треском острие монгольской сабли распороло Павлу рубаху, даже чуток задело, раскровянило грудь. Монгол ухмыльнулся… Ах ты ж, вражина!
Павел нарочно замешкался, пошатнулся даже… Как любой нормальный водитель обязательно время от времени кидает взгляд в зеркало заднего вида, так и опытный воин контролирует обстановку вокруг – так действовал и заболотский боярин, крем глаза отмечая, что схватка-то, по сути, уже подошла к концу – пожалуй, только он – и этот упрямый монгол – и остались. Пора уже было заканчивать.
Удар! Словно молния! Однако соперник слишком уж вытянул руку… Вот за эту руку-то Ремезов его и схватил, живо переместившись в сторону. Схватил, дернул… Имеющий в руке клинок обычно не обращает внимания на какие-то другие приемы. Игдорж Даурэн ждал ответки – удара, и был к нему готов. А вот захвата – просто рукой! – явно не ожидал и, не удержав равновесия, полетел в траву…
На упавшего сразу же навалились разбойники, живенько разоружили, скрутили, связали.
– Хороший куш! – довольно осклабился главарь шайки. – Богатые доспехи – богатый человек. Мыслю – мы получим за него хороший выкуп. Очень и очень большой! Тем более что этот татарский черт так саданул щитом Силяйку… Не знаю, останется ли тот жив.
Воткнув саблю в землю, боярин обернулся, увидев среди поверженных трупов врагов лежащего в траве кормщика. Через весь лоб его тянулся широкий кровавый шрам, нанесенный краем щита монгола.
– Поганый татарин! – осклабившись, выругался Дуб-Дубыч.
– Я вовсе не поганый! – надменно возразил уже поднятый на ноги Игдорж Даурэн. – Я верую в Господа, Христородицу и Иисуса Христа!
– Знаем мы вас, степняков, – угрюмо прищурился атаман. – Еретики вы, а не добрые христиане! Троицу не чтите, Христа – тоже как-то не особо, даже и в церкви не ходите! Еретики!
– Церковь – есть созданье людей! – вскинулся было монгол, но его быстро увели прочь, к лодкам.
– А где же Суань Го? – наскоро осмотрев убитых, спохватился Павел. – Что-то я его нигде здесь не вижу!
– Двое ускакали в степь, – признавшись, атаман скорбно поджал губы. – Силяйко, ему велено было следить, да вишь, как вышло-то, со щитом этим. Эх, Силяйко, Силяйко, как же мы теперя без кормщика-то? Добрый был кормщик, все мели на реке знал до Азака до самого.
– Так, может, еще выживет?
– Может, и выживет, – спокойно согласился Курдюм. – Только в себя приходить будет долго, а мне люди сейчас нужны. Особенно – кормщики. А ты, Аким, молодец! – вдруг улыбнулся разбойник. – Саблюкой машешь добре! Пожалуй, и возьму тебя в ватагу.
– Вот уж спасибо, – Ремезов отозвался, не особенно скрывая издевку. – Можно сказать, всю жизнь только об этом мечтал.
В принципе, для начала и это было неплохо, хоть Павел и понимал, конечно, что полной веры ему нет и, верно, не скоро еще будет. Ну – пока хоть так. Главное сейчас – с Машей вопрос порешать. Да-а… Судя по этим милым и приветливым людям – решишь тут женский вопрос, как же!
Молодой человек осмотрелся, глядя, как, стаскивая в одну кучу добро, бродники деловито добивают раненых. Просто ножом по горлу – и понеслась душа в рай… или в ад, скорее.
Связанный пленник – единственный, остальных просто убили – презрительно обернулся, с ненавистью посмотрев на Павла, как будто именно он, Ремезов, и был в этом побоище виноват! Сами виноваты, нечего было устраивать тут всякие погони и все такое прочее, сидели бы молча, ехали бы себе дальше в Сарай – остались бы здоровы и живы.
Среди убитых Ремезов опознал и второго киданя – посланца Ли Чаня, тот лежал в траве со снесенной половиною черепа, полуголым – дорогущий халат и доспехи бродники хозяйственно прибрали.
Ли Чань, Ли Чань… убит. Второй посланец – Игдорж Даурэн, в плену, из которого, по всей видимости, выберется очень и очень нескоро, если вообще выберется. Остается третий – Суань Го, коварный отравитель, убийца, как было бы хорошо, если б именно он лежал сейчас в траве вместо Ли Чаня, или хотя бы попал в плен, как Игдорж Даурэн. Увы, судьба распорядилась иначе. Хотя, с другой стороны – теперь Павла уж вряд ли кто будет преследовать. Суань Го, даже если и доберется до Сарая, наверняка будет уверен, что Павел надолго остался в разбойничьей шайке… Или – не будет уверен? Этот похожий на Джека Воробья кидань умен, хитер и коварен, в чем Павел не раз уже имел возможность убедиться. Эх, если б он остался сейчас здесь навечно! Увы…
Однако оставались проблемы и кроме Суань Го – как-то надо было оторваться от шайки, добраться до Сарая, в Батыеву Орду, «в татары», найти Субэдея, исполнить, наконец, поручение Ирчембе-оглана. А как это сделать? Нужно думать. Тем более заболотский боярин успешно повысил свой статус в глазах вожака.

Глава 10
Рыцарь Великой степи

Лето 1244 г. Улус Джучи 

Бродники устроили пир, как только схоронили двоих погибших парней – да, не все так гладко прошло, случились среди разбойников и убитые. Впрочем, никто особенно о них не горевал – обычные, недобитые монголами, парни-половцы, каких много. Вот кормщик Силяйко – другое дело. Оправился бы скорее, все ж таки опытнейший специалист.
– Садись, садись, Аким, – атаман нынче выказывал Ремезову все свое радушие.
Беглецов больше не связывали, однако по-прежнему держали под приглядом, что и понятно, и в общем-то объяснимо – хоть Павел себя и проявил, однако полной-то веры ни ему, ни его спутникам не было.
Маша с Яцеком на пиршественной поляне не сидели, держались поодаль, на берегу, под присмотром двух бдительных стражей, выставленных Курдюмом на всякий случай – вдруг да кого принесет по реке? Заодно и за пленниками приглядят.
– А подайте-ка ему рог!
В захваченных (точнее – в «отжатых») у купцов бочонках и кувшинах и в самом деле оказалось хмельное – медовуха и квас. Обрадованные разбойники во главе со своим атаманом вольготно расположились невдалеке от берега, за ракитником, на небольшой уютной поляне, густо поросшей душистым розовым клевером. Сели по-татарски, расстелив прямо в траве рогожку, на которую и выставили хмельное и немудреные яства – печенную на углях рыбу да вареную дичь. У купцов нашелся и хлебушек, чему окаянные были очень даже рады, наперебой предлагая друг другу куски:
– А вот, отведай-ка, друже, корочку! Душистая, ух!
– Да-а, давненько хлебца не ели.
– Уж теперь наедимся всласть!
– А кабы не атаман…
– Слава атаману!
– Слава!
– Слава! Слава! Слава!
Дружно выкрикнув, бродники, а вместе с ними и Павел, тотчас же и выпили первую здравицу, да не успев еще толком закусить, тотчас же провозгласили вторую – за павших, а потом пошли одна за другой и третья, и четвертая, и пятая… дальше уж никто не считал.
Как-то быстро все нажрались, словно свиньи, хотя, надо сказать, не всякая свинья столько выпьет, сколько приняли на грудь ватажники – видать, давненько не веселились, скитаясь вдоль реки и ведя вполне аскетический образ жизни.
Упились… Кто-то громко хохотал, кто-то побежал к реке выкупаться, а кто-то вдруг затянул громким нетрезвым басом:
– Эх, гуляли по речке робятушки-и-и-и! Йэх!
– По реченьке, реченьке! – подтянули те, кто желал попеть. – По реченьке широкой…
– Чтой-то ты маловато пьешь, Аким, – повернувшись к Ремезову, атаман пьяно погрозил пальцем. – Помню, помню, ты в нашу ватагу просился. Что ж… Посейчас у народа и спросим. Эй, Дуб-Дубыч, проснись!
Детинушка тут же поднял голову из травы, молвил обидчиво:
– Да не сплю я. Чего приказать хочешь, атаман-батюшко?
– Народ созови, покуда совсем не упились. Решать будем, брать ли в ватагу новичка.
Услыхав такое, Дуб-Дубыч проворно вскочил на ноги:
– Вот это дело! Посейчас – спроворю враз. Мигом!
Он умчался к реке, а сидевший – точнее, уже (многие) лежавшие вокруг «пиршественного стола» ватажники деятельно оживились. Не такими они оказались и пьяными, медовуха, она на ноги больше действует, нежели на голову.
Ремезов, кстати, не опьянел – Курдюм выступал с претензиями совершенно верно.
С реки послышались крики, возвращавшиеся ватажники весело рассаживались на поляне, искоса поглядывая на часовых, кои как раз сейчас и отличились, словив подкравшегося к бивуаку лазутчика – скуластого, совсем еще юного, паренька в длинном монгольском халате. Длинные, с явственной рыжиной, волосы его были заплетены в косички, миндлалевидные, вытянутые к вискам, глаза желтовато-серого цвета с презрением смотрели на бродников.
Ремезов, конечно же, не показал виду, что узнал парня – племянника плененного Игдоржа, Бару.
– Вот! – подтянув связывавший руки подростка аркан, с явным удовольствием воскликнул один из часовых. – Словили. Стало быть, к татарину нашему подбирался, с ножом – небось, путы разрезать хотел, да мы увидали.
Курдюм недобро взглянул на схваченного:
– Ишь ты, отрок совсем. Русскую речь ведаешь?
Пойманный гордо молчал.
– А кипчакскую? – атаман перешел на тюркский.
И на этот раз ответом тоже стало молчание.
– Да он, батькоё говорить с нами брезгует, – фыркнув, подошел ближе Дуб-Дубыч. – А давай-ко, я его плеткой попотчую.
– А зачем? – главарь шайки задумчиво пригладил бороду и ухмыльнулся. – Нам ведь есть про него у кого спросить, верно? Этот парень не сам по себе тут взялся. Эй, там… ведите-ка сюда того еретика! Поглядим.
Разбойники тотчас же притащили связанного по рукам и ногам пленного, поставили на ноги… Монгол дернулся, едва только завидев пойманного соглядатая.
– Ага! – радостно потер руки Курдюм. – Кажись, признал. Ну? А ты что скажешь? Тоже молчать будем?
Игдорж Даурэн молчал, то ли и в самом деле не знал русского, то ли просто не хотел говорить. Скорее – второе, ибо и на кипчакскую речь он тоже никак не реагировал.
Детинушка Дуб-Дубыч зловеще поиграл плетью:
– Оба в молчанку играют. Ну-ну. Что велишь, батька?
– Пусть пока так… – отставив в сторону кувшин с медовухой, атаман поднялся на ноги. – Посейчас, други, про другого спрошу вас. Про него! – он показал на Ремезова, тоже из вежливости поднявшегося. – Сражался человеце сей знатно, то все видели, так?
– Так! – хором подтвердили разбойники.
– Ну, а раз так, то что – примем Акима в ватагу?
Бродники озадаченно притихли – никак не могли взять в толк, что именно задумал их атаман: намерен ли в самом деле взять в ватагу не особенно проверенного человека, или так просто – валяет Ваньку?
– Думаю, стоит принять, – обведя взглядом соратников, прищурился главарь шайки. – Только испытанье ему сначала придумать, так?
По рядам ватажников прошелестело одобрение:
– Так, так! Верно, батько!
Курдюм хохотнул:
– Ну и добре. Давайте-ка сами испытанье ему назначьте! Кто чего хочет, кто что придумает. Ну вот, ты, Ахмет, что скажешь?
– Пущай реку переплывет десять раз кряду! – недолго думая, бросил татарин. – Вот и поглядим, насколько у него сил хватит?
– А вдруг потопнет? – вслух засомневался кто-то.
Ахмет живо обернулся:
– А потопнет, туда и дорога. Зачем нам такие слабаки и нужны?
– Ты-то сам десять раз кряду переплывешь?
– Не про меня сейчас речь! В ватагу сотоварища себе принимаем.
– Нет, ты, Ахметко, ответь.
– Цыц! – прерывая дискуссию, грозно ощерился атаман. – Я Ахмета спросил – он ответил. Теперь поглядим, что другие скажут. Ну, вот ты, Дуб-Дубыч?
– А чего я-то? – тоном внезапно вызванного отвечать невыученный урок лоботряса откликнулся детина. – Я чего? Я ничего.
– Ты, Дуб-Дубыч, для новичка-то придумай что-нибудь!
– А думать за меня тут кому есть!
Павел спрятал улыбку – резонно возразил, что тут скажешь? И, правда, есть кому думать в ватаге и без Дуб-Дубыча – вон и сам атаман, и тот же похожий на колхозного счетовода Трегуб тоже далеко не дурак.
Он-то, Трегуб, сейчас и выступил, приподнялся:
– Дозволь, батюшка-атаман, слово молвить!
Усевшись на принесенный с реки топляк, Курдюм с усмешкой махнул рукой:
– Дозволяю, дозволяю. Говори, а мы все послушаем.
– Вот эти… – Трегуб показал на задержанных монголов. – С нами беседовать не желают.
– Так не о них у нас разговор-то, Трегубе!
– Э, погодьте! – плюгавый разбойник прищурился так недобро, так злобно сплюнул, что Павел весь подобрался, инстинктивно ожидая какой-нибудь пакости. И пакость последовала!
– Того, в богатых доспехах, я согласен, можно и подержать для выкупа, – дождавшись, когда все притихнут, негромко промолвил Трегуб. – А мальчишка-то это дикий нам зачем?
– Да и верно, без надобности, – атаман покивал, поглаживая растрепанную бородищу.
«Счетовод» гаденько ухмыльнулся:
– А раз без надобности, так что его тут держать? Казнить – и вся недолга.
Высказавшись, разбойник резко повернулся к Ремезову и добавил то главное, ради чего, собственно, и начал всю свою речь:
– Вот он и казнит. На наших глазах. Так, как ты, атамане, прикажешь!
– От так Трегуб! – восхищенно присвистнул Дуб-Дубыч. – От так голова-а-а!
– Верно, верно, – тут же послышались крики. – Так и надобно сделать.
Кривовато усмехаясь, Курдюм посмотрел на боярина:
– Слыхал, друже Аким?
– Да слыхал, – Павел мучительно соображал, что бы сейчас предпринять такое, что бы сделать, что бы…
Убивать безоружного пацана как-то не очень хотелось.
– А раз слыхал, так действуй! – твердо приказал атаман. – Не все наши видали, как ловко ты с сабелькой управлялся, так удаль свою покажи – ежели с первого разу лазутчику головенку снесешь – быть тебе в ватаге! Ну, что молчишь-то? Согласен?
Ах, как дернулись оба – и пойманный, с черно-рыжими косами, мальчишка, и взрослый монгол. Знали, знали они по-русски, и знали неплохо – поняли все сразу. Игдорж Даурэн дернулся:
– Погодите! Я буду говорить!
– Поздно уже, – отмахнулся, словно от мухи, Курдюм.
Ремезов очень хорошо понимал сейчас атамана: тот показывал себя человеком слова – вот сказал что-то перед всею ватагою, обещал, и теперь уже ни за что не пойдет на попятную, ни за какие деньги, ни за какой выкуп – никак не можно авторитет главаря на какое-то гнусное серебришко менять!
Монгол тоже все это прекрасно понял – что-то ободряюще бросил отроку, тот улыбнулся бесстрашно, да так и продолжал улыбаться, когда бродники поставили его на колени, стянули халат, открыв худенькие плечи и шею.
Ремезов мрачно скривился:
– Вы что же, думаете, я эту куриную шею одним ударом не перерублю?
Разбойники азартно зашумели, кое-кто уже и бился об заклад – и ставили в основном на Павла.
– А и переруби, Аким, друже! – атаман с явным удовольствием протянул кандидату в разбойники саблю. – А ну-ко! Покажи всем!
– И покажу, – искоса посматривая на отрока, боярин проверил остроту клинка пальцем. – Покажу. Но только завтра.
– Как это завтра? – не понял вожак.
– А так, атамане! – Ремезов давно уже знал, что сейчас говорить. – Все мы… ну, почти все в Христа-Бога веруем, а нынче пресветлый праздник, день преподобного святого Валентина, патриарха Вашингтонского, по приказу язычника Тиберия за веру Христову умерщвленного. Да вам любой скажет – в день святого Валентина никого казнить нельзя, наоборот – всех любить надо! Грех я на себя не возьму, как ни просите… – воткнув саблю в землю, Павел неожиданно поклонился всем бродникам. – Так что простите, общество, сегодня – никак. А вот завтра… Завтра – пожалуйста!
«Колхозник» Трегуб что-то хотел сказать, да только Курдюм его больше не слушал: махнул рукой, мол, завтра так завтра, нешто мы нехристи окаянные в святой праздник головы рубить?
– Святого Валентина, значит, день, – отойдя в сторону, негромко пробормотал Трегуб. – Я вот и не знал, что есть такой праздник. Ну, вы пейте пока. Ла-адно…
Ухмыльнувшись, разбойник пошевелил бровьми и направился вниз, к реке, туда, где под бдительным присмотром стражей сидели на берегу Маша и Яцек.
– Вяжите обоих! – подозвав молодых ватажников, негромко распорядился Трегуб. – Тащите во-он туда, в рощицу.
Ватажники так и сделали – умело и быстро. Маша с Яцеком и моргнуть не успели, как были уже связаны и утащены.
– Ну и вот, – посматривая на алевшее вечерней зарею небо, Трегуб потер руки. – Теперя и мы повеселимся. Ужо! А завтра уж погляд-и-и-им! Святой Валентин – он ведь у католиков токмо… Ужо!

Бродники снова пели песни. И пили, теперь уж практически все держали Ремезова за своего – коль уж не отказался от кровавого – за-ради указанья ватаги – дела. Ну, завтра так завтра – сегодня и так есть чем заняться: пей, душа, радуйся, гуляй, веселись!
– Ой, реченька-речка! Да речка широкая-а-а-а!
Павел даже не старался не пить – да как тут не выпьешь, правда, больше налегал на хмельной квас – а квас не водка, и даже не медовуха, потому и не пьянел боярин, лишь немного пьяным прикидывался.
Потом, улучив момент, встал, пьяно пошатываясь:
– Пойду, отолью.
Мог бы и не говорить, никто тут особо за ним не смотрел уже. Немного пройдя по тропке, Павел с полпути вернулся обратно, прихватив с собой пару кусков печеной рыбы и треть пшеничного каравая – Машу-то с Яцеком ватажники на пир не позвали и наверняка не кормили, забыли. Ладно хоть сам-то про них вспомнил при таких делах!
Алое небо на западе пылало зарею, уже высыпали, сверкали и звезды, и луна. Ремезов невольно залюбовался рекой – кроваво-красной, багряной, с отблесками золотых последних лучей умирающего на ночь светила. Красная река, черный песок и такие же черные, висящие над самой водой, ветви краснотала. Матисс! Вламинк! Вот уж поистине.
Кто-то вынырнул из кустов, Павел успел и напиться:
– Кто таков? А, вижу. Так что завтра-то – говорят, нам потеху устроишь?
Молодой совсем парень, почти ребенок – а туда же – «потеху»! Боярин покривился:
– Ну, устрою, коль обещал. И что вам всем так забавы кровавые нравятся?
Паренек отозвался тут же, как пионер, причем – довольно-таки философски:
– Забава – она и есть забава, чего ж.
Вот именно что чего же! Ремезова всего передернуло – нашли себе забаву, головы людям рубить!
Показалось, что вдруг запахло черемухой, или это был другой какой запах – для черемухи-то не сезон. Резкий, бросающийся в нос, запах, быть может – так пахла какая-то южная степная трава. Зачерпнув ладонью воды, Павел омыл лицо, обернулся:
– А где девчонка-то с парнем? Атаман велел накормить. Еду я с собой прихватил.
– Иди, корми, – равнодушно откликнулся часовой. – Тут Трегуб только что приходил, велел обоих связать, да увесть во-он в те кусточки. И правильно – ночь, она и есть ночь, мало ли – сбегут?
– Тьфу ты! – боярин с раздражением сплюнул в воду. – Да куда они сбегут-то?

Предчувствуя недоброе, Ремезов поспешно зашагал в указанную стражем сторону. Шуршали камыши. Чавкала под ногами черная жижа, из густых зарослей чернотала выпорхнула какая-то серая птичка. Поднялась, закружила, тревожно чирикая, видать, отвлекала Павла от гнезда.
Черные ветви кустарников и деревьев лениво покачивались на фоне пламенеюще-багряной зари, уже начинало смеркаться. Сделав еще пару шагов, боярин в задумчивости остановился – куда дальше идти-то? Часовой как-то не указал точно, лишь махнул рукой, а никаких тропок поблизости не имелось, так что выбор был невелик – либо в обход, через камыши, либо продираться напрямик через заросли. Опять же, продираться – куда?
Молодой человек огляделся по сторонам и прислушался. Не может же быть так, чтоб Маша с Яцеком сидели бы в полной тишине, наверняка разговаривали сейчас о чем-то, а то и вполголоса пели песни, спать-то вроде бы рановато еще. Хотя нет, для этой эпохи – в самый раз. И что – храп теперь слушать? Так Маша не храпит, а Яцек… черт его знает, наверное, нет, юн еще слишком для храпа.
Чу! Павел навострил уши: показалось, что кто-то вскрикнул. Быстрый, сразу же умолкнувший крик… похоже, кому-то поспешно зажали рот. Вон там! Вон в той стороне! За брединой.
Отводя руками ветки, боярин бросился в заросли, продираясь сквозь густые и колючие кусты… малина это была или шиповник, или, может быть, дикий крыжовник – обдирая в кровь руки, Ремезов выбрался наконец на небольшую полянку… и даже не успел перевести дух, чуть было не словив грудью нож!
Хорошо лежавший в траве Яцек успел крикнуть, предупредить, а то бы… Уклоняясь, Павел резко дернулся влево, и брошенный плюгавцем Трегубом нож улетел в заросли, не причинив Ремезову никакого вреда. А ведь мог бы! Запросто.
– Ах ты ж гнус колхозный! – заметив привязанную к старой вербе полуголую девушку, боярин выхватил из-за пояса трофейную саблю.
То же самое успел сделать и Трегуб, он же и атаковал первым, понимая, что в данный момент ничего другого не оставалось – слишком уж темно, чтоб уйти. А полянка небольшая, в случае чего Павел его догнал бы.
Удар! Звон! Казалось, что на всё плесо… Э, нет, так не пойдет! Пьяные бродники, конечно, ничего уже не услышат, но вот привлекать внимание часовых совершенно незачем. Значит, не нужно эффектных отбивок, отводок и прочего. Уклоняться и, выбрав благоприятный момент, бить наверняка.
Снова выпад! Ремезов на этот раз уклонился, не подставляя клинок под удар и, в свою очередь, сам попытался достать противника в грудь.
Трегуб, отскочив, хэкнул. В широко распахнутых, сверкавших недюжинной злобой глазах его, словно адский огонь, отражалось багряное пламя заката.
Вот сейчас плюгавец заорет, позовет на помощь… Не орал. Надеялся справиться сам? Ну да, рубака опытный. Так и Ремезов не юный пионер.
В-вухх!!! Срубая ветки, пролетел нал самой головою клинок – Павел резко присел и, словно распрямившаяся пружина, рванулся вперед, не давая врагу опомниться. Ударил головою в живот – Трегуб явно не ожидал такого, да и кто будет ждать подобных действий от того, в чьих руках острая сабля? К тому же и руки вполне умелые. Вот и плюгавец не ждал, просто не успел среагировать, отброшенный далеко в кусты мощным ударом боярина.
Ремезов не стал церемониться, даже на ноги не поднимался, некогда… Клинком по горлу! Ватажник захрипел, захлебываясь кровью, пару раз дернулся…
– Готов.
Ремезов деловито обтер о траву окровавленную саблю и быстро освободил от пут пленников. Маша стыдливо закрыла обнаженную грудь разорванным платьем:
– Он меня хотел…
– Я знаю, – оглядываясь, нетерпеливо перебил Павел. – Нам надо уходить как можно быстрее.
Тонкие губы Яцека задрожали:
– Но это же верная гибель! Бродники знают здесь все дорожки, а мы… Ах, – резко замолкнув, парнишка тяжко вздохнул. – А ничего другого нам и не остается.
– Бежим же скорее! – выплюнув изо рта кляп, Маша сверкнула глазами. – Хоть как-то, хоть куда-то уйдем.
– Уйдем, – спокойно кивнул Ремезов и, понизив голос, спросил: – Случайно, не видали, где бродники держат татар?
– В рощицу повели, – без всякого удивления отозвался отрок. – Я видел.
– В рощицу, говоришь? Ну-ну…

Приставленный к пленным монголам охранник – молодой, глуповатого вида парень в заячьем треухе – отнесся к своим обязанностям не шибко-то хорошо. Сидел, привалившись спиной к молодому дубу, да хлестал себе хмельное из высокого, с широким горлом, кувшина. Все правильно – кого тут опасаться-то? Пленники связаны надежно, можно и самому отдохнуть: раз все вокруг веселятся, отставать негоже, когда еще подобный случай выпадет?
Ремезов не хотел убивать, хотя, наверное, и нужно было бы. Просто, обойдя дуб, оглушил часового прихваченным еще на поляне камнем, да, обернувшись, бросил следовавшим за ним по пятам Яцеку и Маше:
– Связать!
Сам же, вытащив саблю, живо подошел к пленникам, темные фигуры которых едва угадывались в только что наступивших сумерках, и, не тратя драгоценное время на вступление, тихо сказал:
– Я – Павел Ремезов, боярин и друг мингана Ирчембе-оглана.
– Ты пришел нас убить? – глянув на обнаженный клинок, нарочито лениво осведомился монгол. – Хорошие же друзья у Ирчембе!
Он говорил по-русски не очень-то хорошо, но вполне понятно, а вот привязанный к соседнему дереву мальчик с черными косами, похоже, не понял ни слова. Или все же понял и просто презрительно молчал?
– Я пришел вас освободить, – Павел присел напротив монгола на корточки. – И хочу попросить об одной услуге… благородный господин Игдорж Даурэн.
– Об услуге? – раскосые глаза монгола удивленно расширились. – Какой услуги ты хочешь от меня, наглый разбойник, едва не убивший моего племянник Бару?!
Ага, так этот мальчик – его племянник. Понятненько.
– Включи мозги, Игдорж! Я совершенно не собирался его убивать…
– Но ты говорил, похвалялся…
– Мало ли что я говорил! – боярин в запальчивости повысил голос. – Мы сами пленники и хотим бежать. Нам нужно в Сарай, в орду Бату-хана, если хочешь, чуть позже я скажу тебе – зачем… Только сначала спрошу: Суань Го – твой друг или родич?
– Суань Го – подлый и трусливый пес, бросивший нас и предавший! – презрительно рассмеялся Игдорж Даурэн. – Так ты скажешь, наконец, что тебе от нас надо?
– Я уже сказал, ты не слышал? Ты знаешь степи, и покажешь нам путь.
Монгол прикрыл глаза:
– Пусть так, покажу. Ты и в самом деле решил освободить нас?
Вместо ответа, молодой человек одним движеньем клинка разрубил стягивающие руки пленника путы, а затем, повернувшись, освободил и мальчишку, Бару. Ох, как тот вскинулся, отпрыгнул в траву – рысенок!
Освободившийся Игдорж Даурэн что-то гортанно вскрикнул и, махнув рукой племяннику, проворно скрылся в ночи. Все это случилось в одно мгновенье, Павел даже не успел ничего сообразить, лишь покачал головою:
– А я в нем ошибся, что ж… Придется действовать по запасному плану.
Где-то неподалеку вдруг послышался приглушенный свист, так монголы подзывали коней.
– Идем, – оглянувшись, быстро распорядился Ремезов. – Помните, где спрятаны лодки?

Все прошло отлично, выставленный на плесе страж не заметил ничего, видать, спал или пьянствовал. Спустившись версты три вниз по реке, беглецы утопили украденный у разбойников челн, продырявив дно и набросав для надежности камни, после чего выбрались на берег и быстро зашагали в степь.
– Трава здесь высокая, – поглядывая на Большую Медведицу, боярин рассуждал вслух. – Если что, всегда можно укрыться, спрятаться – просто броситься навзничь. Главное, вовремя заметить опасность, так же, родные мои, смотрите в оба!
– Можно ведь идти и как сейчас, ночью, – вполголоса заметил Яцек.
Он все еще прихрамывал, пусть и значительно меньше, чем раньше.
Маша повернула голову:
– Нет, нельзя ночью – ноги переломаем. Тут кругом камни, овраги… Я два раза уже спотыкалась.
– Ты, Мария, внимательней под ноги-то гляди, – посоветовал Яцек и, добавив что-то по-польски, неожиданно рассмеялся.
Словно в ответ ему, расхохоталась и девушка:
– Ага, гляди. Темень кругом – чего уж тут увидишь?
– Да не такая уж и темень. Вон – луна, звезды…
Подросток не успел закончить фразу – вдруг вскрикнул и пропал! Вот только что был – и нету!
– Эй, эй, Яцек! – заволновались Павел и Маша. – Ты где? Яце-э-эк!
В ответ вдруг послышался стон, донесшийся словно из-под земли. Беглецы удивленно переглянулись.
– Я здесь, в овраге, – сипло сообщили снизу.
– В овраге? А где овраг-то? – Ремезов озадаченно почесал голову. – Так, Маша, стой здесь, а я поищу… Яцек! Иду на твой голос – ты где?
– Да вот он я… Нога, уй… больно.
Пошарив за небольшими кусточками, Павел наконец обнаружил овраг, совсем неглубокий, коварный – в него, словно в капкан, и угодил отрок, права оказалась девчонка-то – ночью идти – чревато! Так, а что сейчас делать-то? Уж приходилось идти, другого-то выхода не было.
Ремезов наклонился, даже встал на колени над склоном:
– Руку давай! Ну, ползи же… Ага!
Одним рывком вытянув Яцека на поверхность, боярин снова посмотрел в небо и негромко спросил:
– Ну, и что у тебя с ногою? Больше ничего не зашиб?
– Не, только ногу… Ой, Матка Бозка! Ой!
– Что, больно, что ли?
– Угу.
– Ладно, ночуем здесь. Вот, прямо в траве, ложимся и спим, – подумав, распорядился Павел. – Уж придется тебе потерпеть до утра, парень.
– Потерплю, да, – подросток отозвался чуть слышно. – Вот, когда лежать, так и не болит почти.
– Спи, спи, деятель.
Маша и Яцек уснули быстро, засопели, прижавшись друг к другу в траве, а вот Ремезову не спалось что-то. Ну, надо же, угораздило! Похоже, не перелом, просто сильный вывих – иначе ныл бы сейчас, стонал. А и вывих, так все равно – гибель! Как теперь с Яцеком быть? Идти он вряд ли сможет, а уходить надо как можно скорей, и как можно дальше от реки – шутка с затопленным челном вряд ли отвлечет бродников надолго, не такие уж они и дураки. Да, конечно, обнаружив пропажу пленников и лодки, разбойники поначалу кинутся в погоню вниз по течению, даже кого-то могут отправить и вверх, тут вопрос в другом – как долго их все это задержит? День – точно, даже, может быть, два. Неплохая фора, только вот как быть с хромым? Яцек и раньше прихрамывал, но все ж таки шел, но вот сейчас… Насколько милосердным будет оставить его в степи? Подыхать? А именно так, и никак иначе. Тогда уж лучше придушить, либо свернуть ему шею… или саблей – не больно, чик – и все. Да, саблей-то – в самый раз!
Ремезова вдруг передернуло – это ж надо, о чем он думает-то? Саблей по горлу – зверство какое-то. Но это лучшее, что он сможет сделать для несчастного парня! В самом деле, не бросать же волкам… да и вообще, мало ли кто по степи бродит?
Только под утро боярин забылся коротким сном, а проснулся уже с первыми лучами солнца, точнее, его разбудила Маша:
– Господине… Нам не пора уже идти?
– Идти? – молодой человек горько расхохотался. – А мы сможем идти? Вернее, вот он – сможет? А ну, давай свою ногу, парень. Поглядим.
Яцек покорно закатал штанину:
– Вот.
– Та-ак…
Ремезов осторожно пощупал распухшую щиколотку:
– Так больно? А так?
– Угу, – скривился подросток. – Ой!
Слава богу, не перелом – Павел оказался прав, просто вывих, и не такой уж сильный. Парню б дня три полежать, да повязку бы…
– Подол от рубахи рви, – вскочив, решительно промолвила Маша. – Потом на него пописай, а я перевяжу. Я знаю, как, и травы какие нужны – знаю, бабашка научила.
– Так ты их здесь найдешь? – Павел недоверчиво прищурился.
– Здесь их полным полно, господине! – засмеялась девчонка. – Ведь степь! Я поищу, ладно?
– Поищи… Э! Перевяжи сначала, – повернув голову, боярин посмотрел на Яцека. – А ты что сидишь? Рви подол да писай.
Перевязав, Маша убежала в степь, и худенькая фигурка ее то всплывала, выныривала над золотисто-синими травами, то вновь пропадала из глаз. Оставив отрока рядом с овражком, Ремезов прошелся вокруг, внимательно осматривая местность. Хотя что тут было осматривать-то? Степь да степь кругом, как поется в известной песне. Хорошо, конечно, красиво, привольно, так ведь хотелось бы уже чего-нибудь и покушать, и попить. Воды бы!
Павел снова спустился в овраг и, обнаружив узенький коричневый ручеек, обрадованно улыбнулся. Хоть что-то! Пусть и глинистая, грязная, но это все же вода, что же касается грязи – так воду-то и процедить можно, через ту же рубаху. А набрать можно в… Куда набрать-то? Ни котелка, ни фляги беглецы с собою не прихватили – как-то не до того было, и Ремезов сейчас себя за это корил – мог бы ведь и предусмотреть все, побеспокоиться, хотя бы у часового кувшин прихватить.
– Можно запруду устроить, – свесился с края оврага Яцек. – Вода отстоится, и можно ее будет пить. Я сейчас… я сделаю.
Сделает он… Ремезов махнул рукой:
– Ну, делай. А я по степи похожу, гляну.
Отойдя шагов на двадцать, молодой человек тяжко вздохнул и с досадою сплюнул под ноги. Ну, никак не получалось Яцека саблей по горлу! Просто не поднималась рука, и Ремезов очень хорошо знал – почему. Вот, если б он, Павел, был бы истинным, настоящим, средневековым боярином, тогда совсем другое дело, но так… Для человека двадцать первого века слово гуманизм вовсе не являлось пустым звуком, и если в битве это все куда-то пропадало – не ты, так тебя, – то в данной ситуации, увы. Не сможет он хладнокровно убить парня, и даже бросить – не сможет, не то воспитание!
А раз так, то приходилось действовать, надеясь на везение и удачу. На то, что не появятся, не найдут беглецов бродники или какой-нибудь шальной татарский отряд, на то, что дня через три нога Яцека более или менее придет в норму и можно будет спокойно идти дальше. Господи, помоги!
Молодой человек пристально посмотрел вдаль: хорошо хоть с водой все нормально, но, кроме воды, нужно еще и хоть что-нибудь есть. А что? Точнее сказать – кого? Саблей много дичи не запромыслишь! Нужно хотя бы лук сладить, и стрелы… Стрелы? А деревья-то все – у реки, здесь одни кустарники… Да-а… задача! И огонь! Огонь-то добыть – как? Костерок развести – и то нечем. Хотя…
Заметив невдалеке груду больших серых камней, Павел подошел ближе и, тщательно все осмотрев, хозяйственно прихватил с собой несколько черных и палево-серых осколков – авось, сойдут за кресало.
Дело оставалось за малым: развести огонь, добыть хоть какую-то дичь, пожарить на углях… Ага – огонь! Боярин озадаченно остановился – а топливо? Его-то где взять? Молодые кусточки сильно гореть не будут и пламени хорошего не дадут… И что делать?
Час от часу не легче.
Все больше хмурясь, Ремезов отправился обратно, намереваясь хоть как-то обустроить временный бивуак. Слава богу, ночи стояли изумительно теплые, да и насчет дождя можно было не беспокоиться – лето.
Господи, как бы пережить эти три дня! Срослось бы все, сложилось.

Вернувшись к оврагу, Павел увидел сидевшего на его краю – уже выполз! – Яцека, крутившего в руках длинные стебли какого-то растения.
– Конопля! – подняв глаза, обрадованно пояснил юноша. – Силки плету, в траве перепелов много – к вечеру обязательно словим!
Ремезов хмыкнул:
– Конопля, говоришь? Ну, хоть покурить можно.
– Что, господин Аким, сделать?
– Не бери в голову – пошутил я, – отмахнувшись, молодой человек вытащил из-за пазухи камни. – Вот, взгляни-ка. Сгодятся для огнива?
Яцек подкинул камешки на ладони и неожиданно улыбнулся:
– Конечно, сгодятся! Вон же – кремень. А сухой травы тут вдоволь.
– Вдоволь-то вдоволь, – задумчиво пробормотал боярин. – Только трава – не дровишки, дичь на ней не пожаришь и яйца перепелиные не испечешь.
– Ой, и правда – яйца! – подросток всплеснул руками. – Я тут, недалече, перепелов приметил. Видать, и гнездо у них тут.
– Ты раньше времени-то не радуйся, – осадил парня Павел. – Дрова-то где искать будем? Можно, конечно, у реки – набрать топляка по берегу… А что? Не так уж она и далеко, река-то. Только, конечно, с осторожностью надо.
– Мария! – приподнявшись, парнишка посмотрел вдаль. – Вон и Мария идет.
Боярин повернул голову:
– Да где? Что-то не вижу.
– Вон же, вон, – Яцек показал рукою. – Где птицы над травой кружат.
Ремезов присмотрелся, прикрыв ладонью глаза от бьющего солнца. Да, действительно – кто-то шел. Не скакал на коне, не ехал в скрипучей кибитке… Значит – Маша, больше тут ходить некому.
Девушка шла довольно быстро, вот уже можно стало рассмотреть ее золотистые волосы и разорванное на левом плече платье. А все остальное… трава, трава по пояс, а то и выше! Как-то странно шагала Маша… похоже, что-то в подоле несла. Набрала, что ли, ягод? Тьфу! Да какие тут, в степи, ягоды-то? Наверное, травы несет, корешки разные – за ними ведь и ходила.
– Маша, ты как? – как только девчонка подошла, поинтересовался Павел. – Нашла что-нибудь?
– Ой, всего! – хлопнув ресницами, радостно похвалилась беглянка. – И травы нашла, и яйца – вот, и кизяк! Там старая караванная тропа, рядом.
– Ой, славно! – восхитился Яцек. – А у нас тут и вода, и кресало – сейчас костерок спроворим, испечем яйца… Еще и силки поставим!
Ремезов только диву давался, насколько споро действовали его юные спутники. Живенько запалили на дне овражка костер, напекли яиц, Маша даже силки успела поставить – тут и Павел ей в этом помог, расстарался.
Потом все покрепились печеными перепелиными яйцами, попили из запруды водички – отстоялась уже почти, лишь на вкус была горьковата да песочек иногда на зубах поскрипывал. Но и такой были рады, все же – вода! Если б не было ручейка – к реке пришлось бы вернуться, а там кто знает? Может, и бродникам давно б попались уже.
Костер, кстати, затушили сразу, едва только приготовили яйца – зоркий глаз степняка вполне мог разглядеть дымок, даже такой блеклый и едва заметный. Все ж в этом приходилось рисковать – не сидеть же голодными.
– А что за тропа? – немного утолив голод, поинтересовался боярин. – Кизяка там много?
Маша поджала губы:
– Да не так, чтоб уж очень. Я все и подобрала. Может, если дальше пройти.
– Пройдем, – кивнул Павел. – Посмотрим, может, и кроме кизяка, чего сыщем.
– Да-да, – радостно закивала девчонка, – сходим. Может, котелок какой дырявый отыщется или старый шлем – отвар-то хоть чем-то сделать.
Укрыться в овраге, едва только заслышав стук копыт, никто Яцеку не наказывал, парень соображал все и сам, чай, не дурней паровоза. Павел с Машей просто помахали ему на прощанье рукой да зашагали себе, обещав до темноты вернуться.
Буйные травы поднимались вокруг разноцветной стеною, правда, стена эта тянулась недолго – километров на пять-семь от реки, максимум – на десять, потом начинались солончаки и песчаники, а из трав – лишь ковыль да перекати-поле.
Там как раз и проходила тропа, вполне по виду заброшенная – скорее всего, после нашествия монголов. Купцы – тот же недоброй памяти Халед ибн Фаризи, пользовались нынче другим путем, так сказать, облагороженным – с караван-сараями и отрядами стражи. Здесь же все было запущено, и невнимательный взгляд вряд ли смог бы отыскать хоть какие-то признаки не столь уж и давнего присутствия человека. Ремезов бы, к примеру, ни за что не отыскал. А вот Маша, та все подмечала мигом.
– Вон след тележный, вон – старая подкова, а вон, в траве, сломанная оглобля.
– Оглоблю мы прихватим, – улыбнулся Павел. – На дровишки сгодится.
– Господине… – потупив взор, неожиданно промолвила девушка. – Я бы…
– Ну? – Ремезов обернулся. – Чего замолчала-то? Говори.
– Я устала немного, – честно призналась невольница. – Вот бы нам отдохнуть. Хоть чуть-чуть.
– Отдохнем, чего уж.
Сбросив сплеча обломок оглобли, молодой человек уселся в траву рядом с Машей, а потом и с явным наслаждением вытянулся, подложив под голову руки. Девчонка тут же прилегла рядом:
– Спина не болит, господине?
– Да немного есть.
– Давай-ко разомну. Сымай рубаху.
Ах, как приятно было лежать в пахучей траве, ощущая бегающие по спине нежные девичьи пальцы. Хорошо! Прям мурашки по коже. А дальше…
Дальше все случилось, как и должно было случиться… В какой-то момент Павел почувствовал, что Маша сидит на нем обнаженной. Когда она успела скинуть платье… впрочем – долго ли?
Осторожно перевернувшись на спину, Ремезов притянул к себе нагую красавицу, поцеловал в пупок, нежно лаская набухающую прямо на глазах грудь… Девушка закатила глаза, застонала… Бронзовые молодые тела сплелись вместе, а души… души поднялись в небо, высокое, бледно-синее, и столь же бескрайнее, как и распростершаяся под ним степь.
– Ой, – выгнув спину, стонала Маша. – Господине мой… Господине…
Вокруг пахло щавелем, его-то молодые люди немного погодя и собрали, а вот ничего подходящего для приготовленья отвара не нашли, как ни старались. Да и некогда уже было искать, солнце давно клонилось к закату.
– Ничего, – нежно поцеловав девушку в губы, улыбнулся Ремезов. – Завтра, даст бог, еще сходим.

В расставленные у оврага силки угодил перепел, и Маша принесла его к костру с радостным криком, тут же распотрошив ремезовской трофейною саблей. Уютно потрескивая, догорал костер, ах, какие вышли с принесенной оглобли угли! На них-то перепела и пожарили, испекли, да тут же и съели, запив отстоявшейся водицей. За всеми делами как-то быстро стемнело, и уставшие беглецы повалились в траву – спать. Опухоль на ноге Яцека явно спадала – помогла и мочевая повязка, и Павел рассчитывал, что скоро парень сможет хоть как-то идти. Хоть как-то… Еще бы знать толком – куда? Пока понятно было одно – на восток, навстречу солнцу.
Ремезов уже засыпал, когда Марья потрясла его за плечо.
– Что? – Павел резко открыл глаза. – Что такое?
– Я слышала конское ржание! – с опаскою прошептала девушка. – Вон там, где мы с тобой были.
– Бродники? – боярин приподнялся на локте, нащупав брошенную рядом саблю.
Маша дернула шеей:
– Не знаю. Может, и они, а, может, и кто другой. Все равно – пастись надо! А утром – лучше уйти… Ах, не сможем – Яцек! Тогда в овраге спрячемся, верно?
– Верно. Там и пересидим. Да вряд ли кто-то сюда поскачет. Но на всякий случай сейчас будем по очереди не спать, слушать. Лучше уж днем потом выспимся.
Сказав так, боярин дежурил первым, но ничего такого опасного вовсе не слышал – ни ржания, ни стука копыт, ни лихого свиста. Спокойно все было, лишь где-то далеко протяжно завыл одинокий волк.
До утра так ничего и не случилось, а утром…
Ремезов едва успел подняться, как его окликнула Маша. Просто показала рукой:
– Там!
В степи, не торопясь, ехали всадники. Они появились как от реки… всего трое. Разбойничий атаман Курдюм и его помощники-адъютанты, татарин Ахмет и детинушка Дуб-Дубыч. А кто это еще мог быть-то?
– По нашим следам едут, – тихо сказала невольница. – Ишь, наклоняются, всматриваются. Нам от них не уйти, нет.
– И не надо никуда уходить. Устроим на них засаду! Вот и лошади будут!
Холодно прищурив глаза, Ремезов положил руку на эфес сабли:
– Еще поглядим, кто кого.
– Там, за ними, еще и пешие, – дернувшись, молвил Яцек. – Ни мне не уйти, ни вам… Словят!
– Да не паникуй ты раньше времени, парень, – Павел обозленно сплюнул в траву. – Не имей такой дурной привычки. Давайте живо в овраг, прячемся.
– В овраг? – Маша как-то странно посмотрела на Ремезова, словно бы мимо, через плечо. – Не надо в овраг, наверное…
Резко обернувшись, боярин встретился взглядом… с Игдоржем Даурэном! Уверенно улыбаясь, монгольский витязь сидел верхом на кауром коне со спутанной черной гривою, еще один конь – заводной – маячил у него за спиною… там же гарцевал и мальчишка, Бару.
– Садитесь! – сквозь зубы бросил монгол. – Ты – туда, парень – за мной, девчонка – с Бару. Поскачем! Не стоит терять времени, как у нас говорят – пеший конному не товарищ.

Глава 11
Глаза – багряные звезды

Лето-осень 1244 г. Улус Джучи 

По всему левому берегу великой Итиль-реки тянулись широкой полосою кочевья новой знати, частью монгольской, а в большинстве же своем – все тех же булгар и половцев, чаще именуемых ныне скопом – татарами. Благородный воин Игдорж Даурэн относился к великому роду найманов, некогда вдоволь попивших кровь самому Потрясателю Вселенной – великому Чингисхану. Как и некоторые другие племена, найманы издавна исповедовали христианство несторианского толка, и на монголов – кераитов, меркитов и прочих – поглядывали свысока: ну, что у них за вера? Ладно, Тенгри – великий бог, но поклоняться кустам, камням, озерам и рекам – да с какой это радости? Что ж теперь, не выкупаться, не умыться, боясь оскорбить обидчивых духов воды? Монголы и не мылись – и пахли настолько гнусно, что страшно было сидеть с ними в одной юрте – ну, разве что хорошенько перед этим выпить. Найманы – иное дело: купались, смывали с себя пот да дорожную пыль, не боясь ненароком лишиться удачи и счастья, кои – по монгольским поверьям – очень даже запросто можно было с себя смыть.
– А вот кто до острова первый? – скинув с себя одежду, Бару с разбега бросился в воду, нырнул, поднимая жемчужные брызги, тотчас же вспыхнувшие на солнце веселым искрящимся разноцветьем. Вынырнул, фыркнул, оглянулся:
– Эх, хорошо!
Игдорж Даурэн, посмеиваясь, смотрел на племянника, поджидая спускавшегося по узенькой, вьющейся средь высокой травы тропинке, гостя – боярина Павла, верного вассала мингана Ирчембе-оглана.
– Что, господин нойон, выкупаемся?
– Я б с удовольствием, – наклонившись, Ремезов зачерпнул ладонями воду и с видимым удовольствием ополоснул лицо. – Увы, к твоему гэру едут посланцы Бату!
– Уже едут? – поплотнее запахивая синий щегольской халат – дэли – удивился Игдорж. – Это мои парни предупредили?
Павел кивнул:
– Да. Только что прискакал один из твоих пастухов… Сардан, кажется.
– Сардан всегда спешит, да-а. Впрочем, поспешим нынче и мы.
– Поспешим? – выпрямившись, боярин хлопнул в ладоши. – Что я слышу? И главное – от кого? Не ты ли, о, славный Игдорж, говорил мне вчера – мол, поспешишь – замерзнешь.
– Да, так говорят, – невозмутимо кивнув, найман махнул рукою племяннику. – Но мы все же поторопимся. Э-эй, эй. Бару! А ну, вылезай сейчас же, пока по приказу великого Бату тебе не сломали спину!
Ремезов передернул плечами – а запросто могли бы сломать, если б увидели. Нечего оскорблять духов воды! Как умный человек, Игдорж Даурэн (да и все найманы) с уважением относился к верованиям своего сюзерена, стараясь никогда их не оскорблять. И купались люди Игдоржа лишь тайком, да и то – в пределах своего кочевья.
– Эй, Бару, живо, сказал я!
– Ого-го! Водичка-то прохладная! – выскочив из воды, подросток быстро отряхнулся, словно какой-нибудь озорной щенок, да принялся натягивать одежку, не забыв похвалиться: – Кабы ты, дядюшка, меня не позвал, так я б запросто во-он до того островка доплыл.
Игдорж только хмыкнул:
– Далеко козлиным рогам до неба!
– Нет, правда, доплыл бы! Мы вчера с Машей наперегонки плавали.
– Во как! – тут уж удивился Ремезов. – Так вот, вместе, и плавали?
– Еще Яцек был, но он она берегу сидел, в воду не лез. Судья!
Потянувшись, Павел посмотрел на Волгу, разлившуюся, словно море, и такую же, как и море, грозную. Дувший еще с раннего утра ветер сейчас усилился, по реке побежали волны, с шумом накатывающие на низкий песчаный берег, разбиваясь о далекие утесы и камни. По такой погоде не доплыл бы Бару до острова, ни за чтоб не доплыл бы, хотя, конечно, попробовал бы, не отказался и вполне мог утонуть – смелости да дури хватило бы. Правда, Маша его обычно сдерживала, следила, словно за младшим братцем. Хм, они, оказывается, уже и купались вместе.
– Ну, я готов! – мальчишка нацепил на мокрые косы круглую войлочную шапку. – Идем?
– Идем, Бару, идем, – посмеивался на ходу Игдорж. – Уж скоро и гости пожалуют. – Найман на ходу обернулся. – Павел, помнишь, я тебе говорил про большую охоту?
Ремезов тут же встрепенулся, кивнул:
– Угу.
– Ну, так вот они – вестники.
– Думаешь, приехали на охоту звать?
– А зачем же еще? Как раз на днях и должны были приехать.
Павла всегда поражала и восхищала эта способность монголов словно бы предвидеть события, коих было не так уж и много в их обычно размеренной и – что уж скрывать – скучной жизни. Все в кочевье шло своим чередом, определенным великим природным кругом: весна – лето – осень – зима, все тянулось так же, как и тысячи лет назад – пастухи гнали стада, разбивали, ставили летние гэры… теперь уж до осени, до зимы – почти никаких новостей и никого чужого, а уж гость-то – за радость! Так вот, постоянно видя вокруг себя одни и те же лица, за радость взять да помчаться километров за сотню – просто в гости в соседнее кочевье заехать, а уж если гости приезжают сами… О! Это повод пить недели две, уж никак не меньше!
Ремезов и его спутники как раз и провели в кочевье Игдоржа Даурэна чуть меньше пары недель, и за это время Павел никогда не был абсолютно трезвым. То арька, то кумыс, то ягодная бражка, претензионно именуемая – «вино». И ведь никак не откажешься – кровная обида! Маша-то с Яцеком легко, Маше – потому что девушка, а Яцек – молодой ишо. Их-то пить не заставляли, не наваливались… Впрочем, в кочевье Игдоржа, надо отдать должное, все же вдрызг-то не надирались, так, были всегда слегка под хмельком…
О-о-ох, бедная печень!
Почуяв хозяина, заржали привязанные невдалеке неприхотливые монгольские кони. Не то чтоб до кочевья так уж далеко идти – метров восемьсот от реки, вряд ли больше – однако ходить пешком для монгола – позор! Даже и на куда меньшее расстояние обязательно поедут верхом, а как же!
Боярин давно уже изучил все местные нравы и обычаи, пользуясь оказанным ему гостеприимством. Игдорж Даурэн считал себя должником, и гостей окружил всеобщим почтением и почетом – даже Машу и Яцека, которых, правда, «вином» в непомерных количествах не поили.
Беглецы ушли от бродников легко и непринужденно – и все благодаря Игдоржу и Бару, так что и сам Павел имел все основания быть благодарным, о чем и высказался как-то под пиалу хмельной арьки… и они с найманом даже смешали кровь! А почему бы не стать побратимами двум умным и благородным людям? Заболотский боярин – а ныне тиверский барон – Павел Ремезов и степной рыцарь, нойон Игдорж Даурэн, по воле рока едва не сыгравший в судьбе Павла роковую роль.
Игдорж Даурэн был верным вассалом Бату, другом его сына, христианина Сартака, и как раз возвращался из далекого Каракорума, куда ездил, узнав о смерти отца. Забрал часть своих людей – в том числе и племянника, Бару – продал скот, что же касается пастбищ – так в моногольских степях их у Игдоржа было немного. Иное дело здесь, у реки Итиль – земли, пожалованные Бату-ханом! Вот уж раздолье-то! А какая трава? А табуны? Да еще и река. Живи – да радуйся.
Сопроводить двух киданей – Ли Чаня и Суань Го – наймана попросила сама великая ханша Туракина, женщина властная и жестокая, ее даже сын, Гуюк, побаивался и – вполне вероятно – даже тихо ненавидел. Попробуй, откажи такой! Да и просьба-то пустяковая – кого-то там сопроводить… и кое в чем помочь.
Так это все и выглядело поначалу, это уже потом, ближе к Западному улусу Суань Го стал держать себя за господина – показал золотую пайцзу, и, уж никуда не денешься, пришлось Игдоржу выполнять все приказы коварного киданя, явно имевшего в этой миссии свой интерес.
Слава Христородице, нынче нойону Игдоржу Даурэну нет до Суань Го никакого дела! Уж так все сложилось, наверное, и к лучшему, в этом отношении благородный найман считал себя чистым, а поручение Туракины – исполненным. Ведь это кидань трусливо бросил славного сына степей в минуту опасности, чего уж теперь говорить? Если бы не русский боярин Павел, кто знает, как бы там все еще обернулось с этим бродниками?
– Эх, Павел! – найман повернулся в седле. – Посланцы приедут – пить, гулять будем! Великий Бату должен знать, как мы его людей встречаем!
– Мне б кой-кого другого встретить, да поскорей, – не выдержав, напомнил гость.
Игдорж важно кивнул:
– Я помню. Ты говорил о почтеннейшем Субэдее-багатуре, и я устрою вам встречу, как и обещал – на охоте. Славный Субэдей обязательно будет там, ведь там будут все!
Ремезов улыбнулся: похоже, его миссия подходила к концу. Вот уж, не знаешь, где найдешь, а где потеряешь! Не встретился бы совершенно случайно с найманом, не помог бы ему бежать – кто знает, когда бы еще смог увидеть Субэдея, к которому не так-то просто пробиться? А тут вот – удобный случай, охота – чего же еще желать-то?

Натянув платье, Маша набросила сверху легкий женский дэли, красивый, голубой с белым узором. Улыбнулась – так ведь и не удалось с девчонками выкупаться, а ведь собирались же! Прибежала на реку малышка Алгардын, закричала – мол, гости едут, так вы в реке не бултыхайтесь – ни-ни.
Маша уже понимала – те, у кого она в гостях – христиане, а есть еще и другие – язычники, которые дико не любят, когда оскорбляют духов воды, а потому купаться да мыться следовало украдкою, когда вокруг только свои.
Свои… Девушка неожиданно улыбнулась – всего то и пары недель не прошло, как она здесь, а кажется, полжизни прошло! Вот где хорошо-то! Привольно и не обижает никто. Уже и кое-что из речи найманской понимала, и подружками обзавелась… О-ой, девки монгольские те еще! Вольные – палец в рот не клади – руку откусят! Новую подругу в обиду не дают, а друг перед дружкой таким хвастают – Маша бы от стыда сгорела… Еще и срамные жесты показывают – все про парней говорят, да с таким хохотом… ужас! Уж тут-то невольницу бывшую порченностью не попрекнут никогда.
– Маша, эй, о чем задумалась? – хохотушка Гызыргал свистом подозвала коня, в седло, словно парень, скакнула. – Давай, садись сзади, держись – сейчас в степь поскачем, цветов нарвем, эх-хо!
Гызыргал по-русски знала немножко, боярин Игдорж научил, говорила, правда, смешно, но вполне понятно, а иногда и совсем на свою речь сбивалась. Вот, как сейчас – да Маша знала, подруженька новая в степи зовет, уж больно любили монгольские девки степи. Поскачут на конях – ух, не догонишь! А потом – в траву, и давай хохотать-валяться, да еще цветов нарвут, сплетут венки, песни затянут.
Нравилось Маше в кочевье, чего уж. Ни один грубого слова не сказал, а старая Ифкын, в юрте которой гостья спала, и вовсе кликала внучкой. Да все звала – мол, оставайся в кочевье нашем, лучшей доли все равно не найдешь. Маша уже и задумалась – на Руси-то своих у нее никого не осталось, случись – вернется – и куда? В челядинки, в холопки? А здесь… Хозяйство несложное, привольно кругом, подруги, тем более – бабушка Ифкын в дочки зовет! Удочерит – да – вот и не одна теперь Марья на свете белом.
А Гызыргал, подружка, еще и подзуживает, вот сейчас даже. Обернулась:
– Эй, хэй, Маша, куда тебе ехать? Со своим нойном? Он хороший человек, да, но ведь женат, а младшей женой – чести немного. Оставайся, мы тебя за Бару замуж выдадим, это он сейчас маленький, но ведь скоро вырастет – год-два, и хоть куда жених будет! Тем более Бару – сирота, а бабушка Ифкын – тремя табунами владеет. Да еще овцы у нее, и козы… работы много, да, но ведь и богатство! А коли ты богаче мужа – тут еще посмотреть, кто в семье старший будет! Нравится тебе Бару?
Девушка даже смутилась от столь прямого вопроса:
– Ну, отрок он неплохой, не злой, веселый. И косички у него смешные. Только ведь он мал еще.
– Так ведь вырастет, о чем говорю-то? А мы после охоту на вашу помолвку объявим, музыкантов – хурчи, хогжинчи – позовем… Ох, и повеселимся! А, девчонки?
Тряхнув косами, Гызыргал обернулась, подмигнула подружкам своим, тем, что ехали сейчас сзади, прокричала что-то по-своему, засмеялась… Маша тоже не сдержалась, заулыбалась – ох, и любили же эти девки смеяться, даже уж кажется по совершеннейшему какому-нибудь пустяку. Вот, к примеру, вчера, когда наперегонки с Бару в речке плавали.
– А я у Бару спрашивала, – не унималась Гызыргыл. – Он сказал, что ты ему очень и очень нравишься. Так нравишься, что он тебя даже побаивается. Глянь, какой хороший муж будет!
Маша зарделась, глаза опустила, а девки монгольские – опять давай хохотать! И гостья недолго стеснялась – тоже смеялась, а вот и песню вместе со всеми запела. Простая песня-то, без слов:
– Ой, гой, гой-гой-гой… – и так всю дорогу.
Нравилось Маше здесь, так хорошо к ней никто еще не относился… не считая матушки покойной да сестер, да братцев. А ведь все сгинули, до татар, до монголов еще – в лихоманке сгорели. Сначала один, самый меньшой, Феденька, загорелся, запылал жаром, а следом за ними – и все прочие. Мор – уж тут ничего не сделаешь, только молиться надо.
Умерли все. А потом пришел сосед, своеземец, сказал, мол – должны все ему были, и саму Машу за долги забрал, в первую же ночь и снасильничал, а уж потом пошло-поехало… и в рабство, проигравшись в кости, продал – так и оказалась Маша в стороне неведомой, в городе Шехр-аль-Джедид. А уж там ее краснобородый торговец Халед купил, а куда бы потом дальше продали – про то беглянка не ведала. И вот ведь, с боярином встретилась… думала – погонщик Аким, а оно вот как вышло-то – боярин! И имя-то у него другое оказалось – Павел, и жена… жена. А ведь права Гызыргал, может, и впрямь, лучше здесь, у бабушки Ифкын остаться?

В то время, как в кочевье благородного Игдоржа Даурэна готовились к встрече ханских посланцев, в полсотне верст к северу, в урочище меж двумя утесами, поросших угрюмыми черными елями, жарко горели костры, и какой-то широкоплечий человек, сильный и кривоногий, выл и катался промеж кострищ. Обнаженный торс его, смуглый и мускулистый, был густо измазан кровью – жертвенной кровью девяти девственниц, девяти юных рабынь, недавно приобретенных на рынке нового города Сарая.
– О, великий Тенгри-и-и-и! – катаясь, завывал кривоногий, широкое лицо его закрывала черная маска, а грудь и плечи пестрели татуировками в виде мертвых голов и человечьих костей. – О-о-о, мать земля! О, великое синее небо! Я, я, шаман Бурухчи Гаир, взываю нынче к вам, как преданный сын взывает к отцу и матери! О, Тенгри-и-и-и!!! О, небо! О, мать-земля! Примите же… примите же от меня последнюю на сегодня жертву… Харан!
Вскочив на ноги, шаман подозвал слугу – бритого наголо атлета с маленькой головой младенца на мощных плечах.
– Харан! Веди ее, веди, боги ждут!
Толстые мясистые губы слуги искривила вдруг улыбка, такая, от которой застыла бы в жилах кровь! И непонятно, чего было в ней больше – глумления или довольства, похоти или страха пред волей бессмертных и всемогущих богов?
Ухватив за волосы еще живую, с рваными, истекающими кровью, венами, рабыню, Харан подтащил ее к шаману и тот, выхватив из-за пояса кривой острый нож, бухнулся на колени:
– О, боги! О, великий Тенгри! Дайте мне силы, дайте мне все, а ты, мать-земля, прими эту жертву…
Сверкнул в лучах солнца жертвенный нож, и отделенная от тела голова рабыни, подскакивая, покатилась вниз по склону.
Бурухчи Гаир недовольно поджал губы:
– Харан!!!
Поняв свою оплошность, слуга поспешно исправил ее – поймав мертвую голову, благоговейно подал шаману…
– О, мать-земля! О, великое синее небо! Вот.
Поцеловав голову девы в уста, колдун бросил ее в костер столь же ловко, сколь бросают арбузы грузчики в новом Сарайском порту. Дернувшись на ветру, зашипело пламя, полетели искры… запахло паленым мясом – слуга Харам с наслаждением втянул запах ноздрями и облизнулся.
– О, великий Тенгри! – в последний раз возопил шаман и, пробежав между всех костров – а было их девять, ровно по числу жертв – рухнул без чувств у последнего.
И вдруг встрепенулся:
– Я чую… Я чувствую! Знаю – он где-то здесь. Тот человек, не живой, и не мертвый, мог враг… он стоит на моем пути, он пришел ниоткуда… О, боги, пусть он уйдет в никуда! В тот мир, который я видел глазами чужих, в то мерзкое марево, что расстилалось передо мной по вашей воле… Пусть он уйдет, пропадет, исчезнет… я верю, вы поможете мне! А я… – шаман неожиданно ухмыльнулся и сбросил маску, явив богам неожиданно изможденное лицо, больше напоминающее просто обтянутый желто-коричневой кожею череп:
– Я, шаман Бурухчи Гаир, заклинаю вас в том, что буду вам верен! И, если вы поможете мне… – тут голос колдуна стал вдруг заискивающим и медоточивым, как у пытающегося сбыть залежалый товар торговца. – То и я помогу вам. Тысячи жертвенных костров будут гореть для вас неугасимо, денно и нощно! О, я не Бату! Я не буду щадить чужих богов, богов магометан, евреев и урусутов – только вы! Только ты, великий Тенгри, услышь же меня… и помоги во всех моих делах.
Снова упав на колени, шаман резко раскровянил себе грудь острым ногтем, похожим на кривой коготь зверя. Потом недолго посидел так, на коленях, окровавленный и страшный, и, что-то пробормотав, подозвал слугу:
– Харам… Ильчит-караим еще не пришел?
– Он давно уже здесь, господин. Там, за елками.
– Что ж ты молчишь? – грозно воспросил Бурухчи Гаир.
Теперь уже бухнулся на колени слуга – пред колдуном, не перед богами:
– Я боялся, хозяин. Боялся побеспокоить тебя.
Жрец милостиво махнул рукой:
– Правильно боялся. Но теперь – время пришло. Зови!
Вскочив на ноги, Харам проворно умчался к утесу, и вышедшая из-за елок фигура с толстым животом и короткими ножками, словно шарик, прикатилась к кострам:
– Да будет толстым твой нос, славный Бурухчи Гаир! Я пришел, чтобы…
– И тебе не беднеть, торговец! – насмешливо перебил шаман. – Ты принес мне то, что обещал?
– Принес, – сморщенное, напоминавшее большую печеную грушу, лицо торговца дернулось, словно от зубной боли, маленькие темные глазки хитро сощурились:
– Только хотелось бы получить свое.
С презрительным смехом колдун махнул рукой:
– Харам, дай ему серебро, сколько было обещано.
– Я бы, уважаемый Бурухчи Гаир, хотел чуть побольше, – неожиданно сверкнул глазами торговец. – Думаешь, это так просто – забрать кровь у ханского ловчего? А у распорядителя охоты? О, пришлось повозиться, и, если б ты только знал, чего мне это стоило!
Жрец наклонил голову:
– Я мало плачу тебе, Ильчит-караим?
– Не в том дело, что мало… но неплохо было бы и прибавить, учитывая всю сложность того, что…
– Прибавь! – Бурухчи Гаир сделал знак слуге, и тот сейчас же вытащил из-за камня еще один мешок, словно бы шаман знал, что торговец запросит больше обычного.
А, быть может, и знал – сказали боги.
– О, благодарю тебя, славный жрец! – быстро пересчитав монеты, торговец рассыпался в благодарностях. – Поистине, щедрость твоя не имеет границ, как и моя благодарность…
Давно уже не слушая его, шаман внимательно рассматривал доставленные ему вещи – какие-то окровавленные тряпицы и волосы.
– Надеюсь, все без обмана?
– Когда я обманывал тебя, драгоценнейший Бурухчи Гаир?
– Смотри, даже о том и не думай!
– Как можно, драгоценнейший?
– Это волосы ловчего? – сомневаясь, жрец протянул на ладони седую прядь. – Мне кажется, он еще не начал седеть.
– Давно уже начал, – внезапно захихикал Ильчит-караим. – При таких-то дочерях да не поседеть? Одна вышла замуж за…
– Как ты добыл его кровь? – снова перебил шаман, как волк, принюхиваясь к кровавой тряпке.
Торговец повел плечом и горделиво выпрямился:
– Я просто продал ему очень острый нож… и очень-очень дешево. И так неловко подал клинок, что бедолага порезался. А я уж поставил тряпицу, мол, помогу…
– Ты очень хитер, Ильчит-караим, – Бурухчи Гаир подозрительно поиграл желваками, словно не верил еще до конца в том, что все им испрошенное уже доставлено. – А распорядитель? Как вышло с ним?
– Тут уж пришлось попотеть, – ухмыльнулся торговец. – Потому я и попросил тебя увеличить плату. Кто же подпустит меня, простого торговца, к столь важному лицу? Это же не ловчий и не нукер из сотни славного Алтансуха… забыл уже, как этого нукера звали.
– Вот и хорошо, что забыл.
Шаман осклабился, показав крепкие желтые зубы, так щерится готовый к прыжку волк.
Визитер не заметил гримасу жреца, а, может, просто счел за лучшее ее не заметить, и продолжал свой рассказ как ни в чем ни бывало:
– Я знал, что у распорядителя ханских охот частенько идет носом кровь. Осталось лишь подкупить кого-то из слуг… а потом убить его – как ты и учил, драгоценнейший.
– Хвалю за то, что понял мою науку. Всё! – опустившись на корточки, Бурухчи Гаир махнул рукой. – Можешь идти, Ильчит-караим, я тебя больше не задерживаю.
– А…
– Если понадобишься, я пришлю за тобой Харама.
Торговец поспешно ушел, благоговейно прижимая к груди мешочек с деньгами и со страхом косясь на кровавые останки девичьих обезглавленных тел. Этот шаман… не слишком ли он омерзителен в своей любви к смерти? Омерзителен, да… зато платит, как не всякий хан или бек! Ничего, если что-то пойдет не так, всегда можно будет поводить колдуна за нос, да и вообще, прекратить всякие отношения с ним. Кто он такой-то – просто жрец, пусть даже и один из самых жестоких. Жесток – да, но, влиятелен ли? Бату давно не ставит его ни во что, так же, как и Гуюк, и Туракина, которой он так ревностно служил прежде, расправившись с ее помощью со своим давним недоброжелателем, киданем Елюй Чуцаем. Расправился – Елюй Чуцая всего лишь отправили в отставку – и что? Ничем другим это шаману не помогло, наоборот, Туракина прогнала его, как хозяин прогоняет старую и надоевшую собаку. Правда, один из секретарей Елюй Чуцая – кидань Суань Го, стал ревностно служить жрецу… имея, конечно, в виду какие-то свои личные интересы.
Ильчит-караим хмыкнул, спускаясь по узкой тропе к привязанным внизу лошадям, к слугам… хмыкнул и вдруг всмотрелся, увидев невдалеке путника, шедшего в распадок другою тропою.
Суань Го! Это был кидань, торговец узнал его и задумчиво поджал губы. Эта хитрая бестия здесь? Надо же. А ведь кидань своего не упустит, значит, рано еще рвать отношенья с шаманом, рано.
– Эй, парни, – подойдя ближе, Ильчит-караим подозвал слуг. – Отвязывайте коней, поехали. Каждый из вас сегодня заработал дирхем – жрец щедро оплатил привезенные ему изумруды.

Оранжево-желтое солнце катилось к закату, отражаясь дрожащей дорожкой в широкой реке. Черные утесы, громоздясь по обеим сторонам от урочища, скрывали небо, черные острые ели до крови царапали облака. Крови вокруг было много, и обезглавленные тела девяти девственниц все еще ждали своего часа, еще не было закончено колдовство.
– Харам, – прикрыв веки, негромко позвал шаман.
– Я здесь, господин.
– Отрежь самые вкусные части, зажарь на углях, – плотоядно кивнув на трупы, Бурухчи Гаир ухмыльнулся. – Мы съедим их во славу богов!
– Воистину так, – поклонясь до земли, благоговейно прошептал слуга. – Воистину!
Он тотчас же предался своей кровавой работе, но вдруг услыхал чьи-то шаги. Кто-то спускался с утеса… кто-то шел.
– Пойди, проверь, кто там, Харам.
Харам умчался, забыв вытереть об траву руки, багряные, как закат, и чуть погодя доложил:
– Там Суань Го, господин. Велишь мне прогнать его или убить?
– Нет, пусть идет. Я звал его – и он пришел. Приготовь вина, мой верный Харам… нашего с тобой вина… А-а-а! Суань Го! – с улыбкой на устах шаман шагнул навстречу долгожданному гостю. – Ну, наконец-то я вижу тебя. Что скажешь? Да ты садись, садись, не стой… вот, присаживайся на эту кошму, сейчас Харам принесет вина, выпьем.
– Я вижу, ты по-прежнему близок к богам, сиятельный Бурухчи Гаир, – покосившись на трупы, молвил кидань. – С удовольствием выпью с тобою вина.
– О, это хорошее вино, Суань Го! Не сомневайся.
Поданное расторопным слугою вино и в самом деле показалось киданю отличным, более того – великолепным, ничуть не хуже того, которое он когда-то пил в обществе позднее преданного им учителя, Елюй Чуцая, великого мудреца и вельможи великого Чингисхана.
– Да, это вкусное вино, благодарю, драгоценнейший Бурухчи Гаир.
– Вот, закуси дичью. Очень-очень вкусно. Это бурундук.
– Да, вкусно. Жирный, должно быть, был бурундук.
Жрец спрятал улыбку – о, если бы Суань Го знал, чем его сейчас угощали! Интересно, отведал бы кидань человечинки? А впрочем, какое сейчас до него дело? Вот еще немного и…
Суань Го вдруг пошатнулся, выпустив из рук изящный сунский бокал. Красное, словно кровь, вино разлилось по кошме, а подбежавший Харам ловко подхватил киданя, уложил…
– Пусть спит, раз устал, – колдун скривил губы в улыбке. – А мы пока им займемся…
Вытащив из-за пояса нож, он быстро срезал прядь черных волос с головы гостя, а потом столь же ловко расцарапал киданю ладонь, тщательно промокнув кровь заранее приготовленной тряпкой, черной, как ненасытное зево матери-земли.
– Спросишь, почему я не убью его сейчас, Харам? – покончив со своими делами, внезапно обернулся шаман. – Потому что Суань Го мне еще нужен. Не сам по себе, но… Есть некто, с кем он, может быть, способен справиться… – ноздри жреца расширились. – Ах, Суань Го, ты любишь убивать, я знаю. Но ты убиваешь прежде всего тех, кто опасен тебе самому, а уж потом думаешь обо мне. О том, кому всем обязан! Спи пока, дорогой гость, отдыхай… Харам, приготовь варево, омыть ему руки. Мы разбудим киданя чуть позже, и пусть он… пусть он уходит с миром.
Все вокруг уже стало багряным – и закат, и река, и облака в полнеба. Красные отблески солнца отражались в черных зрачках шамана, его злобное сердце билось, словно бубен, привязанный к поясу Бурухчи Гаира бубен из человеческой кожи. Бубен грядущей власти и великой колдовской силы, способной проникнуть даже в чужие сны.

Охота началась на редкость удачно: как радостно сообщил отъехавший на разведку Игдорж, ловчие уже загнали целое стадо косуль и вышли на огромного вепря.
– Славная нынче выйдет охота, – потирал руки благородный найман. – Дичи запромыслим немало, и каждый покажет свою доблесть.
Все правильно, для того она и задумывалась, охота, не для пищи вовсе, а в первую очередь – для демонстрации доблести, воинского искусства и силы. Все делалось, как на войне – так же трубили рога, и так же реяли синие стяги, сотни под командованием своих сотников загоняли дичь – ее встречали тысяцкие и вельможи. Каждому находилось дело, от самого хана до последнего мальчишки-музыканта, не говоря уже о загонщиках и ловчих.
– Как Субэдей? – поглаживая по гриве коня, негромко поинтересовался Павел.
– Должен скоро прибыть со своими лучшими воинами, – благородный рыцарь степи, заверяя, приложил руку к сердцу.
Сегодня все были одеты по-праздничному и вместе с тем по-боевому, словно на воинский смотр. Да охота и была таким смотром, которым проверялось все – от умения держать строй до личной доблести, хитрости и силы. Недаром трубили рога, и грозные боевые барабаны грохотали недаром!
Все, как на войне, все, как в лихом набеге: генеральный штаб – «юртаджи» – разрабатывал хитроумный план, высшие командиры – «численники» – доводили его до подчиненных. Вот вихрем промчались лучники, сразу за ними прогрохотала тяжелая кавалерия в металлических и кожаных доспехах, с палашами и саблями. Щетинились в небо копья, реяли, указывая отрядам путь, разноцветные флажки, а вот барабаны – как и положено на войне – смолкли, все затихло на миг, словно перед боем, и, казалось, в воздухе запахло кровью.
Игдорж Даурэн и все его люди нетерпеливо подобрали поводья. А уж Бару… просто страшно было смотреть, до чего же извелся парень! Все вертелся в седле, все спрашивал – ну, когда же, когда? И вот – началось. Последний раз ударив дробь, смолкли барабаны. Взвились в небо флажки. Затрубили трубы.
И вот уже помчались все несокрушимой лавою! Каждый отряд – каждый род – по своему строго определенному курсу.
Участок Игдоржа Даурэна простирался от камышей до самых солончаков, захватывая степь и часть береговых утесов с небольшой рощицей, где вполне могла водиться дичь – кабаны и олени.

– Так где же славный Субэдей-багатур? – вытянув шею, Павел озабоченно всмотрелся в синюю даль. – Не его ли стяги реют вон там, за распадком?
– Не его, – обернулся Игдорж, в нетерпеньи поигрывая коротким охотничьим копьем.
Конечно же, сейчас его больше всего волновала охота, хотя и о своем обещании найман не забыл, пояснив, что уже переговорил с одним из ловчих.
– Его зовут Аймак, он сам подойдет к тебе, друг Павел. Подойдет и проведет к тому, кто тебе так нужен.
– А он не забудет? – все же беспокоился Ремезов.
Рыцарь монгольских степей насмешливо приподнял брови:
– О, нет, не должен бы забыть. Хотя, в случае чего – распорядитель нынешней охоты, славный Иркин-нойон, мой давний боевой товарищ. Он поможет, не сомневайся.
Боярин быстро перекрестился и прошептал:
– Хорошо бы так.
Совсем рядом, в орешнике, снова затрубили трубы, и синий боевой стяг затрепетал на ветру. Раздув ноздри, Игдорж переглянулся со своими людьми и кивнул Бару:
– А ну-ка, ответь, парень!
Со сверкающими от предчувствия чего-то великого и праздничного глазами мальчишка сдернул с шеи рог и, поднеся к губам, затрубил во всю силу.
Разом взвив на дыбы коней, найманы Игдоржа Даурэна гортанно вскрикнули и, словно пущенные из тугих луков стрелы, понеслись к распадку, роняя копытами травы и яркие степные цветы.
Ремезов рванулся тоже, стегнул коня, чувствуя, что отстает, не ему было тягаться с этими степными всадниками, рожденными в седлах, – примерно так и можно было про них сказать.
Ох, как они мчались! Как гнали лошадей, кричали… а вот, повинуясь поднятой руке предводителя, замолкли, разделясь на несколько групп – обойти, окружить дичи – вепря или оленя… Косули!!! Вот они выпорхнули из распадка – целое стадо! – помчались в степь, словно весенний ветер, и за ними тотчас же бросилась верная дружина рыцаря степей.
Первым скакал сам Игдорж Даурэн, сразу за ним погонял лошадь светившийся от счастья Бару, а уж за ним держались все остальные, в том числе и едва поспевавший за кавалькадой Ремезов.
– Эх-ха! Эх-ха! – загонщики уже бросились наперерез, огибая несущуюся дичь слева.
Где-то рядом, справа, утробно затрубил рог. Слева показался точно такой же несущийся за добычей отряд, всадники, мчащиеся быстрее ветра.
Оп-па!
Охотники наконец-то нагнали дичь!
Игдорж Даурэн метнул копье первым, сразу же поразив дичь. Одна их косуль, словив шеей копье, упала, задергалась в судорогах, другие же продолжали свою бешеную скачку, целью которой была просто жизнь. Уйти, оторваться от погони, от этих страшных раскосых людей, дышащих смертью.
Не останавливаясь, степной рыцарь махнул рукой племяннику, и мальчишка, ловко соскочив коня, прикончил животное, ударив кривым ножом в сердце, после чего, перерезав на шее косули вену, припал губами и принялся жадно пить теплую, дымящуюся кровь.
Павла все это ничуть не шокировало – привык, к тому же и его миссия, похоже, налаживалась – Игдорж все же завернул коня, словно бы что-то вспомнив… Действительно, вспомнил: взмахнул копьем, закричал:
– Павел! Ловчий Аймак будет ждать тебя у орешника.
– Ага, понял!
– Ты узнаешь его по дубовым листьям на шапке.
– Спасибо, друг.
Обрадованный боярин быстро повернул коня.
– Уже уезжаешь, друг? – подняв голову, громко спросил Бару.
С красных, как и вампира, губ его, капали багровые капли, и шея отрока, и руки, и косички – все было измазано кровью. Да-а, видок тот еще! Фильм ужасов вполне можно снять.
Ремезов шмыгнул носом: впрочем – это всего лишь только дичь. Охота!
– Не торопись, славный нойон! – вытерев окровавленный рот рукавом дэли, Бару улыбнулся. – Пей! Это славная кровь – я угощаю тебя, и мой нойон Игдорж Даурэн будет этому рад!
Павел хорошо понимал – отказаться, значит, незаслуженно обидеть мальчишку… и его славного дядюшку – тоже. Не за что было их обижать, и незачем! Усмехнувшись, боярин спешился и, подойдя к косуле, опустился на корточки… Нет, кровь пить, конечно, не стал, просто припал губами и почти сразу откинулся:
– Спасибо за честь, славный Бару!
– Ты сам оказал мне честь, уважаемый Павел-нойон, – со всей искренностью воскликнул отрок. – Я хотел бы всегда мчаться за твоим конем, как мчусь сейчас за конем своего дяди, славного Игдоржа Даурэна!
– Рад слышать…
Ремезов был тронут: такие слова из уст степного мальчишки дорогого стоили. В конце концов, Бару скоро вырастет – еще год-другой – и этот юный, со смешными косичками, мальчик станет настоящим воином, славным витязем бескрайних степей… И верным другом Ремезова.
– Еще раз благодарю тебя, юный витязь, – приложив руку к сердцу, боярин вскочил в седло. – Увы, мне пора ехать.
Отрок отрывисто кивнул:
– Я понимаю, у тебя встреча. Дядя говорил… И еще – он просил меня, если что, проводить тебя к распорядителю охоты, славному Иркину-нойону. Если ты скажешь. Если это понадобится, я буду ожидать тебя здесь, свежуя добычу.
– Хорошо, – улыбнулся Павел. – Все же надеюсь, что этого не понадобится.
– Но я буду ждать.
– Жди, славный Бару.

Вблизи орешник оказался куда более густым и темным, нежели виделся издали. Высокие, шелестящие листвою кусты почти полностью закрывали небо, внизу царил приятный полумрак, и Ремезов, бросив поводья, с полминуты просто сидел неподвижно в седле, ожидая, когда глаза отойдут от яркого света.
Откуда-то издалека – и слева, и справа, со всех сторон – доносились радостные крики и хриплый рев охотничьих рогов, здесь же, в орешнике, стояла умиротворенная тишина, наводившая на мысль о бренности всего земного и полном покое.
Павел покачал головой – слишком уж мрачными показались ему нахлынувшие вдруг думы. Потрепав лошадь по гриве, молодой человек спешился, всматриваясь сквозь корявые ветви – по широкой тропе неспешно ехал всадник: широколицый монгол в красном дэли и угловатой войлочной шапке, украшенной зелеными дубовыми листьями.
Боярин поспешно вышел навстречу и поклонился:
– Не ты ли будешь славный ловчий Аймак?
– Я, – всадник расслабленно кивнул, опуская поводья. – А ты – тот, про кого говорил непобедимый Игдорж Даурэн? Павел – да? Так?
Монгол говорил по-тюркски, и Ремезов неплохо понимал его речь. На том же языке боярин и ответил:
– Да. Так.
Ну, вот и сладилось. Теперь нужно было думать о встрече. Павле прикрыл от солнца глаза, бросив взгляд в сторону… И вдруг увидел, как дернулась падающая на траву тень ловчего! Дернулась как-то нехорошо – быстро, опасно…
Еще бы – «славный Аймак» просто сдернул со спины лук и тут же послал стрелу – фьюить!
Если б Павел хотя бы на миг промедлил, если б не бросился в колючие заросли – так и упал бы, пронзенный тяжелой охотничьей стрелой!
Ловчий слал стрелы и дальше – только ясно было, что не попадет уже – мешали кусты. Хорошо понимая это, монгол спрыгнул с седла и, выхватив саблю, бросился в погоню, яростно кромсая клинком кусты.
Он делал все молча, ничего не кричал, не говорил, не ругался даже… Но сколько буйной ярости сквозило во всех его действиях! Ремезов даже удивился – с чего бы? Что он, Павел, этому парню сделал-то?
Ловчий неожиданно затих – видать, прислушивался, принюхивался, высматривая внезапно сгинувшую дичь, незавидную роль которой сейчас играл боярин, конечно же, со всей отчетливостью понимавший, что не спрячется, не укроется – от охотника-то? Тем более от ловчего. Нет. Надеяться на это не стоило. И что тогда было делать? Убивать? Ага… чтоб потом, обнаружив труп, устроители охоты принялись остервенело искать убийцу? Игдорж Даурэн, вне всяких сомнений, догадается обо всем, и как потом будет действовать – большой вопрос! А на черта Павлу всякие не нужные проблемы?
– Х-хо!!!
Тишину вдруг прорвал крик, и сверкающий клинок яростно ударил по веткам. А вот показался и его хозяин, монгол.
В-вухх!!!
Ремезов быстро подставил под удар свою саблю – ту самую, трофейную, доставшуюся от бродников – раздался звон, гремевший, казалось, на всю степь! И это, наверное, было хорошо – пусть хоть кто-нибудь прискачет, увидит… иначе потом Павлу трудно будет все объяснить… да и что тут объяснишь-то?
Ох, как атаковал соперник! Удар! Удар! Удар! – целый град, неистовый и беспощадный! Такой, что боярину, наконец, надоела пассивная оборона, и он резко перешел в контратаку, желая лишь ранить противника, лишив его возможности нападать.
Летели вокруг срубленные клинками ветки, и листья падали, тихо кружась, словно уже наступила осень, враги сцепились в смертельной схватке, словно два тигра – кто кого? Бешено сверкали сабли – удар! Отбив! Скрежет! Не-ет, это не клинок… это зубы… Что ты так скрипишь-то, Аймак? Что я тебе сделал? Или… или тебя подослал коварный кидань Суань Го?
Удар! Павел едва успел уклониться, и срубленный неистовой саблей монгола сук едва не угодил ему в левый глаз!
А вот тебе ответка!
Теперь уже Ремезов нападал на врага бешеным ураганом – не давая опомниться, бил, бил, бил – на весь орешник шел звон, вокруг летели искры, от которых, казалось, вот-вот вспыхнет самый настоящий пожар!
Ах, Суань Го! Да, так… А что тут еще придумаешь?
В-вух!!!
Соперник вдруг допустил промах, не очень-то заметный поначалу – но его сразу же засек Ремезов. Солнце! Враг встал против солнца… надежно прятавшегося за кронами… но если резко перерубить эту ветку…
Что Павел и сделал! Пробившийся к земле луч на миг ослепил ловчего… И Ремезов быстрым ударом выбил из рук его саблю, сразу же приставив к шее монгола клинок:
– Стоять! Или…
Ничто не задержало обезоруженного врага – захрипев, он бросился на верную смерть, по сути – сам же и напоролся на саблю, потом просто стек по клинку вниз, в траву, под деревья, напоследок пронзая Ремезова сверкающим лютой ненавистью взглядом…
Павел непроизвольно вздрогнул, увидев в широко раскрытых, уже туманящихся близкой смертью глазах ловчего неистово багровые звезды! Такие же, как у Рене или… как в тех снах!
Черт! Да что тут такое творится-то?
Что-то шевельнулось за спиной. Ветер?
– Я все видел, друг. Ты лишь защищался.
Ремезов резко обернулся:
– Бару? Ты как здесь очутился?
– Я услыхал звон, – парнишка пожал плечами. – Подумал, что здесь что-то нечисто, и вот – примчался помочь тебе.
Боярин нервно потеребил ус:
– Как видишь, твоя помощь уже не требуется.
– Как раз требуется, и даже очень! – неожиданно воскликнул подросток. – Мы должны увезти убитого из орешника и сбросить его с утеса. Иначе все подумают, что это именно ты зачем-то хотел убить ловчего, и убил… моим же словам никто не поверит.
– Что ж, – подумав, Павел махнул рукой. – Ты верный друг, славный Бару. Говоришь, сбросить с утеса?
– Да. Там сейчас нет никого, да и искать в той стороне не будут. Пропал ловчий – и пропал, не велик господин, а охота – дело опасное, многие гибнут. Сейчас я приведу коня, закинем на него тело…

Покончив с трупом, Павел и Бару немедленно помчались к охотникам, нужно было искать распорядителя, славного Иркина-нойона, и юный найманский воин хорошо знал, как это лучше всего сделать.
– Дядюшка говорил мне, что распорядителя следует искать в дубовой роще, там его шатер, а на другой стороне дубравы – шатер великого Бату!
– А нас пропустят к распорядителю? – нагоняя подростка, засомневался боярин. – Там же, наверное, воины кругом, стража.
Бару весело засмеялся:
– Конечно, пропустят! К шатру распорядителя охоты постоянно приезжают ловчие, посланцы нойонов – докладывают, получают сведения о дичи, там народу много – мы подозрений не вызовем, тем более что дядюшка уже говорил о тебе славному Иркину.
Оборвав разговор, Ремезов задумался, и думал он все о том же – о странных глазах, о багряных звездах… Что ж в них, черт побери, такое?
– Я знаю, почему ловчий бросился на тебя, друг, – повернулся в седле Бару.
Павел хлопнул глазами:
– Вот как? Знаешь? И почему же?
– Очень просто – в него вселился злой дух! Так бывает, и часто. Ты видел глаза этого ловчего?
Ремезов передернул плечами – ну, до чего же наблюдательный мальчишка! Даже глаза заметил. Звездочки.
– И что, часто ты такие глаза видел?
– Да видал, приходилось. Бывает, если кого невзлюбит какой-нибудь сильный шаман, он может заколдовать человека, взяв его волосы и кровь – и тогда такой заколдованный будет делать все, что шаман прикажет.
– Понимаю – зомби, – боярин насмешливо скривился и подогнал коня.
Шаман, хм… какое-то религиозное мракобесие получается. Чушь!
– Обычному человеку, даже самому великому воину, с шаманом ни за что не справиться, – усевшись в седле боком, продолжал вещать Бару. – Просто так ни саблей колдуна не возьмешь, ни стрелой…
Ремезов хохотнул:
– Просто неуязвимый какой-то!
– Почему же неуязвимый? – подросток скривился от солнца. – Просто надо взять цветок папоротника, да зашить его в мешочек, а тот мешочек повесить на грудь – и тогда все чары колдуна пропадут, он против того, у кого цветок, как простой человек станет.
– Всего-то цветок? – улыбнулся Павел.
– Хо, всего-то? Его еще найди, попробуй!
Боярин немного помолчал, собираясь с мыслями – а ведь забавная беседа выстраивалась. Шаман, гляди-ко!
– А из-за чего колдун может невзлюбить человека?
– Да из-за чего угодно! – расхохотался подросток. – Невесту отбить, просто позавидовать в чем-то, а пуще того – если вдруг шаман почувствует исходящую от кого-то опасность, особенно если этот человек чужак, не такой, как другие, – из далекого далека! На такого и чары могут не подействовать – в том могуществу колдуна угроза, такого человека колдун обязательно захочет убить. Как только почувствует!
– Вот как?
Молодой человек не знал, что и думать – колдуны какие-то, шаманы… А ведь Бару сейчас как раз про него самого, Павла Петровича Ремезова, и говорил! Чужак из далекого далека. Двадцать первый век… куда уж дальше!

Роскошный, расписанный золотыми сунскими драконами, шатер распорядителя ханской охоты славного Иркина-нойона выделялся среди прочих, как витязь в сияющих доспехах выделяется средь своей челяди. По обеим сторонам от входа в шатер горели костры, рядом реяли стяги. Невозмутимые нукеры четко формировали очередь из вновь прибывших. Ловчие, загонщики, разведчики и просто вестовые, послушно дожидаясь своего часа, вполголоса переговаривались и смеялись. Один из охотников, то и дело хлопая себя руками по ляжкам, азартно хвастал добычей:
– Здесь вот я и достал оленя стрелой, в папоротниках, недалеко. И думать не думал повстречать там такую добычу, просто срезая путь, остановился полюбоваться – папоротники, они ведь так красиво цветут.
Монгол показал рукой – ну да, почти рядом. Папоротники… Пожав плечами, Ремезов покачал головой.
Надо отдать должное, распорядитель не сильно томил всех в ожидании, выслушивая сразу по несколько человек, так что его аудиенции Ремезов и Бару удостоились весьма скоро.
– А, русский боярин, – Иркин-нойон – сухощавый и, видно, жилистый, человек лет сорока, одетый в короткий охотничий дэли и накинутый поверх него плащ, – приветливо покивал. – Мне рассказывал о тебе давний друг и приятель – Игдорж Даурэн. Ты хочешь попросить меня о встрече с блистательным Субэдеем?
Павел поклонился:
– Так.
– Боюсь, нелегко это будет устроить, – опустив глаза, задумчиво промолвил Иркин-нойон. – Но все же – попробую. Раз уж Игдорж за тебя просил… Поедем сейчас же!
Сжав губы, распорядитель охоты быстро покинул шатер, вслед за ним вышли и Павел с Бару. Мальчишка все чаще нетерпеливо поглядывал в степь, и Ремезов не стал его удерживать:
– Твоя помощь закончилась. Скачи на охоту, парень, и пусть удача всегда сопутствует тебе на твоем пути.
Обрадованно моргнув, подросток тотчас же прыгнул в седло и поспешно умчался – охота ведь еще только началась, еще многое можно было успеть! Запромыслить какую-нибудь крупную дичь – вепря! Или огромного оленя! Пусть даже хотя бы кабанчика или уток… Что-нибудь!
– Поезжай за мною, боярин, – быстро распорядился Иркин-нойон, и Павел послушно пустил коня вскачь.
Они ехали вдвоем, распорядитель не стал брать с собой воинов, всем остальным же приказал ждать, видать не так-то и далеко было до становища Субэдея. Тем лучше.
Молодой человек приосанился, подгоняя лошадь: теперь, так близко от своей цели, Ремезов уже начинал обдумывать будущий разговор, как вдруг… Как вдруг едущий впереди Иркин-нойон обернулся… с силой метнув в Павла сверкающий узкий кинжал!
Ремезов инстинктивно пригнулся – все же он был воином, боярином, участвовавшим во множестве битв, и вот так, запросто, поразить его было не так-то просто! Распорядитель это, похоже, понял и, вытащив из ножен палаш, без слов бросил лошадь на Павла.
Парировав удар саблей, молодой человек с удивлением взглянул нойону в глаза… В них сияли багровые звезды!
Все ясно…
Удар!
Ой, с какой злобой орудовал своим палашом распорядитель охоты, куда там ловчему! Как он бил, как скрипел зубами, ругался и даже рычал…
Удар! Удар! Удар! Сверкающий на солнце клинок! Лошадиное ржание…
Биться верхом с опытнейшим наездником было бы для Ремезова весьма чревато, и Павел, улучив момент, решительно перевел бой в партер – просто рубанул саблею, по подпруге, и Иркин-нойон полетел с лошади, как простой и наивный мальчик!
Свалился в заросли папоротников… и затих.
Боярин повел саблей – неужели противник сломал себе шею? О, нет, это было бы слишком легко. Тогда почему ж он…
Тут послышался стон… нойон что-то просил по-монгольски… Ну да, вот приподнялся, взглянул с удивлением на Павла… опять спросил несколько раз, в том числе – и по-тюркски:
– Ты кто?
– Я – друг Игдоржа Даурэна, – немедленно отозвался Ремезов.
Как в том фильме – «друг Антона Семеновича Шпака»!
Иркин-нойон неожиданно улыбнулся:
– Друзья Игдоржа – мои друзья. Это про тебя он мне говорил? Это ты ищешь встречи с Субэдеем-багатуром? Так?
– Так.
Запутавшийся вконец Ремезов уже не знал, что и думать. Ведь только что распорядитель охоты намеревался его убить, и вот – на тебе, разговаривает, как ни в чем ни бывало! Сильно ударился головой?
– Я, кажется, вывихнул ногу… – вертя в руках какой-то красный цветок, задумчиво промолвил монгол. – И никак не могу вспомнить – зачем я здесь? Помоги мне взобраться на лошадь, бо-йа-рин. Да-да, Игдордж рассказывал мне о тебе!
Поспешно убрав саблю в ножны, Павел усадил Иркина-нойона в седло.
– Вот спасибо, – искренне поблагодарил тот. – Увы, с Субэдеем я нынче тебя свести не смогу – его просто нет на охоте. Не приехал, говорят – захворал, а в кочевье его я не вхож.
– Захворал? – поморгал боярин. – Что ж, бывает.
Между прочим, глаза у его собеседника сейчас были вполне обычные, зеленовато-карие, без всяких багровых звезд!
– Ничего, ближе к зиме еще будет охота, – обнадежил нойон. – Тогда и встретитесь. Ох… – он осторожно погладил бедро. – Не пойму, и как меня угораздило-то? Зато вот что нашел…
Монгол показал Павлу красный цветок, тот самый, что давно уже вертел в руке:
– Цветок папоротника. Говорят, он приносит удачу.

Глава 12
Субедэй

Лето 1244 г. Улус Джучи 

– Есть у меня в Сарае один знакомый торговец, – отпив из широкой чашки кумыс, Игдорж Даурэн задумчиво почмокал губами. – Думаю, он сможет помочь – это такой пройдоха, которого полгорода знает. Наверное, среди его знакомых… и знакомых знакомых найдется и тот, кто вхож кочевье старого господина.
Павел молча кивнул – хотелось бы надеяться. Старый господин – так Игдорж, как и многие монголы, называл Субэдея.
Они – степной витязь и его гость – сидели вдвоем в юрте-гэре, вольготно расположившись возле очага на толстой белой кошме, и, прихлебывая кумыс, вели неспешную беседу. Игдорж расспрашивал Ремезова о Руси и многих других странах, в которых Павлу удалось побывать, и с большим интересом слушал, особенно почему-то – о Риме.
– Это, должно быть, большой и красивый город, да-а!
– Да нет, – боярин ловко прихлопнул ладонью севшего на лоб комара, – большим и красивым Рим был тысячу лет назад, когда еще была в расцвете великая Империя… То, что сейчас у Фридриха – так, бледная тень… Так ты сказал – торговец?
– О, он ушлый человек, – найман вновь потянулся к кувшину. – Еще по чашке?
Гость поспешно махнул рукой:
– Хорошо бы вина. Очень вкусное вино в твоем гэре, друже Игдорж.
Хозяин юрты расхохотался:
– А-а-а! Тебе тоже понравилось? Сейчас велю слуге принести… Эй! – степняк резко хлопнул в ладоши. – Люди! Вина сюда! Два турсука.
За стенами гэра загомонили, забегали, и не прошло и полминуты, как один из слуг проворно втащил в юрту два кожаных мешка.
– Ставь сюда, Кармак, – небрежно указал Игдорж. – И ступай, мы тут сами распорядимся.
Выпроводив слугу, благородный рыцарь степей самолично разлил вино, точнее сказать – ягодную бражку, пойло то еще, но, ежели сравнить с кумысом, от которого Ремезову так поплохело, что оставалось только, говаривали в деревнях перебравшие хмельного мужики – «пасть да поблевать», чего делать никак не хотелось – к чему зря обижать гостеприимного хозяина? Потому-то хитрый Павел и похвалил бражку… сиречь – «вино», по вкусу близкое к какому-нибудь «Солнцедару» или «Агдаму». Ох, и забористое ж! А уж пахнет… Нос, что ли, пальцами зажать? А то ведь опять блевать потянет…
– Ну, за твое здоровье, славный Игдорж! Да пусть у тебя будет все, что ты только захочешь, а вдобавок к этому, от себя, желаю верных друзей, добрых женщин и огромного личного счастья!
– Вах, хорошо сказал, да-а!
Восхитившись, хозяин гэра единым махом опростал чашку, что поспешно сделал и Ремезов – выдохнул и – резко – единым махом… Литр в чашечку влезал – точно!
– Мхх!!!
– Ну, как – доволен моим вином, друг?
– Чтоб мне в ресторанах так подавали!
– Смотрю, в глазах у тебя слезы…
– Это от счастья, – Павел поспешно занюхал «вино» рукавом недавно подаренного новым другом халата. – Хорошо с тобой сидеть, славный Игжорж, радостно!
– И мне радостно, – заулыбался степняк. – И еще кой о чем тебя спросить хотел… Когда закончишь дела, девушку, Машу, здесь оставишь?
Боярин озадаченно прищурился:
– Машу?
– Ну да, ее. Бабушка Ифкын ее удочерить хочет. – Игдорж покачал головою и, к ужасу Ремезова, снова налил. – За то и выпьем!
– Э-э, а Маша-то согласна ль?
– Хэк! – намахнув чашку, найман хлопнул себя по ляжкам. – А как же?! Бабушка Ифкын, вдова славного Карагыл-нойона, в моей орде человек не последний! Три табуна у нее, а уж овец да коз без счета! А вот дети, внуки – все уже на небесах: кто в походе погиб, а многие – от проклятого мора. Ты не беспокойся, друг – девчонке у бабушки Ифкын хорошо будет. Мы и жениха ей подходящего подберем… уже подобрали…
– Кому жениха? – пьяно поинтересовался Павел. – Бабушке?
– Бабушке Ифкын жениха? Хо! – всплеснув руками, найман запрокинул голову и захохотал столь раскатисто и громко, что где-то неподалеку испуганно заржал конь.
– То – Каймыс, – прислушавшись, довольно пояснил степной рыцарь. – Добрый жеребец, я его племяннику своему подарил, Бару. Подрастет парень – хороший жених Маше будет! К его-то роду да приданое невесты… у-у-у! Такой пир устроим – ты обязательно приезжай!
Ремезов расслабленно махнул рукой:
– Приеду. Ты только телеграмму пришли, а уж за мной-то не заржавеет.
– Заржавеет? – удивленно переспросил собеседник. – Не, сабля моя не ржавая… Вот за это сейчас и выпьем – чтоб наши клинки никогда не ржавели без дела!
Павел едва не поперхнулся – ничего себе, тост. Миролюбивый такой, гуманистический. Скривился, но выпил – чего отказываться-то? Тем более что и к найманской бражке боярин, кажется, привык…
– Ты что такой бледный-то, друг? – рыгнув, участливо поинтересовался Игдорж. – Вина мало выпил? Так налью еще, пей на здоровье.
– Да выпью, – устало прикрыв глаза, гость тяжко вздохнул и быстро поинтересовался: – А когда мы в Сарай поедем? Ну, к тому пройдохе.
– Завтра поедем, – развязывая второй турсук, убежденно отозвался степняк. – Прямо с утра и отправимся – чего зря время терять?
Ремезов лишь головой покачал. С утра… Это после всего выпитого-то? Ой, что-то не верится, ой…
– Ты что, уснул, друг Павел? Пей!

Удивительно, но, как и договаривались, они выехали из кочевья с утра, с первыми лучами солнца. Отправились в путь целой кавалькадой – сам Игдорж Даурэн со своим дорогим гостем, Бару со смешными косичками, незадачливый поляк Яцек и еще с пару дюжин вассалов и прихлебателей Игдоржа, без которых не мог позволить себе обойтись любой степной князь, а впрочем – и не только степной. Как это так – одному-вдвоем ехать? Позорище!
Маша с ними не поехала, осталась в кочевье, поддавшись на уговоры новых подруг. Ремезов сначала удивился отказу девчонки возвращаться на родину, а потом махнул рукой – все правильно – дома-то у бывшей невольницы давно уж нет. Там, на Руси, нет, а вот здесь, в Орде – вдруг появился. К тому ж и перспективный жених подрастает, да и табуны, отары… Чего от счастья несчастье искать? Правильно Маша и сделала, что осталась, а вот Яцек, конечно – другое дело. Видно было – грустил, тосковал парень, вот и попросил Павел пристроить его в Сарае к каким-нибудь купцам – чтоб добрался до своей Польши.
Плотная, наезженная колесами широких степных телег, дорога шла вдоль реки, затянутой прозрачной утренней дымкой, на глазах таявшей под блистательно-золотыми солнечными лучами, как тает попавший в теплую воду лед. Сладко пахло клевером, белыми звездами сверкали на всем пути ромашки, тяжело покачивались на ветру фиолетово-багряные соцветия иван-чая, а в зарослях смородины и малины весело щебетали птицы. Вот одна серая пташка выпорхнула прямо из-под копыт коня, неровными кругами поднимаясь в небо. Жаворонок… или пеночка.
Игдорж Даурэн сидел в седле неподвижно, как статуя Будды, и, судя по закрытым глазам – дремал, как и все его люди, кроме Бару – тот то вырывался далеко вперед, хлестнув коня плетью, то надолго задерживался у малинников, набивая сладкими ягодами рот, и потом догонял всех, поднимая с дороги теплую серовато-желтую пыль.
Никаких указателей, кроме изредка попадавшихся каменных баб, на всем пути не имелось, и Павел иногда сомневался – а правильно ли они едут-то? Нет, вроде бы все правильно – вниз по теченью Волги, что же касаемо указателей, так молодой человек про себя посмеялся, представив, как из-за во-он того орешника выплывает вдруг указательный знак – «Сарай – 40 км». Ага… еще и гаишник там же, в кустах, сидит, полосатой палочкой машет-колдует.
Впереди, в зыбком степном мареве неожиданно показались какие-то строения, а на проглянувшей синью из-за ивовых зарослей реке – суда, судя по размерам – торговые. Павел протер глаза и нагнал своего степного приятеля:
– Что, друже Игдорж, приехали? Сарай там?
– Сарай, – не поднимая век, степняк улыбнулся столь же невозмутимо, как улыбалась тысячи лет подряд каменная баба, воздвигнутая неведомым народом в неведомо какие времена. – Строится город. Красивый будет, да-а.
– Что-то не похоже, что строится… – хмыкнув, Ремезов тут же осекся – что ж он ожидал там, впереди, увидеть – подъемный кран и группу гастарбайтеров?
Гастарбайтеры, однако же, не замедлили появиться, да и весь город надвинулся как-то очень быстро – только что тянулась по сторонам степь, и вот, на тебе, уже – без всяких стен да ворот – дома, сады, мощеные улицы. И гастарбайтеры – русские мужики, каменщики во главе с артельным-прорабом, видавшим вилы малым с черной окладистой бородищею и загорелым до черноты лицом.
– Эй, Микола, Карась! – уперев руки в бока, деловито распоряжался артельный. – Там вон погуще раствора кладите – хозяин наказывал, чтоб крепка стенка была!
– Здоровы будьте, православные, – проезжая мимо, весело крикнул боярин.
Каменщики – те, кто оказался к кавалькаде поближе – разом поклонились:
– И ты, господине, будь здрав.
– В рабстве, почитай, здесь, в полоне? – не удержавшись, поинтересовался молодой человек.
Артельный гулко расхохотался:
– Ране были в полоне, а топеря – на заработках. Деньгу хорошую зашибаем, не жалуемся.
– Ну, Бог вам в помощь.
Помахав артельным рукой, Павел хмыкнул: а ведь точно – гастарбайтеры, угадал!
Прогрохотав копытами коней по широкой площади, окруженной приземистыми домами и строящимся – по виду, православным – храмом, всадники свернули на неширокую улочку, что вела вниз, к пристани, тоже все еще строившейся, точнее сказать – расширявшейся. Туда, к покачивающимся на зыби судам и поехали, спешившись на узких деревянных мостках.
– Тут останьтесь, – спрыгнув с коня, быстро распорядился Игдорж. – Ждите. А мы с гостем пойдем.
– Дядюшка! – юный Бару взмолился вдруг чуть не плача, – А можно и я с вами, а? На ладью посмотреть хочется.
Бросив на племянника хмурый взгляд, найман неожиданно смилостивился и махнул рукой:
– Ладно, иди. Только морду от грязи вытри… Да не конскую – свою!
Бару проворно утер лицо рукавом и поспешил следом за Игдоржем и Павлом. А те уже подходили к большому и широкому судну с зеленой, украшенной затейливыми узорами, кормою. Ремезов, честно сказать, несколько недоумевал – не думал, что еще и на корабле плыть придется.
– Нет, друг, не поплывем, – словно подслушав мысли, найман вдруг обернулся. – Здесь тот пройдоха живет, торговец. Прямо на ладье и живет, да-а.
– Что, у пройдохи дома своего нету? – удивился боярин. – Какой же он тогда пройдоха?
– Дом он, друг Павел, строит. Каменщиков по пути видал? На него стараются… Эй, хэй! – приложив ладони ко рту рупором, громко позвал степной рыцарь. – Есть тут кто-нибудь?
Ремезов, Яцек и Бару с любопытством рассматривали корабль, производивший весьма солидное впечатление. Не «Титаник», конечно же, но и не убогая ладья-однодревка. Широкое, с высокими нашивными бортами, судно – такие назывались насадами, однако у этого имелась еще и палуба, и весьма вместительные трюмы, а вот мачты что-то не было видно – видать, опустили, положили вдоль борта, да и не особенно-то нужна речному судну мачта, на веслах-то куда надежнее… только где тут весла? Нет их, похоже… Ага! Это ж баржа, а двигают ее впряженные в лямки бурлаки или даже волы – что вернее.
– Хэй! Хэй! – снова крикнул Игдорж, а Бару поддержал его громким заливистым свистом.
Появившийся, наконец, у борта, мужик с русой растрепанной бородою смачно, с видимым наслажденьем, зевнул и, лениво почесав под рубахою грудь, осведомился по-русски:
– Чего свистите тут? Кого надо?
– Почтеннейший Ильчит-караим здесь? – быстро спросил найман.
– Здесь, – мужик покивал головою. – Почивать изволит.
– Так разбуди немедля! – гордо вскинув голову, степняк положил руку на эфес сабли в дорогих, украшенных золотыми накладками ножнах.
Сообразив, с кем имеет дело, матрос с запоздалой поспешностью поклонился:
– Посейчас разбужу господине. Как передать, кто пожаловал?
– Скажи – благородный нойон Игдорж Даурэн припожаловал! – опередив дядюшку, громогласно провозгласил Бару. – Да побыстрей шевелись – господин Игдорж ждать не любит.
Еще раз поклонившись, мужик исчез из виду, но вскоре появился в компании еще двух матросов, проворно перебросивших на причал мостки.
– Входи, господине боярин!
Ремезов покачал головой – и двадцати секунд не прошло, ловко же тут дела делались!
– Однако быстро купчина проснулся!
– Попробовал бы не проснуться! – Игдорж Даурэн снова погладил эфес своей сабли.
Оставив Бару с Яцеком на причале, найман и его друг-боярин прошли вслед за бородачом на корму, где был разбит невысокий шатер с гостеприимно откинутым пологом, под которым широко улыбался толстячок-коротышка в богатом халате, со смуглым и сморщенным, словно печеная груша, лицом.
– Рад видеть почтеннейшего господина Игдоржа и его не менее почтеннейшего спутника! Прошу, прошу, заходите, не побрезгуйте отведать шербету и осушить пару-тройку кувшинов вина. О, это очень хорошее вино, любезнейшие мои господа, специально держу для таких вот визитов… Брысь!
Обернувшись, купец поспешно выпроводил из шатра чернобрового мальчика и изогнулся в поклоне:
– Располагайтесь, мои господа!
Сначала пили вино, действительно, оказавшееся весьма неплохим, а уж после перешли к делу.
– Моему другу нужно срочно встретиться со славным Субэдеем, – коротко пояснил Игдорж Даурэн. – Я слышал, ты можешь это устроить, Ильчит-караим.
Поморгав, купец покачал головой:
– Мои возможности вовсе не безграничны, уважаемый господин Игдорж.
Найман молча вытащил из-за пазухи золотой, изящной работы, браслет, украшенный драгоценными камнями.
– Но я все же попробую, – сверкнув маленькими темными глазами, быстро продолжил Ильчит-караим. – Сделаю все, не сомневайтесь, только нужно будет чуть-чуть подождать…
Еще один браслет, на этот раз серебряный, перекочевал в алчные ладони торговца.
– …совсем-совсем немного. С вашего позволения, я прямо сейчас и распоряжусь, а вы пока пейте, кушайте… эй, слуги! Несите вина! Кстати, ваших слуг я тоже могу покормить, пусть поднимаются на судно.
– Еще один вопрос, – вступил в разговор боярин. – Нет ли у тебя, почтеннейший Ильчит-караим, знакомых торговцев, которые бы вскорости отправлялись… ну, скажем, хотя бы на Волынь или в Галич.
– Есть такие, – спокойно отозвался купец. – Караван почтенного Халеда ибн Фаризи как раз отправляется в земли урусов.
– Нет, нет, – поперхнувшись вином, Ремезов замахал руками. – Халед ибн Фаризи нам не совсем подходит. Нет ли купца русского или поляка?
– Тогда – почтеннейший Богдан из Менска. У него даже есть ханская пайцза! Отправляется прямо на днях, сначала – по Итиль-реке, потом – посуху, по трактам. Подойдет?
– А куда именно направляется почтеннейший Богдан?
– Обратно в Менск.
– Вот и славно. Мне б только молодого человека пристроить.
– Пристроим, не сомневайтесь. Об этом тоже распоряжусь.
Поднявшись с ворсистого ковра, Ильчит-караим поклонился гостям и, выбравшись из шатра, гортанно кого-то позвал, по всей видимости – приказчика или особо доверенного слугу, Ремезов не вникал в подробности, лишь только шепотом спросил у Игдоржа:
– Так он не обманет? Сделает?
– Пусть только попробует обмануть, у него же одна голова, а не несколько, – гордо повел плечом благородный рыцарь степей.
Павел покивал: действительно – одна голова у пройдохи. И, ежели что не так… Уж во веком случае, на благороднейшего Игдоржа всегда можно будет положиться.
Яцека пристроили быстро – Ремезов лично отвел его на соседний корабль, к почтеннейшему купцу Богдану из Менска, лично и проплатил все из подаренного найманским нойоном серебришка. Потом обнял парня:
– Счастливого тебе пути, Яцек!
Подросток вдруг упал на колени, заплакал, заговорил что-то быстро по-польски – благодарил, обещал молиться во здравие и передавал нижайший поклон Марии, сожалея, что та так и не поехала в родные края.
– За Машу не беспокойся, – жестко оборвал Павел. – Родные края у нее теперь – здесь. Ну… еще раз – удачи!
Простившись с юношей, боярин – все так же, в сопровождении двух слуг Ильчит-караима – вернулся в шатер, где лениво попивающего вино Игдоржа уже развлекали две юные рабыни – одна пела, а другая играла на чем-то вроде лютни. Ремезов улыбнулся:
– Вижу, тут у вас весело!
– А, друг! Все хорошо?
– Просто великолепно!
– Вот за это и выпьем. Садись же скорее, садись.
Как показалось Павлу, гостеприимнейший пройдоха Ильчит-караим отсутствовал как-то уж слишком долго – верно, не так-то просто оказалось устроить все дела. Когда купец явился на судно, гости уже успели хорошо выпить, поспать и снова выпить, а неугомонный Бару с любопытством облазал все судно, время от времени восхищенно цокая языком. Ремезов даже посмеялся – тоже еще нашелся юнга!
– Капитан, капитан, улыбнитесь…
– Какая веселая песня, – храпевший на кошме Игдорж приоткрыл левый глаз. – Что-то раньше ты такую не пел.
– Спою еще, – ухмыльнулся боярин. – Лишь бы сладилось все, лишь бы!
Появившийся, наконец, торговец вначале долго и витиевато извинялся за то, что заставил столь почтенных гостей ждать, потом осведомился – понравились ли любезнейшим господам песни и девушки, и только после этого перешел непосредственно к делу:
– Одному человеку пройти к славному Субэдею можно. Надо только сказать нукерам, что явился от кераита Яглыка-камчи, тот всегда посылает старому господину вестников по разным делам.
– Угу, угу, – понятливо закивал Павел. – Вестник от Яглыка-камчи, кераита.
Ильчит-караим хитро прищурился:
– Только, когда обман вскроется…
– А вот с этим я уж сам разберусь, уважаемый, – твердо заявил Ремезов. – О том уж не беспокойся.
– Якши, – погасив хитрые глазки, кивнул торговец. – Тогда будь завтра с утра у моего строящегося дома, это…
– Я знаю, где.
– Там увидишь людей, воинов, они о тебе будут знать – с ними и поедешь.

Ильчит-караим, несмотря на всю свою сомнительную славу пройдохи, а, может быть, и благодаря этому, не обманул – завидев подъехавшего боярина, толпившиеся у ворот строящегося дома воины вскочили на коней, старший – могучий усач в сверкающих на солнце доспехах из полированной кожи – спросил у Павла его имя, и, удовлетворенно кивнув, махнул рукой – поезжай, мол, следом.
Золотя крыши уже построенных зданий, вставало солнце. Утренняя туманная дымка, съеживаясь, сползала к реке, таяла, словно снег под теплыми весенними лучами, радуясь предстоящему погожему дню щебетали в придорожных кустах птицы. С утра еще было не жарко, да и ехать пришлось не так уж и долго, по прикидкам Ремезова, часа два всего лишь. Он даже не успел опорожнить данный в дорогу Игдоржем турсук с бражкой, как вдруг, впереди, за ивами, показались невысокие шатры, меж которыми, в центре, виднелась ослепительно-белая юрта-гэр, простая, безо всяких узоров и украшений – лишь синий бунчук на высоком, воткнутом в землю шесте. Вокруг гэра дымно горели костры, у полога стояли семеро дюжих нукеров с обнаженными саблями и в сияющих шлемах, рядом, на лугу, паслись кони.
Не доезжая до гэра, спутники Павла спешились и весь остальной путь проделали пешком, вскоре остановившись около казавшихся безмолвными статуями нукеров. В их шлемах и саблях отражалось солнце, а в узких глазах стояла решимость уничтожить любого, дерзнувшего нарушить покой любимого военачальника. Впрочем, вряд ли такой охальник сыскался бы, старого Субэдея уважали не только в Улусе Джучи.
Простояв так около часа и не выказывая – как и все – никакого нетерпения, Ремезов, наконец, заметил, как полог дернулся, и из белой юрты вышел невысокий человечек в скромном синем халате-дэли и черной китайской шапочке с белым шариком на макушке. Обойдя по очереди всех прибывших, человечек что-то негромко спрашивал, подошел и к Павлу:
– Ты – урус? Русский?
– Да. От кераита Яглык-камчи.
– Угу, угу, – китаец (или кто он там был) согласно покивал. – У Яглыка много русских, да. Входи – господин давно ждет от Яглыка вестей! Впрочем, не только от него. У всех спрашивал, спрошу и у тебя – не встречал ли ты по пути киданя Суань Го?
– Такого не знаю, – лениво пожал плечами боярин.
– Жаль… Что же – следуй за мной, русский.

По очереди обойдя вслед за своим провожатым все девять костров, по монгольским поверьям, очищающим от всех дурных мыслей, Ремезов оказался перед белым гэром и, надо сказать, немного заволновался. Как пройдет встреча? Удачно ли? А, может быть, старый полководец разгневается за ложь и просто не станет ничего слушать, сразу велит казнить? Такое тоже могло быть.
– Ну, что ты стоишь, русский? Входи.
Войдя в полутемный шатер, молодой человек далеко не сразу смог разглядеть его хозяина, знаменитого монгольского полководца, военного гения, которому были многим обязан еще Чингисхан, не говоря уже о Бату.
– На колени, – едва слышно прошептал за спиною китаец. – Опустись на колени, русский.
Ремезов поспешно исполнил установленный церемониал, тем временем и глаза немного отошли от света…
Присмотревшись, Павел едва не ахнул – перед ним сидел Будда! Мертвенно-желтоватое, без всякого выраженья, лицо с небольшой седоватой бородкою и узкими щелочками-глазами, выглядывающие из широких рукавов дэли высохшие старческие руки…
– Уйди, Сыма Хань, – открыв глаза, полководец махнул рукой китайцу, и тот неслышно скрылся.
– Теперь – говори, – Субэдей обратился к Ремезову по-тюркски. – Что важного хотел передать мне славный Яглык-камчи?
– Не знаю, что хотел тебе передать Яглык-камчи, уважаемый, а вот мой нойон Ирчембе-оглан кое-что хотел у тебя спросить, и ты, может быть, ответишь.
Боярин поспешно протянул военачальнику врученный Ирчембе перстень с красным, похожим на глаз оборотня, камнем:
– На словах мой нойон велел передать…
Тут Павел встретился с Субэдеем взглядом и вдруг ощутил нечто такое, чего давно уже не ощущал! Как тогда, в случае с парижским студентом Марселем или с комсомольцем Вадиком… Резонанс! Ну, правильно, они ж с Субэдеем на одной волне!
Ремезов словно бы провалился в пропасть, резко ощутив себя стариком, пусть даже и еще и полным жизненных сил, насколько это вообще возможно для старого и потрепанного жизнью человека, каким был сейчас Субэдей-багатур. Интриги, завистники… и полное отсутствие покоя, которого так хотелось, но, увы… Суань Го… Что же не идет Суань Го? Он должен явиться с важным докладом, и вот… Может, киданя задержала стража? Так ведь еще вчера приказал пропустить Суань Го без всякой очереди…
Чья-то тень возникла у полога:
– Прибыл Суань Го, господин.
– Пусть войдет!
Наверное, это распорядился еще сам Субэдей, а не Павел… А вот теперь… Теперь Ремезов оказался в теле старого монгольского военачальника точно так же, как в случае с Марселем и Вадиком. Его же собственное тело вдруг обмякло, повалилось без сил на кошму, и Павел ощутил страх – а вдруг? Вдруг он навечно останется этим, пусть и влиятельным, стариком, которому отпущено не так уж и много. И что тогда?
Впрочем, думать уже было некогда – в гэр на коленях вползал кидань Суань Го! Ух… вражина!
– Я должен, господин мой, говорить с тобой с глазу на глаз.
– Сыма Хань, выйди!
Что-то прошуршало у полога.
– Говори, Суань Го!
– О, вещь важная…
Кидань подполз на коленях как можно ближе к Субэдею, вдруг вскочив на ноги, бросился на полководца, накинув ему на шею быстро снятый с пояса желтый шелковый шнур с большими аляповатыми кистями.
Захрипев, Ремезов поначалу не понял – это… это что же такое делается-то, а? Ведь Суань Го – трус – и вдруг решился на политическое убийство! Он что, самоубийца или круглый идиот?
Ах ты ж… Воздуха! Воздуха!
Изловчившись, Ремезов ударил по шее киданя ребрами ладоней, ловко вышло, только, увы, в теле старого Субэдея осталось не так уж много сил. Все же это на миг ошарашило убийцу, и тот ослабил хватку… Не теряя времени, Павел схватил первое, что попалось под руку – кувшин, – огрев им киданя по голове. Суань Го сверкнул глазами… что-то странное было в его взгляде… Рубиновые, багровые звезды!!! Так вот в чем дело, никакой он не самоубийца, а… Зомби! Чистейший зомби… А сил-то у старика мало… Значит, надо…
Прикрыв глаза, Ремезов почувствовал, как улетает куда-то, и тотчас же ощутил себя лежащим на кошме… Резко вскочил, пожалев об отобранной стражею сабле. Что ж, тут и без сабли много чего было – вот еще один кувшин, вполне подходящий…
Бамм!!!
Кувшин разбился о голову убийцы, и тот обмяк, как брошенный нерадивым носильщиком куль с мукою. Ремезов бросился к старику… Субэдей еще дышал… Ну, открой же глаза! Очнись же!
Резонанс… Одна волна. И словно приказ – очнись!
Полководец распахнул глаза:
– Кто ты?!
– Меня прислал Ирчембе-оглан, твой старый соратник… А этот, – Павел кивнул на недвижно лежащего ничком киданя. – Суань Го явился тебя убить.
– Я помню, – потерев красный рубец на шее, слабо прошептал Субэдей. – Ты только что спас мне жизнь. Как твое имя?
– Павел Петрович Ремезов, кандидат физико-тех… Боярин.
– И отныне – нойон. Что хотел спросить мой верный Ирчембе?
Внимательно выслушав посланца, великий полководец неожиданно хмыкнул и поведал, что ему нечего сказать Ирчембе. С кем быть, за кого идти – за Бату или за Гуюка, – Субэдею оказалось абсолютнейше все равно.
– Передай своему нойону – пусть поступает, как ему велит совесть. Но он должен обязательно явиться на курултай – и там пусть служит тому, кого выберут… или остается с Бату.
От такой беседы Павел внезапно ощутил себя потерянным – что же, выходит, он совершенно зря проделал столь долгий и трудный путь? И Ирчембе-оглан отправил его совершенно зря?
– Однако не думай, боярин, что ты явился напрасно: у меня есть много чего сказать Ирчембе – ты передашь мое слово, ты верен. Хм… – Субэдей покосился на стонущего киданя. – Этот человек, похоже, безумец. Я велю пытать его…
Тело Суань Го вдруг выгнулось, как тугой натянутый лук, изо рта густо пошла желтая пена, а в глазах вновь вспыхнули багровые звезды… вспыхнули и погасли навек.
– Он умер, – военачальник щелчком пальцев позвал в гэр секретаря и слуг. – Убрать это. Отдайте тело собакам. Да! И принесите вина! Ты знаешь, боярин Павел, какое вкусное вино было в том кувшине, что ты так неосторожно разбил о голову этого негодяя Суань Го? Вкусней не бывает. Голова предателя такого вина просто не стоит, поверь! Хорошо, у меня есть еще запасец… уж так и быть – тебя угощу.

Глава 13
Человек ниоткуда

Лето – осень 1244 г. Улус Джучи 

В урочище снова пылали костры, их сизый дым, стелясь, полз меж кустарниками, подобно кольцам гигантской змеи, ядовитой гадины, несущей гибель всему живому. Шаман Бурухчи Гаир поплотней запахнул халат и посмотрел в небо – высокое и светло-синее, с белыми полупрозрачными облаками, подсвеченными клонившимся к закату солнцем. До ночи еще оставалось не так уж и мало времени, но шаман уже не мог терпеть: посидев немного на старом пне, вскочил, резким жестом подозвав слугу – атлета с маленькой головой, несуразной при столь большом теле.
Без слов понимая своего хозяина, слуга проворно снял с костра котелок с закипающим варевом, судя по запаху – исключительно мерзким… впрочем, Бурухчи Гаир выпил его, не кривясь.
Выпил. Посидел… И вдруг повалился навзничь, прямо на заранее постеленную кошму. О, колдун знал, что делал! Он чувствовал, давно уже чувствовал того, кто может лишить его силы, человека из далекого далека, из ниоткуда. Опасный чужак… Он явился… И его нужно было убить! Однако Бурухчи Гаир понимал – это не такое простое дело, обычные средства тут никак не годились, ведь надо было не просто убить, но и отнять у пришельца душу! А это можно было сделать во сне… во снах… куда и отправился сейчас шаман, одурманенный колдовским варевом и жаждой крови.
Лежащее на кошме мускулистое тело жреца вытянулось, став неожиданно длинным, похожее на обтянутый кожей череп, лицо, желтое, с узкими щелочками-очами, казалось недвижным… именно что казалось: вот брезгливо дернулась нижняя губа, вот – испуганно – веко. Что такое увидел шаман в своих снах? Что его испугало? Да и было ли в этом мире хоть что-то, что могло бы его напугать? В этом мире – нет, не было. Но в другом… в иных, непохожих, мирах… Бурухчи Гаир мог действовать и там, через людей чем-то с ним схожих – может быть, злобой, или ненавистью, или жаждой мести – у каждого было что-то свое, на что жрец мог ловить, как опытный рыбак ловит на обычную удочку крупную и сильную рыбу. Он не мог подменить своими мыслями сознание других людей, живущих в другом мире, абсолютно не похожем на этот, привычный всем, мир воинов, ханов и крови. В иных мирах, во снах, шаман мог лишь вызывать эмоции, чувства и… направлять. Незаметно, поначалу неосознанно, но постепенно – все сильнее и сильнее. Раздувать зависть и злобу, и, как опытный садовник, взращивать семена ненависти – в этом Бурухчи Гаир был великий мастер! Пусть эти… иные, что – совсем случайно, а, может быть, и нет – попали в его сети, пусть они сделают все, чтоб тот, человек ниоткуда, умер! Если он умрет во сне – умрет и его душа, прятавшаяся в двух телах… шаман знал – в каких. Осталось лишь направить ненависть… Не простое, но и не очень сложное дело.
Щека шамана дернулась, словно бы на нее села невидимая муха или оса. Тонкие губы жреца скривились в довольной ухмылке… Нашел! Бурухчи Гаир нашел тех, кто должен был стать орудием в его ловких руках… точнее – в мыслях.

Черные мысли жреца ворвались в голову мелкого политического спекулянта Рене, неудачника и прожектера… Ему вдруг приснилась Полетт! Как они целовались, как ехали вместе на красном мопеде – Полетт сидела на багажнике, обнимая и крепко прижимаясь к Рене. Ах, какое это было чувство! Юноша улыбался во сне, ворочаясь на узенькой койке тесной муниципальной квартирки в Иври – ну, надо же, какой сон! Какой чудесный сон, хорошо бы, чтоб он подольше не кончался… или – вдруг стал реальностью, жизнью? Что-то вспыхнуло в мозгу – словно там разорвалась бомба! А почему бы и нет? Что мешает? Что? Вернее – кто… Рене прекрасно знал – кто. Тот, кто ударил его камнем тогда, в Живерни. Проклятый студентишка! Что ж, тогда ему повезло, просто повезло, а вот посмотрим, что будет ныне! У марокканца Масли, что жил в соседнем подъезде, кажется, имелся браунинг. Небольшой, вполне подходящий – он им и хвастал… может быть, даст?
А не даст, так продаст… Однако откуда деньги? Так и не нужно никаких денег! Масли же уехал в Мелон, к дяде, что ли… Не может же быть, чтоб он решился прихватить пистолет с собой, наверняка – спрятал. Хотя… что ему прятать-то, коли он один в своей каморке живет? Там, если подставить лестницу и осторожно выдавить стекло…
Рене резко встрепенулся, и, вскочив с койки, принялся быстро одеваться. На губах его играла радостная улыбка, а в глазах… в глазах сверкали багровые звезды, звезды далекого шамана по имени Бурухчи Гаир. Он теперь и был истинным хозяином всех действий Рене. На какое-то время.

Комсорг Миша Фунтиков тоже спал и видел такие сны, от которых покраснел бы и запойный колхозный конюх. А Миша не краснел – ему нравилось. И давно нравилась Полинка, сильно, до жима в паху… ах, как он бы ее… и во сне – это и делал.
А когда проснулся, бросил взгляд на будильник, освещенный заглядывающей в окно луной. До утра было еще далеко, но спать не хотелось, а хотелось всего того, что он только что видел во сне. Прижать к себе Полинку, сорвать с нее блузку, иль платье – без разницы, все равно. А потом…
Спустив босые ноги на крашеный пол, комсорг сладострастно ухмыльнулся и погрустнел. Все это, конечно, мечты. Мечтания. А как бы хотелось, чтоб Полинка сама… В конце-то концов, они же с ней целовались! Пусть давно – в детском саду, на утреннике – но ведь было, было! И Полина, конечно же, могла бы полюбить и его, Мишу Фунтикова, почему бы не полюбить? А потому! Все из-за этого подлого негодяя Вадьки! Вот уж гад-то… а какой подлый тип… политически неграмотный, нестойкий. И как только Полинка может встречаться с ним? Вот, если б его не было… Не было… не было. Тогда бы девчонка, уж конечно же, не отвергла бы Мишины ухаживания. Не отвергла бы! И тогда б было все, как во сне!
Вот тут Фунтиков покраснел – не от стыда, от вожделения. И пропала, делась куда-то вдруг, вся политграмота, осталось лишь одно либидо, и мысль в голове – только одна… и трясущиеся руки, и тонкая ниточка слюны из уголка губ, и в глазах – багровое пламя ненависти.
Словно кто-то приказывал – (кто-то?) – действуй! Действуй – и обретешь всё. Заманить к омуту, на кручу – придумать, как – а там… там никто не увидит. И не узнает никто никогда. А Полинка… Полинка… С ней – с ней и с Мишей – будет все, как во сне.

Жарко горели костры, окутывая урочище синим дымом, растянувшийся на кошме шаман улыбался во сне, и столь же довольно улыбались в далеком далеке еще двое – Миша Фунтиков и Рене.

Марсель встретился с Полетт на площади Данфер Рошро, около своего дома. Там же, рядом, и пообедали – в ресторанчике на улице Да Гер. Пока ели, Марселю вдруг показалось… нет, именно показалось…
– Ты что, милый? Луковым супом объелся? А говорил, что любишь.
Тряхнув челкой, девушка с усмешкой посмотрела на своего кавалера, и тот улыбнулся в ответ:
– Нет, не подавился. Так, чертовщина всякая кажется… будто бы красный мопед.
– Думаешь, снова этот придурок Рене? Его, кажется, отпустили на поруки. Неблагополучная семья, тяжелое детство и все такое прочее.
– Думаю, «левые» дружки помогли, – хмыкнув, молодой человек поднял бокал с красным вином. – За тебя!
Полетт моргнула:
– Ну, и за тебя тоже. Чин-чин.
Оба выпили, поцеловались…

Покинув кочевье Субэдей-багатура, Ремезов направил коня вдоль реки прямо к Сараю – там, на постоялом дворе одноглазого Харама, его ожидали друзья – Игдорж и Бару, а также их слуги и воины. Хороший был нынче у него конь – пегий, резвый – звался – Каймык – настоящий боевой жеребец, подарок Игдоржа. Такой конь – в битве подмога, копытами врагов разить может не хуже, чем сам боярин – саблею. Только свистни, да крикни – Каймак!
Господи… Еще пара-тройка ночей в кочевье, и с попутным караваном в обратный путь. Наконец-то прижать к себе любимую супругу! Ах, Полина, Полина… Павел вздохнул и улыбнулся – скоро уже, скоро. Как там дома? Все ли подобру-поздорову? Эх, быстрей бы добраться – порученье-то выполнено. Слава богу, сладилось все. А супружница уже скоро должна родить. Этой осенью, в сентябре… к концу ближе. Интересно, кого? Да не все ли равно, лишь бы здоровенький был ребеночек.
Молодой человек прикрыл глаза, представляя себе, какая у них с Полинкою выйдет встреча, так, с закрытыми глазами, и ехал, дав волю коню, и постепенно сам не заметил, как задремал.
А, задремав, почувствовал чью-то лютую злобу! И увидел… увидел перед собою Полину… Полетт. Родное лицо, темные локоны. Джинсовый, расстегнутый почти до половины груди, жакет, бокал красного вина в руке…
– Что с тобой, Марсель? Ты что так смотришь? Нет, все-таки – это луковый суп.
Марсель (Павел!) опустил глаза – он только что видел всё. Как всё – вот прямо сейчас, через пару секунд, будет. Как, выехав из-за угла, резко притормозит красный мопед с нелепой фигурой в старых вельветовых клешах. Как вытянется рука, как треснет, разобьется стекло, как… Нет, полета пули Павел не видел – просто знал, что для Марселя наступит вдруг резкая темнота. И всё. А что будет дальше, Павел не знал – потому что никакого «дальше» для его «аватара» не было, а было – оставалось – лишь пару секунд. Пару секунд жизни.
А Полетт сидела напротив и, если пуля не попадет в парня, то…
Бросив бокал, Марсель выпрямился, словно пружина, и, схватив подружку за руку, вместе с ней бросился на пол…
А не было никакого мопеда! Никто не стрелял. Лишь официанты, прибежав на шум, переговаривались удивленно… да еще хохотала Полетт. Именно хохотала – вот так вот, лежа на спине, у перевернутого столика, на полу с разбившимися бокалами, тарелками, остатками пищи.
Придя в себя, молодой человек помог подружке подняться, потом сконфуженно взглянул на официантов.
– С вами все в порядке, месье?
– Я за все заплачу, извините.
Ой, как паршиво Марсель себя в этот момент чувствовал! Прямо как-то по-дурацки… Правда – лучше уж выглядеть дураком, чем быть хладным трупом. Павел вовсе не считал, что поступил как-то несуразно – всякое могло быть. Ну, не случилось – но ведь могло бы!
– С вами такое часто бывает, месье? Может быть, вызвать медиков?
– Ой, не нужно медиков, – счистив с рукава остатки крема, в беседу вступила Полетт. – Он просто хотел меня поцеловать… так вот неудачно.
– Просто поцеловать?!
– Ну, вы уж извините за разгром. Мы заплатим, вы вставьте в счет.
– Вот, пожалуйста… Всего лишь два бокала и тарелки, – старший официант – дородный мужчина в белоснежном фартуке и черной рубашке – неожиданно улыбнулся. – Приходите к нам еще, господа. И… – вот вам подарок… – Он протянул Марселю бутылку. – Это бордо сорок восьмого года. Уверяю вас, потрясающая вещь!
– Но… – влюбленные изумленно переглянулись.
– Берите, берите… Вам – от заведения. Как самым страстным посетителям. Это ж надо – какой поцелуй! В нем и страсть, и брызги вина, и осколки. Потрясающе, господа!

Желто-красные листья кленов, кружась, падали вниз, усыпая узкую аллею шуршащим осенним ковром. Светло-голубое, с тонкими прожилками прозрачно-белых облаков, небо казалось все еще летним, высоким, залитым ярким веселым солнышком. Впрочем, хоть дни и стояли теплые, прошли уже и первые заморозки, а по утрам на траве частенько серебрился иней.
Кленовая аллея, проходя по берегу реки, по самой круче, упиралась в штабель серых от времени бревен, сложенных лет пять тому назад, а то и больше – по обеим сторонам от штабеля уже протянулись, огибая его, кривенькие, хорошо утоптанные тропки. Здесь, не так и далеко от домов, все же было достаточно укромное место, причем очень красивое, особенно сейчас, осенью – клены, круча – высоченный обрыв в речной омут, – а за рекой была хорошо видна живописно расположенная деревенька со старой, ныне давно уже закрытой, церковью и молочной фермой. На том берегу паслись на заливном лугу коровы, и присевший под кустом жимолости пастух в старом ватнике, воровато оглядываясь, прикладывался к бутылке.
Поудобней примостившись на бревне, Вадим улыбнулся – и что это пастух назад-то оглядывается, на ферму? Не увидеть его оттуда никак, деревья, кусты мешают, а вот с этого берега пьяница-то как на ладони, вот чего надо бояться. Хотя… с чего бы этому мужику опасаться чужих? Ему своих надобно опасаться – бригадира, председателя…
Ну, где же Полинка? Давно уже обещала прийти и вот… Расстегнув пиджак, юноша, щурясь, посмотрел на солнце – ну да, часа три уже есть, наверное, если не все четыре.
Пожав плечами, он вытащил из кармана записку – маленький клочок бумаги, вырванный из школьной тетрадки… тетрадки не из дешевых – бумага плотная, в косую линейку – Полина именно такие любила. А написала – печатными буквами – вот конспираторша! Бывало, бывало, находило на нее такое – мол, чтоб никто не догадался, не подсмотрел… А что? Тот же противный Фунтиков, вот ведь черт – все время подглядывал. Или это случайно так получалось? Да какое случайно – в Полинку-то он еще в детском саду втюрился, уж Вадик-то это помнил.
Молодой человек оглянулся – показалось, будто позади, за штабелем, послышались вдруг чьи-то крадущиеся шаги. Нет, вроде бы никого. Показалось. А вообще, место здесь хорошее, безлюдное – осенью сюда вряд ли кто придет. Да и красотища, и… и целоваться можно спокойно, никто не увидит. Может, Полинка не зря столь укромный уголок выбрала? Ой, не зря… Еще и записку печатными буквами написала, вложила незаметно в портфель, будто он, Вадим, не догадался бы – от кого. «Жду тебя в три часа на круче у штабеля» – ну, кто еще мог такое написать? Ясно, кто. И где только эту девчонку носит? Должна б скоро прийти…
Выглянувшее из-за облачка солнце пригревало там жарко, что юноша, распахнув пиджак, откинулся спиною на бревна, прикрыв от солнца глаза, да и сам не заметил, как задремал…
А позади, за штабелем, делал свое черное дело так и незамеченный Фунтиков. О, он долго готовился, почти весь вчерашний вечер – явился с ножовкой, что-то пилил, подкладывал клинья… Теперь оставалось только вышибить брусок, и… И вся эта бревенчатая гора, подскакивая на ухабах, неудержимой лавою покатится по круче вниз, к обрыву! Тяжелые бревна неизбежно сомнут, переломают кости столь неосторожно задремавшему парню, увлекут с собой в омут – и никто ничего не узнает. Никогда. Даже труп вряд ли найдут, а впрочем, даже если и найдут – при чем здесь комсорг Фунтиков? Осмотрительней надо быть, когда по бережку крутому гуляешь или вот, на старых штабелях спишь.
И Полинка совсем скоро станет свободной! И…
Ухмыльнувшись, Фунтиков подобрал заранее припасенную палку и с силой вышиб из-под бревна брусок. Что-то хрустнуло, загудело… И старый штабель, с виду казавшийся столь же несокрушимым, как седые пирамиды Египта, вдруг рассыпался и с гулом покатился по круче… А Вадик… Вадик лишь слабо вскрикнул… и затих. Окровавленное тело его, увлеченное бревнами, упало в омут…
А потом стало темно. Навечно.

Ремезов в ужасе распахнул глаза и едва не свалился с коня – слишком уж резко дернулся. Да что ж это такое-то? Опять кого-то убивают, да еще так подло! Не там, так здесь, не во Франции, так в СССР. Ну, комсорг, черт гунявый – сообразительный малый оказался, что и говорить, как и догадался-то? Или… это не совсем он? Кто-то… Кто? Нет уж, врешь, не выйдет по-твоему никогда, не выйдет!
Сжав зубы, Павел смежил веки… Нет уж!
Мысли его, его сознание ворвалось в дремлющий мозг Вадима – парнишка, вздрогнув, проснулся и, сам еще не понимая, зачем, проворно спрыгнул со штабеля… как раз в тот момент, когда бревна уже начинали катиться к обрыву! Ох, как задрожала земля! И все вокруг затряслось, загудело, а от реки, с омута послышалась канонада – бух!!! Бух!!! Бух!!! Как будто стреляли тяжелые пушки!
Юноша смотрел на все это, словно завороженный, и даже не мог представить – что было бы с ним? Если б он не проснулся бы ни с того ни с сего, а продолжал бы расслабленно дремать… Ужас!
Таившийся за кленами Фунтиков дрожал, как осиновый лист, зубы его стучали, а сиявшее в глазах багровое пламя вдруг как-то быстро угасло. Тотчас же унялась и дрожь, и пришедший в себя комсорг удивленно огляделся, недоумевая – а как же его занесло на это аллею, и, главное – зачем? Наверное, просто гулял, думал о своем, и вот как-то незаметно пришел… Тут еще штабель был, бревна – интересно, куда делись? Ого!!! Миша резко насторожился, увидев за деревьями своего старого недруга Вадима. Этот-то что еще здесь делает? Тоже гуляет? Или. Скорее, Полинку свою ждет… Ну и пусть ждет. Черт с ней, с Полинкою, тоже еще, цаца – будто других девок нет. Есть, да еще и покрасивее. Ему, Мише, вообще-то всегда беленькие нравились, блондинки, а эта… эта – только в детском саду. Так что черт с ними, с обоими – любовнички, мать их…
Грязно выругавшись, комсорг усмехнулся и, на всякий случай стараясь не попадаться на глаза Вадику, быстро зашагал прочь.

Черный шаман Бурухчи Гаир с воем вскочил на ноги. Кто осмелился помешать ему! Кто-то вторгся в его видения, в его сны. О, колдун прекрасно знал – кто. Все тот же – тот, кому было глубоко плевать на все его шаманские причиндалы, пришелец из далекого далека, человек ниоткуда. Он не дает уничтожить свою душу – так, что ж – придется сначала убить его здесь, а уж потом спокойно доделать дело.
Все девять костров, догорев, угрюмо сверкали синими углями. Сорвав висевший на толстом суку саадак с острыми, пропитанными змеиным ядом стрелами и тугим боевым луком, Бурухчи Гаир прицепил к поясу саблю и свистом подозвал корня. Следовало спешить, момент сейчас был уж больно удобный – можно перехватить недруга по дороге, одного. Шаман прекрасно знал, где находится пришелец – прикормленный купчишка Ильчит-караим не поленился, доложил. И получил изрядно. Пусть. За дело не жаль серебра.
Ну, а теперь… Теперь очень скоро с чужаком будет покончено! Бурухчи Гаир хлестнул коня плетью. Из кочевья Субэдея в Сарай ведет лишь одна хорошо наезженная дорога, о прочих тропках враг вряд ли осведомлен. И едет он один – шаман хорошо знал, что все его посланцы, в том числе и хитрый кидать Суань Го, не выполнили свои миссии. Значит, Субэдей уцелел. А пришелец смог с ним встретиться и как раз теперь возвращается обратно в Сарай, к своему приятелю, пьянице Игдоржу Даурэну – о нем тоже доложил исполнительный и алчный Ильчит-караим. Что ж… Еще посмотрим, чья возьмет! Трепещи, гнусный чужак, уже очень скоро накроет тебя черное покрывало забвения, тлена и смерти. И тогда… О, тогда ничто не помешает шаману добиться, наконец, своего – взять власть в Западном улусе… хотя бы для начала, а уж потом…
Бурухчи Гаир гнал коня, на тонких губах его играла зловещая усмешка, а худое лицо походило на мертвый, обтянутый коричневой кожей, череп. Издалека казалось – это скачет сама смерть!

До Сарая осталось уже совсем немного, когда Ремезов вдруг почувствовал, что впереди что-то не так. Да, Павел ехал, погруженный в свои мысли, однако он все же был опытным воином, чтоб не оставить без внимания явные признаки засады, быть может, и незаметные какому-нибудь плотнику, купцу или вельможе – но только не предводителю боевой дружины! Тренированный взгляд боярина словно бы сам собой подмечал все, что можно было бы счесть потенциальной угрозой – почему-то вдруг перестали петь птицы – с чего бы? И всю дорогу мелькавший впереди рыжий хвост лисы вдруг вильнул, резко сместился в сторону – тоже не просто так. Хитрое животное определенно что-то смутило.
Боярин прищурился – выбирая наилучшее место для возможной засады. Ну, конечно – вон там, ближе к реке, в орешнике. Не в траве же сидеть – видно! Однако и в орешнике – далековато для нападения… если только достать стрелой, любой всадник здесь как на ладони.
Стрелой…
Недолго думая, Павел вытащил правую ногу из стремени, изображая падение… так, на всякий случай – ничуть не страшно показаться перед самим собой дураком. Просто свесился с крупа. Упал… И тотчас же услышал, как над седлом просвистела стрела! Ага! Не зря, значит, опасался-таки.
Боярин недвижно замер в траве, притворился мертвым – это была сейчас единственная возможность уцелеть, мало того – разобраться с этим неведомым пока что стрелком. Или стрелками. Там видно будет.
Молодой человек заранее приготовил нож, положил поудобнее саблю. И ждал. Терпеливо, как ждет поклевку вышедший на утренней зорьке рыбак.
Поначалу все было спокойно, однако где-то сосем рядом вдруг вспорхнул в небо жаворонок, закружил, запищал тревожно – видать, кто-то согнал с седла. Кто-то шел! Пригнувшись, прячась в высокой траве. Шел проверить или обобрать, а, скорее – и то, и другое. Опытный – знает, что всадника легко заметить и поразить стрелой. Что ж, иди… иди же.
Пегий конь Ремезова – подарок Игдоржа – вдруг заржал, прянул ушами – кого-то почувствовал, да Павел и сам уже услышал осторожные шаги… И тотчас же метнул на звук нож! Конь резво ускакал в степь – выдрессированный, умный – не подставлялся под стрелы.
Что-то звякнуло – вражина ловко отбил саблей брошенный нож.
Боярин резко вскочил на ноги: не дать врагам опомниться, пустить в ход луки. Разбойников – или кого там еще – просто не могло быть много, иначе б они напали в открытую – на одного-то, милое дело!
Один! Враг оказался один. Мускулистый, сильный, в наброшенной на голое тело овчине и войлочной шапке, с ожерельем из высушенных змеиных голов и лицом, напоминавшим обтянутый кожей череп. Точно, как на знаменитой гравюре Дюрера! Этакий «господин Смерть». Тонкие губы кривились в злобной ухмылке, в правой руке горела на солнце обнаженная сабля, а в глазах… в глазах пылали багровые звезды!
Ремезов усмехнулся: снова зомби? Или, наконец, сам хозяин?
Дальше он не успел подумать! Завизжав, как резаный поросенок, «господин Смерть» бросился на Павла с такой дикой неистовостью, с какой в десятибалльный шторм бросаются на прибрежные скалы белые от злобно шипящей пены волны. Обрушив на боярина целый град ударов, враг что-то кричал, плевался, сверкая багровыми звездами – глазами – колдовал, что ли?
– Тенгри-и-и-и!!! У-у-у-у! У-у-у-у! Тенгри! Сгинь, пропади, чужак!
Павел не сгинул и никуда не пропал – что ему эти дурацкие кривляния? Если чего он сейчас и опасался, так это вражеской сабли, которой соперник, надо отдать ему должное, управлялся блестяще. Видать, был когда-то воином или – что вернее – участвовал во многих походах, может даже, с тем же Субэдеем…
Удар!
Ох, какая силища чувствовалась в мускулистой руке врага! Ремезов едва успел увернуться, отбить. А «господин Смерть» вдруг резко замолк, перестал выкрикивать заклинания, словно бы догадался, понял, что против Павла действенна лишь острая сабля. Ей и действовал – удар! Удар! Удар!
Заболотский боярин, хоть и был опытным воином, все ж вынужден был уйти в глухую оборону – настолько всесокрушающим оказался натиск врага! Что-то невероятное – словно мчащийся под уклон товарняк.
В-вухх!!!
Опять едва уклонился… Ага – а вот теперь тебе! Н-на!!!
Соперник среагировал мгновенно, отбив улар с такой силой, что клинок Ремезова едва не улетел в траву. Павел закусил губу, действовал чрезвычайно осторожно, смотрел как бы сквозь соперника, предугадывая его выпады… вернее, пытался предугадать, этот бой вовсе не походил на обычные, прежде всего тем, что противник оказался непредсказуемым. Мухоморов, что ли, объелся? Если они тут растут.
Удар! Звон! Отбив… Снова натиск. Да когда ты утомишься-то? И вправду – зелье? Судя по непредсказуемой манере – да.
Павел спрятал улыбку – что ж! Ничего не остается, как противопоставить бешеному тупому напору холодный и расчетливый ум.
Удар! Отбив… уклон… Выпад! Ах ты ж…
Драться с товарным поездом вообще-то чревато… В сердце Ремезова не двести лошадиных сил. И одной не наберется… хотя – есть ведь одна. Боевой конь – это не тягловая кляча. А ну-ка…
Словно бы уступая натиску, боярин отскочил влево… вот снова, парировав удар, сделав несколько шажков, стараясь теперь смотреть врагу прямо в глаза… в багровые, пылавшие неистовой ненавистью очи!
Только бы не дога…
Удар! Удар! В-вуххх!!!
Ах ты ж, мельница поганая! Раскровянил все ж таки руку… Ла-адно.
Лицо «господина Смерть» уже сияло будущим торжеством, в свирепом взоре сквозила буйная радость – еще бы, соперник явно устал, притомился, еще чуть-чуть, и…
Выбрав момент, Павел вдруг громко свистнул – подозвал лошадь. И верный конь, заржав, выскочил из кустов, взвился на дыбы, ударив врага копытами!
Вот этого не смог бы выдержать ни один богатырь, даже самый былинный! «Господин Смерть» просто отлетел в траву, и опытный Ремезов, немедленно подскочив, поразил клинком его злобное сердце! И так… чтоб больше не встал. Никогда. Нечего перед схваткой мухоморами объедаться – нехорошо это, не по-спортивному – допинг!
Спокойное светло-синее небо сияло над степью, налетевший от реки ветерок изумрудно-золотистыми волнами шевелил травы. Пахло горькой полынью, сладковатым клевером и еще чем-то кислым… Щавель! Павел наклонился, сорвал, пожевал листочек и, скривившись, выплюнул. Как во сне все!

– Что ты все вертишься, милый?
Боярин распахнул глаза:
– Ась? Ты что-то сказала?
– Опять тот черт привиделся? Как ты его называешь – господин Смерть?
Поправив короткую льняную рубашку, Полинка ласково погладила мужа по голове.
– Все никак отойти не можешь?
– С тобой, люба, смогу…
Прошептав, Ремезов приподнялся на ложе, притягивая к себе супругу, руки его скользнули по стройным бедрам женщины, забрались под рубашку…
– Какая нежная у тебя спинка, милая… Ах…
И губы слились в поцелуе. И полетела на пол сброшенная рубашка, и обнаженные тела крепко прижались друг к другу, слились…
Ах, как стонала Полина! Как изгибалась, как закатывала глаза… особенно когда Павел ласкал ее грудь, когда…
Охватившая обоих страсть не спадала долго, почти до утра, оба были ненасытны и словно хотели съесть друг друга… но этот первичный напор быстро уступил место нежности.
– Забыла спросить – тебя зачем Ирчембе звал? – расслабленно улегшись рядом с мужем, прошептала Полина.
– Отъезжает на курултай скоро, – так же тихо ответствовал Ремезов. – Меня за себя оставить хочет – наместником.
– Я почему-то так и подумала. Кого еще-то? Степнякам Ирчембе не доверяет теперь никому. А вот тебе – верит. Это хорошо… И друзья у тебя – верные, помогут с управленьем. Демьянко, Окулко, Микифор с Митохою, Провор…
– Ты еще скажи – Лютик и Светлогор.
– А и скажу! И эти подрастут скоро – помощники. Как и Олисея – недурна дева совсем, замуж бы ее выдать, вот хоть за Демьянку. Сосватаем?
Павел тихонько засмеялся:
– Сосватаем, чего уж?
Юная женщина привстала на локте и, посмотрев на стоявшую у стены колыбельку с мирно сосавшим палец младенцем, шепнула:
– А сынок-то наш спит себе. Богатырь растет, а!
– На тебя похожий. Никитушка.